Пан или пропал

There is no turning back now

You've woken up the demon in me Get up, come on get down with the sickness

Open up your hate, and let it flow into me

(Down with the Sickness - Disturbed)

***

Питер сидел на самом краю ржавой водонапорной башни, той самой, что возвышалась над Квинсом, как старый, усталый памятник индустриальной эпохе. Его ноги в поношенных кроссовках с логотипом Человека-паука свешивались в пропасть, и холодный, пропитанный влагой металл неприятно холодил бёдра сквозь тонкую ткань джинсов. Он смотрел на рассвет, который медленно, словно нехотя, выползал из-за горизонта, окрашивая низкое небо над Куинсом в цвета застарелого синяка — болезненно-желтоватые, переходящие в густой фиолетовый, с тонкими, пульсирующими прожилками кроваво-красного. Где-то вдалеке, в паутине улиц, одиноко взвыла сирена; её звук бил по ушам, покрывая тело мелкими мурашками. В одной руке он держал дешёвый стаканчик с кофе из круглосуточной забегаловки, где неоновый свет безжалостно выбеливал лица ночных посетителей, а воздух навечно пропитался запахом горелого масла и дешёвого средства от тараканов. Кофе давно остыл, превратившись в горькую, чуть застоявшуюся жидкость, которая неприятно садилась на горло, но оставалась единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. В другой руке, похолодевшими на пронизывающем ветру пальцами, он сжимал телефон. На экране, чуть подрагивая от утреннего полумрака, медленно угасало последнее непрочитанное сообщение от Неда. Питер перечитал его снова, в третий или четвёртый раз за это утро, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх. «Пит, я всё понимаю, но ты уверен, что он не оторвёт тебе голову и не сделает из неё пепельницу? Потому что, по моим расчётам, а я, знаешь ли, провёл полноценный анализ, вероятность твоего убийства, в ответ на вторжение в его личное пространство, составляет 94,7%. И это я ещё делаю поблажку на хорошее настроение и на то, что он, вроде как, тебя любит и души не чает.» «Нед, я убрался у него в квартире, а не подпалил его коллекцию комиксов и выкинул Би с Артур. Всё будет нормально.» — напечатал он тогда, вытирая пот со лба грязным полотенцем. «Ты буквально наточил его ножи и катаны, а потом разложил их как в музее! Это как если бы кто-то пришёл в мою святая святых, и расставил коллекционные фигурки Звёздных Войн в алфавитном порядке вместо хронологического. