Пан или пропал

Как ты можешь смотреть на меня и делать вид,

Будто я – кто-то, кого ты никогда не встречала?

(Back to friends - sombr)

***

Струившийся холодный ноябрьский дождь застиг всех врасплох, превращая обычные улицы Манхэттена в унылое море серых зонтов и мрачных лиц. Люди, выскочившие на короткий перерыв, спешили обратно в офисы, ловко маневрируя между лужами, прикрываясь газетами, сумками, случайными картонками — всем, что попадалось под руку. Запах мокрой бумаги и асфальта усиливал ощущение сырости и одиночества. Городской пейзаж заполнился разноцветными куртками доставки еды, курьеры мелькали повсюду, доставляя заказы из уютных ресторанов прямо к дверям квартир. В такой промозглый день никому не хотелось лишний раз покидать тёплый дом и сталкиваться с неумолимым дождем. Белоснежная кошечка, привыкшая гулять в солнечный денёк, осталась вдали от привычного тепла родного подоконника. Шёрстка животного мгновенно намокла, потускнев и свалявшись комочками грязи. Сквозь грязевые разводы прежнюю белизну едва можно было различить. Киса жалобно мяукала, присаживаясь возле дверей какого-нибудь подъезда, отчаянно надеясь попасть внутрь и спрятаться в тепле. Эта картина будничного Нью-Йорка погружала каждого прохожего в особое состояние меланхолии, подчеркивая хрупкость повседневности и эфемерность человеческой суеты. Человек-паук сидел на краю крыши многоэтажного дома, подавшийся настроению города. Голова опустошена, словно сосуд, лишённый содержимого. Мир вокруг стремительно несётся вперёд, поглощенный своими проблемами и целями, а он сидит, погрузившись в собственные мысли. Перед глазами мелькали моменты шестилетней давности. Ярким бликом вернулась первая встреча с миром супергероев, когда он впервые надел костюм и вступил в битву с преступностью, полный юношеского энтузиазма и веры в справедливость. Вспышки прошлого оживали ярко и чётко: дни учёбы в школе, экзамены, прогулки по кампусу, споры с одноклассниками, незабываемый первый поцелуй, первые шаги взрослого пути. Огромная фигура дяди Бэна, мудрого наставника и родителя, появлялась в памяти чаще остальных. Его спокойный голос, внушавший уверенность и надежду, неизменно сопровождался теплом домашней кухни, запахом пирогов и чая. Воспоминания о тетушке Мэй, самой лучшей женщине в его жизни, неизменно наполнялись любовью и печалью. Именно она успокаивала его в самые сложные минуты, ободряла в моменты слабости, держала за руку, когда весь мир обрушивался на плечи юного героя. Одинокий миг был омрачён появлением Наемника — фигуры загадочной и противоречивой, нарушившей привычную гармонию жизни молодого Питера Паркера. Этот человек принес в его жизнь новые ощущения, подарив глубокие чувства, о существовании которых он ранее и не подозревал. Новые горизонты открылись перед героем, вдохновляли и манили его навстречу приключениям и новым испытаниям. Но вместе с новыми впечатлениями пришли раны и обиды. Человек-Паук был зол, он был чертовски зол, также как и подавлен, Уэйд в своей манере выкинул всё накопившееся в лицо, забрал свой костюм со снаряжением и покинул квартиру. Теперь же, сидя на кромке дома, герой просто не представлял, что делать дальше, но оставлять это так он не намерен. Он понимал, что простого возвращения недостаточно — нужно было заставить Уилсона почувствовать себя потерянным, уязвимым и нуждающимся в нём снова. Его сердце разрывалось от боли, недосказанности и непонятного поведения Уэйда. Светящиеся рекламные экраны соседнего здания передавали яркие кадры последних новостей: катастрофы, трагедии, несчастье. Город, казалось, шепчет ему о жестокости мира, вселяя в душу ещё больше разочарования и отчаяние. Ветер игриво шевелил волосы, легкий ночной бриз касался лица, вызывая лёгкое покалывание кожи. Острый край здания царапал спину, подчёркивая физическую реальность положения, которое герой занял добровольно. Внутри него шла внутренняя борьба, разрывающая остатки покоя и гармонии. Словно в замедленной съёмке, мгновения складывались в одну длинную цепочку воспоминаний, увековеченных на краях сознания, рисуя картину вчерашних побед и поражений. Где же та точка отсчета, с которой началась его нынешняя трагедия? Что стало причиной разрушения некогда прекрасной реальности? Вопросы, кружившиеся в его голове вихрем, разбились о ледяное уведомление от Карен. Перестрелка. Адреналин, горький и знакомый, выжег всю рефлексию дотла. Внутренняя борьба смолкла, уступив место кристально ясной цели. — Проложи маршрут, — его голос прозвучал чужим, низким и без колебаний. Он оттолкнулся от грубого парапета крыши, и на мгновение ветер, превратился в ревущий поток, забирающий дыхание. Полет был яростью, сокрушительным падением, прерванным резким рывком паутины, в этот момент он отдавал всего себя, пытаюсь выкинуть все свои чувства в этот полёт. Он летел над ночным городом, как призрак, как тень, которую он сам из себя сделал. Огни растягивались в сверкающие линии, а эхо выстрелов становилось все громче, превращаясь в оглушительную какофонию звуков. Приземление было стремительным и беззвучным. Силуэт, оторвавшийся от ночного неба, слился с гранями заброшенного склада, куда его привела Карен. Воздух был густ от запаха пыли, машинного масла и едкой серной пороховой гари. Трое против одного. Один полицейский, молодой, с перекошенным от ужаса лицом, прижавшийся к ржавому мусорному баку и ведущий беспорядочную, отчаянную стрельбу. Пули звонко отскакивали от бетона, не достигая цели. Питер действовал на опережение, как разряженная молния, ищущая землю. Мысли о разрыве, о ядовитых словах Уэйда, о боли, пронзившей сердце острее любого клинка — все это было сожжено дотла в горниле адреналина. Его разум отступил, уступив место чистому, необузданному инстинкту. Он не думал — он реагировал. Вся его душевная боль, все клокотавшее внутри бешенство нашли себе выход в этой слепой, яростной скорости. Он был на автопилоте, доведенном до предела, до опасной грани, где любая ошибка становилась фатальной. Сгусток паутины, белый и липкий, со свистом рассек воздух и с идеальной, бездушной точностью вырвал пистолет из рук первого наемника, намертво приклеив оружие к кирпичной стене. Тот замер в нелепой позе, с пустыми, разжатыми пальцами, не успев понять, что произошло. Питер уже не смотрел на него. Он был тенью, вихрем, неосязаемой угрозой. Второй бандит, более крупный, с автоматом на перевесе, только начал разворачиваться в его сторону. Но Питер уже был там. Он не побежал — он исчез с одного места и материализовался на другом, сократив пространство одним мощным, сокрушительным прыжком. Резкое, отработанное до автоматизма движение, использующее инерцию и вес самого громилы против него. Питер рванул его за плечо, и массивное тело, словно тряпичная кукла, взмыло в воздух, беспомощно и нелепо, чтобы с глухим, костным стуком врезаться в кирпичную стену. Тело осело на землю беззвучной, бесформенной кучей. Он был быстр. Слишком быстр. И в этой ослепляющей скорости, в этом пьянящем катарсисе безостановочного действия, таилась гибельная ловушка. Он не сражался — он изливал свою агонию, и это делало его непредсказуемым, но и безрассудным. Третий бандит, тот, что был ближе всего к перепуганному полицейскому, казалось, замер в абсолютной, животной панике. Он пятился, спотыкаясь о собственные ноги, его руки дрожали так, что ствол пистолета выписывал прерывистые восьмерки в воздухе. Его глаза, выпученные от ужаса, были прикованы к кроваво-красной фигуре, бесшумно уничтожавшей его подельников. Он был идеальной мишенью. Легкой добычей. Питер двинулся к нему. Его паутина уже была готова вырваться из бластера, чтобы сковать конечности этого жалкого, трясущегося человека. Этот был почти обезврежен. Почти. Он был настолько простой целью, что даже паучье чутье, этот дар, этот внутренний звоночек, на мгновение притих, обманутый кажущейся легкостью. Именно это «почти» и стало роковым. Пока все его внимание, вся ярость и боль были сфокусированы на дрожащей «приманке», тень на кабине грузовика пришла в движение. Это не был резкий бросок — это было плавное, почти ленивое смещение, как у змеи, готовящейся к укусу. Холодные, лишенные всякой эмоции глаза, прищурились, вычисляя идеальный момент. И этот момент настал, когда Человек-Паук сделал шаг вперед, его поза выражала уверенность, его тело было расслаблено в ожидании легкой победы. Не было крика. Не было предупреждения. Лишь едва слышный, свистящий звук, который тонул в гуле боя и собственном бешеном сердцебиении Питера. Длинный, тяжелый боевой нож, предназначенный не для тайных ударов, а для грубой, фронтальной работы, описал в воздухе короткую, мерцающую в тусклом свете дугу. И только в самый последний миг, когда сталь уже была в сантиметрах от его спины, паучье чутье взревело в его сознании оглушительной сиреной ОПАСНОСТЬ! Он рванулся в сторону, инстинктивно, без мысли, лишь бы избежать смертельного удара в спину. И это спасло ему жизнь, но не избежало раны. Вместо того чтобы войти в легкое, лезвие с размаху вонзилось в мышцы предплечья. Это было сокрушительное, тупое воздействие. Броневая ткань костюма сдержала лезвие, не позволив ему войти на полную глубину, но чудовищная энергия удара была такой, что Питер услышал глухой, влажный хруст. Острая, обжигающая боль, белая и слепая, пронзила его насквозь, выжигая из сознания все, кроме животного, примитивного шока. Воздух с шипением вырвался из его легких. Он не закричал. Его тело, прервав движение, затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, парализованное шоком и невыносимой агонией. И пока он стоял, беспомощный, «приманка» внизу внезапно прервала свой спектакль. Его лицо, еще секунду назад искаженное маской страха, теперь расплылось в злобной, торжествующей ухмылке. В его руке, как по мановению волшебной палочки, оказался свой, более короткий и вероломный клинок. И он, не теряя драгоценной доли секунды, пока Питер был дезориентирован, с силой вонзил его ему в бок. Два удара. Рука. Бок. Два кинжала вонзившиеся не только в плоть, но и в его самоуверенность, в его ярость, в его иллюзию контроля. Мир запрыгал, поплыл, окрасился в багровые, пульсирующие тона. Скорость, бывшая его верным оружием и союзником, жестоко обернулась против него. Он инстинктивно рванулся вперед, цепляя паутиной недалеко лежащий шокер и встретил его с шеей нападавшего. Тот рухнул с глухим стоном. Обернушись из последних сил он обнаружил полицейского, что уже арестовывал последнего наёмника. Все кончилось. Тишину нарушал только тяжелый хрип полицейского и сирены на подходе. Питер упал на колени, пытаясь дышать. Каждый вдох отдавался огненным ножом в боку. Он почувствовал тепло крови, пропитывающей костюм, липкую струйку, сползающую по руке. — Карен... статус? — прошептал он. — Жизненные показатели критичны. Обнаружено проникающее ранение в предплечье и колотая рана в левом боку. Настоятельно рекомендую обратиться за медицинской помощью. — Нет... никакой больницы, — простонал он, поднимаясь на ноги. Мир плыл, уплывая из-под ног, как палуба корабля в шторм. — Маршрут... домой. — Питер, ваши показатели... — Домой! — это было уже не просьбой, а хриплым, отчаянным приказом, вырвавшимся из пересохшего горла. Возвращение было адом, растянутым на долгие, мучительные часы. Каждый прыжок, каждый бросок паутины отзывался в теле сковывающей судорогой, огнем, выжигающим разум. Он не летел, он карабкался, цепляясь за темные, шершавые стены, срываясь с карнизов и падая на холодные гранитные крыши. Каждое приземление отдавалось в ранах глухим, болезненным ударом, заставляя его зажмуриваться и сдерживать стон. Он с трудом поднимался, сползал с водосточных труб, чувствуя, как железо впивается в пальцы, и полз дальше, оставляя на темном металле и пыльной черепице бурые, липкие следы. Ветер, который игриво шевелил его волосы, теперь неприятно бил в лицо, леденил пот на коже, проникал под костюм и заставлял тело биться в крупной дрожи. Острый край парапета, что раньше лишь царапал спину, теперь казался зубчатым гребнем над бесконечной пропастью, готовой поглотить его. Он видел город в двоящемся, расплывчатом зрении. Один — реальный, залитый его собственной кровью и болью, где каждый огонек в окне был укором чужому, недосягаемому покою. Другой — призрачный, из воспоминаний, где он парил над этим же городом, свободный и невесомый. Где его ждала Мэй с тарелкой горячей лазаньи. Где его встречал дома... Уэйд. Его взгляд, в котором читалась забота, и переживания. Картина вчерашних побед, сияющих, как звезды, меркла и гасила перед лицом сегодняшнего жалкого, кровавого поражения. Он попытался сделать очередной, отчаянный прыжок через узкий переулок, но тело его не слушалось. Ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени на шершавую поверхность крыши. Спазм прошел по желудку, горло сдавило. Его вырвало — сначала остатками ужина, а потом просто горькой желчью прямо на нагретую за день асфальтовую черепицу. Тело трясло от шока и потери крови, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. До дома было еще несколько кварталов. Они растянулись перед ним в бесконечную дистанцию, целый континент боли. Взгляд затуманился, в ушах стоял непрерывный, высокий звон, заглушавший все остальные звуки города. Добравшись до своего окна, он был уже почти без сознания. Пальцы, скользкие от крови и пота, с трудом нашли знакомую щель, он с силой рванул створку на себя и ввалился внутрь, всем своим весом. Удержаться на ногах не было никаких сил. Он рухнул на пол с глухим, мягким стуком, ударившись головой о ножку стула. Звенящая, абсолютная тишина маленькой квартиры, пахнущая пылью, старыми книгами и едва уловимым ароматом духов Мэй, оглушила его после хаоса и гула ночного города. Эта тишина давила на барабанные перепонки, была громче любого взрыва. Он лежал ничком в луже собственной крови, на холодном, неумолимом полу, и слушал, как его собственное сердце бьется неровно, с перебоями, словно готовясь остановиться. И в этой тихой, одинокой комнате его ждала не победа, не спасение, а лишь безразличие четырех стен и призраки его собственных ошибок. Костюм снять оказалось пыткой. Каждый сантиметр отстающей ткани был отдельной победой над собой. Он стоял на коленях посреди комнаты, дрожащими пальцами пытаясь отлепить от раны на боку ткань, которая присохла намертво, став словно вторым слоем кожи — только чужеродным, грубым и безжалостным. Сначала он попытался сорвать его резким движением, зажав зубы. Резкая, рвущая боль заставила его увидеть звезды, а из горла вырвался сдавленный стон. Комната поплыла перед глазами. Он остановился, тяжело дыша, опираясь ладонями о холодный пол. В груди все сжалось, а по щекам покатились предательские слезы. Они падали с острого подбородка, оставляя темные пятна полу, смешиваясь с грязью и запекшейся кровью. Он снова попробовал, теперь медленнее, но боль была не менее жгучей. Каждое отделение ткани от раны отзывалось в теле огненной волной, заставляя его сжимать зубы до хруста. Аптечка Мэй была в ванной. Каждый шаг отдавался молотом в висках. Дезинфекция. Давление на рану. Жгучий спирт заставил его кричать в пол, чтобы никто не услышал. Руки дрожали, когда он пытался наложить повязку, кровь проступала сквозь марлю почти мгновенно. Он дополз до кровати и рухнул на нее, не в силах двигаться дальше. Физическая боль была лишь частью агонии. Внутри снова поднялась та самая борьба, та самая буря, что терзала его на крыше. Он проиграл. Не преступникам — себе. Своей неосторожности. Своей иллюзии, что он может всегда подниматься после падения. Лежа в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца, которое казалось слишком громким и слишком хрупким, он смотрел в потолок. Возвращение домой, в это безопасное убежище, оказалось самой трудной битвой за ночь. И он не был уверен, что выиграл её. И в этой одинокой, окровавленной тишине это ощущалось не победой, а самым горьким поражением.

***

Сознание возвращалось медленно и неохотно. Первым пришло осознание боли — тупой, ноющей во всем теле и острой, пульсирующей в боку и предплечье. Сквозь щели в шторах бил безжалостный утренний свет, режущий глаза. Питер попытался приподняться, и мир опрокинулся в головокружительном вихре, заставив его с стоном рухнуть обратно. Простыня была мокрой от пота и прилипла к спине. Воздух в комнате был спертым, с тяжелым запахом крови, пота и спирта. Он лежал, уставившись в потолок, и видел не трещины в штукатурке, а бесконечную, беззвездную пустоту. Собирать осколки себя воедино было бессмысленно — они рассыпались в пальцах, острые и бесполезные, как битое стекло. Каждый мускул, каждое сухожилие оглушительно кричало о боли, но это был лишь назойливый фон для главной проблемы — той, что разрывала его изнутри, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. Мысль о том, чтобы дотянуться до стакана с водой на тумбочке, казалась героическим подвигом. А уж мысль о том, чтобы снова втиснуть свое избитое тело в удушающий костюм и выпрыгнуть в этот безразличный, ревущий город, вызывала такой приступ тошноты, что он сглотнул желчь, судорожно сжав веки. И тогда, в самой глубине этого липкого, беспросветного отчаяния, родилась мысль. Тихая, крошечная, как последний вздох. Но отчаянная. Он не может сделать это один. Пальцы, холодные и чужие, с трудом нашли на тумбочке гладкий небольшой телефон. Экран вспыхнул, ослепив его, вырвав из темноты. Он моргнул, заставляя глаза сфокусироваться, и медленно, с невероятным усилием, стал пролистывать контакты. Имена плыли перед глазами, не оставляя следа в затуманенном сознании. Пока он не остановился на двух. Нед Лидс. М-джей. Палец дрогнул над первым именем, но он всё же нажал. — Привет, чувак! — голос Неда в трубке прозвучал как удар хлыста — такой же звонкий, жизнерадостный и совершенно неуместный в этом царстве боли. — Как ты? Готов к тому проекту по... — Нед, — его собственный голос был чужим, разбитым шепотом, полным трещин и хрипоты. — Мне... нужна помощь. На том конце провода воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Красноречивей слов. И когда Нед заговорил снова, в его голосе не осталось и следа былого веселья. Он был собранным, твердым и невероятно серьезным. — Где ты? Дома? Я уже выезжаю. Затем он набрал Мэри Джейн. Трубка была поднята почти мгновенно. — Питер? — ее голос, всегда такой уверенный, теплый, как солнечный свет в пасмурный день, пронзил его насквозь, заставив что-то болезненно сжаться глубоко внутри, под грудной клеткой. — Что случилось? Ты в порядке? — М-джей... — он сглотнул подступивший к горлу ком, горячий и соленый. — Извини... Можешь зайти? И... Нед тоже. Она не спросила ни «почему», ни «что случилось». Просто: — Я уже в пути. Держись. Ожидание растянулось в вечность, наполненную пульсирующей болью и гулом в ушах. Он лежал с закрытыми глазами, пытаясь стать невесомым, раствориться, перестать чувствовать это тело-предателя и эту душу-развалину. И вот — стук в дверь. Нервный, отрывистый. Он даже не успел пошевелиться, как послышались быстрые шаги в прихожей. У Неда, конечно, все еще были запасные ключи. Дверь в его комнату распахнулась, и на пороге застыли двое. И по их лицам, по этому застывшему ужасу в широко распахнутых глазах, Питер прочел всю бездну того ада, в котором он оказался. Комната была похожа на место преступления. Вымазанный бурыми, запекшимися пятнами костюм валялся в углу, как сброшенная шкура. Окровавленные бинты, лежали на полу. Пустая бутылка из-под дезинфектанта, опрокинутая набок, дополняла эту мрачную картину. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим железом, смертью и отчаянием. — Боже правый, Питер... — выдохнул Нед, и его голос дрогнул. Он стоял, беспомощно сжимая и разжимая кулаки, его обычно оживленное лицо было бледным и потерянным. Но Мэри Джейн не растерялась. Ее взгляд, острый и собранный, за секунду оценил ситуацию. Она была как полководец на поле боя, где паника — смерть. — Хорошо, все, паника отменяется, — ее голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что Питер инстинктивно расслабился. — Нед, в ванной чистое полотенце и таз с теплой водой. Питер, молчи и не двигайся. И они заработали. М-джей, с ее невероятной, материнской практичностью, принялась за его раны. Ее пальцы были удивительно нежными и в то же время твердыми. Она не брезговала, не морщилась, лишь тихо цокала языком, видя глубину пореза на боку. Нед, бормоча что-то успокаивающее под нос, метнулся в ванную, затем принялся наводить порядок, сгребая окровавленные свидетельства его провала. Они не спрашивали: «Кто это сделал?» или «Как ты умудрился?». Самый главный, невысказанный вопрос висел в воздухе, отравляя его своим ядом: «Это из-за него?» Когда худшее было позади, когда Питер, вымытый, перевязанный свежими белыми бинтами, сидел, прислонившись к подушкам, он наконец позволил себе выдохнуть. Тело гудело, но было чисто. Душа... душа все так же кровоточила. — Спасибо, — прошептал он, и его голос, хоть и оставался слабым, уже не был шепотом приговоренного. — Я... я не знал, к кому еще обратиться. — Дурак, — мягко сказала Мэри Джейн, садясь на край кровати. Она взяла его руку и сжала ее в своих теплых ладонях. — Ты всегда можешь обратиться к нам. Всегда. Нед, закончив с уборкой, нервно переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Эм, Питер... — он начал и замолчал, покусывая губу. — Это... это из-за Уэйда? Питер закрыл глаза. Словно одного этого имени было достаточно, чтобы в груди снова разверзлась рана. Он издал нечленораздельный, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и мычанием. — Это он тебя так? — спросила М-джей, и в ее голосе прозвучала сталь. Готовая вступиться за него. — Нет! — Питер резко дернулся, пытаясь сесть прямо, и тут же застонал, схватившись за бок. Белые искры поплясали перед глазами. Боль на мгновение вернула его к реальности. — Он... он в этом не виноват. Точнее...

***

Тот вечер был таким… обычным. Питер разложил на диване учебники по квантовой физике, Уэйд, устроившись на полу чистил свои катаны, время от времени вставляя саркастичные комментарии о «сферических конях в вакууме». Пахло пиццей с пепперони и луженым металлом. Идиллия, выточенная из хрупкого стекла. — Слушай, а ведь если подумать, — Уэйд отложил тряпку, и его голос под маской внезапно потерял шутливый оттенок, — ты здесь, с твоим гениальным мозгом и моральным компасом прямолинейнее, чем стрела Соколиного глаза, а я… я чищу оружие, которое за свою жизнь повидало больше кишок, чем хирург на войне. Не кажется тебе это… сюрреалистичным? Питер оторвался от конспекта, улыбнувшись. — Мне кажется, это называется «быть вместе». У каждого свои хобби и ты больше не убиваешь. — Не «хобби», малыш, — Уэйд резко встал, его движения стали резкими, отрывистыми. Он снял маску, и его лицо выражало не боль, а скорее усталую решимость. — Ты — положительная величина. Я — отрицательная. Наша сумма рано или поздно стремится к нулю. Ледяная тревога сжала сердце Питера. Он видел эти приступы саморазрушения, но этот чувствовался иначе. Глубже. Смертельнее. — Уэйд, не начинай. Мы уже проходили это. Я знаю, кто ты. И я выбираю быть с тобой. Снова и снова. — Потому что ты не видишь всей картины! — голос Уэйда сорвался на крик. Он начал метаться по комнате, как тигр в клетке. — Ты видишь того, кто тебя любит. А я… я вижу монстра, который однажды не выдержит и сломает тебя. Просто потому что не умеет по-другому. Мои «голоса»… они не просто болтают чепуху, Питер! Они шепчут мне, как это сделать. Как причинить боль. Как разрушить. И мне приходится тратить все силы, чтобы просто не слушать их! А рядом с тобой… рядом с тобой я расслабляюсь. И это опасно. Опасно для тебя! Он говорил, и это был не диалог, а извержение вулкана, копившегося месяцами. Он вывалил на Питера все: свой страх перед собственными мыслями, ужас от того, что однажды он может потерять контроль и причинить боль тому, кого любит больше жизни. Он говорил, что любовь Питера — это и благословение, и проклятие, потому что она заставляет его чувствовать себя еще более уродливым, еще более недостойным. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — Уэйд язвительно усмехнулся, и в его глазах стояли слезы. — Как будто я какой-то… исправившийся проект. Но я не исправляюсь, Питер! Я просто ношу маску нормальности для тебя! А внутри все та же гниющая плоть и сломанная психика! Ты слишком хорош для этого. Слишком чист. Ты заслуживаешь кого-то… целого. А не вот этого. — Он с отвращением указал на свое лицо, на свою грудь. Питер пытался достучаться, его голос дрожал: — Я люблю тебя всего! И твои шрамы, и твои голоса, и твои дурацкие шутки! Это и есть ты! И я не боюсь! — А я БОЮСЬ! — рявкнул Уэйд, в отчаянии схватившись за голову. — Я боюсь того дня, когда ты проснешься и поймешь, что совершил ужасную ошибку. Что связал свою жизнь с чудовищем. И ты побежишь. Как и должно быть. И это будет правильно. Это будет по-твоему. По-честному. С этими словами он начал срывать с вешалки свой костюм, хватать разбросанные катаны, сметать в сумку свои немногочисленные пожитки — те самые дурацкие комиксы, которые они читали вместе. — Что ты делаешь? Остановись! — Питер попытался схватить его за руку, но Уэйд резко дернулся. — Ухожу. Пока не стало слишком поздно. Пока я не… не уничтожил тебя полностью. Это самый правильный поступок, который я могу для тебя сделать, малыш. Отпустить. И он ушел. Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, что Питер почувствовал, как что-то рвется у него внутри. Он остался стоять в центре комнаты, в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Воздух выстывал, унося с собой запах его кожи, его духов. Питер медленно сполз на пол, обхватив голову руками.

***

— Я не знаю, что делать. Я так чертовски зол на него! Зол за его трусость, за его упрямство! Но, боже... — он поднял на друзей полные отчаяния глаза, — я так по нему скучаю. Кажется, будто он вырвал у меня часть легкого, и я просто не могу дышать. И вчера... вчера я чуть не угробился на патруле, потому что не видел ничего перед собой, кроме его лица. Я был слеп и глух, и это едва не стало моим последней ошибкой. Он посмотрел на друзей, и в его глазах стояла вся его боль. — Что мне делать? Я не могу просто так это оставить. Но я не знаю, как до него достучаться. Он построил стену, и я не могу ее пробить. Нед и М-Джейн переглянулись. В тишине комнаты рождался план. Безумный, отчаянный, но план. — Знаешь, — осторожно начала М-джей, глядя на Питера. — Иногда самый простой способ заставить кого-то очнуться — это показать ему, что ты не будешь вечно ждать у закрытой двери. Что жизнь... продолжается. Питер уставился на нее, не понимая. — О чем ты? — Она о том, — подхватил Нед, и в его глазах зажегся знакомый огонек азарта, — что нужно его ревностью, хорошенько щелкнуть по носу! Представь: ты и М-джей. Снова вместе. Ну, понарошку, конечно! Публично. Мило, романтично. Поверь, новости о том, что его Питер утешился в объятиях бывшей, достигнут его очень, очень быстро. Питер молчал. Тишина в комнате стала густой, тягучей, нарушаемой лишь его неровным дыханием и мерным тиканьем часов. Он смотрел в лица друзей — в решительное Мэри Джейн и в полное готовности к авантюре лицо Неда. Этот план был безумием. Он пах манипуляцией и отчаянием. Он был всем тем, против чего всегда боролся его внутренний моральный компас, тот самый, что был настроен голосами Бэна и Мэй. Но где-то глубоко внутри, в том самом темном, раненом уголке души, который выл от боли и покинутости, эта идея находила оглушительный отклик. «Я заставлю тебя увидеть, что ты потерял, не дав мне выбора. И ты вернешься. Не потому, что я буду умолять. А потому, что твое собственное эго, твоя ревность, твое чертово собственническое чутье не выдержит этого. Я хочу чтобы ты снова был со мной. Чтобы приполз на коленях, осознав всю глубину своей глупости.» — Я... — голос Питера сорвался. Он сглотнул, пытаясь придать ему твердости. — Я ненавижу эту идею. Она глупая. — Она эффективная, — без тени сомнения парировала М-джей. Ее взгляд был мягче, но не менее решителен. — Иногда, чтобы достучаться до сердца, закованного в броню, нужен не молоток деликатности, а кувалда. Даже если она оставляет вмятины. — И мы будем твоей кувалдой, чувак! — воодушевленно добавил Нед, потирая ладони. — Мы создадим такую картинку, что даже его... э-э-э... голоса в голове обзавидуются! Представь: вы вдвоем, уютное кафе, смех, ты поправляешь ей прядь волос... О, а можно будет сфотографировать? Я буду вашим персональным папарацци! Мысленная картинка, нарисованная Недом, вызвала в Питере странную смесь тошноты и мрачного удовлетворения. Он представил лицо Уэйда, если тот увидит такое. Эти глаза, обычно скрытые маской, но такие выразительные — в них могла бы вспыхнуть ярость. Ревность. Та самая неконтролируемая эмоция, которую Уэйд так тщательно хоронил под слоями сарказма и балагурства. — Он может не поверить, — слабо попытался сопротивляться Питер. — Он знает, что между нами все давно кончено. — Ревность не дружит с логикой, Питер, — покачала головой Мэри Джейн. — Особенно мужская. И особенно у того, кто сам невероятно, до боли уязвим. Он может строить из себя циника, но ты же сам говорил, как он злился, когда ты просто упоминал имя какого-нибудого парня из колледжа. Это сработает. Я чувствую. Питер закрыл глаза. Перед ним проплыли воспоминания. Уэйд, прижимающий его к себе так сильно, будто боялся, что его унесет ветром. Шепот в темноте: «Только не бросай меня, малыш. Все бросают». А потом — тот самый вечер. Крики. Обвинения. Слова, которые резали больнее любого ножа. «Ты слишком хорош для такого скукожившегося авокадо, как я! Ты одумаешься, ты увидишь, кто я на самом деле, и сбежишь!» И его уход. Тот самый, что оставил в квартире зияющую, холодную пустоту. Он открыл глаза. Решение кристаллизовалось внутри, холодное и тяжелое, как слиток свинца. — Хорошо, — он выдохнул, и это слово прозвучало как приговор. — Давайте попробуем. На лице Неда расцвела торжествующая улыбка. Мэри Джейн согласно кивнула, ее взгляд говорил: «Я с тобой». — Отлично! — Нед уже достал телефон. — Значит, так. Завтра. Центральный парк. Самая людная аллея. Я «случайно» вас там обнаружу с камерой. Парочка милых фото для инстаграма... О, а что, если вы будете держаться за руки? — Нед, давай без рук, — быстро сказал Питер, чувствуя, как его щеки покрываются краской. Это уже было слишком. — Ладно, ладно, без рук, — Нед не сдавался. — Но ты должен смотреть на нее так... так, знаешь, как будто она только что изобрела вечный двигатель и бутерброд с бесконечной колбасой одновременно. Влюбленно! — Я попробую, — пробормотал Питер, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Не «попробую», а сделаешь, — поправила его М-джей, вставая. Ее лицо вдруг стало серьезным. — Но, Питер, запомни правило. Это спектакль. Только спектакль. Никаких настоящих чувств. Мы делаем это, чтобы встряхнуть его, а не чтобы разрушить то, что осталось между вами. И уж тем более не для того, чтобы ты сам в этом запутался. Ты понимаешь грань? Он посмотрел на нее. На свою бывшую любовь, которая теперь была его самым верным другом. И понял, что да. Он понимал. Это была грязная игра, но правила в ней были четкими. — Понимаю, — тихо сказал он. — Это для него. Чтобы вернуть его. Мэри Джейн улыбнулась, и в ее улыбке была грусть и надежда одновременно. — Тогда готовься, Паркер. Завтра мы устроим шоу. И я почти на сто процентов уверена, что наш главный зритель не сможет удержаться от того, чтобы не сорваться с места и не явиться на твой порог с воплями. Она подмигнула ему, и Питер не смог сдержать короткий, хриплый смешок. Это был первый раз, когда он смеялся с того рокового вечера. Смех был горьким, но он был. И в нем таилась крошечная, едва теплящаяся искра чего-то, что очень напоминало надежду. Нед тем временем уже строил планы насчет ракурсов и хештегов. Комната, еще недавно наполненная смертельной тоской, теперь гудела от шепота заговора. Питер откинулся на подушки, чувствуя, как адреналин от предстоящей авантюры на время приглушает даже физическую боль. Он снова что-то делал. Он не просто лежал и страдал. Он боролся. Грязными методами? Возможно. Но он был готов на все, чтобы вернуть того, кто стал для него воздухом, без которого он буквально задыхался. Игра действительно начиналась. И Питер Паркер, несмотря на все свои моральные принципы, был полон решимости ее выиграть.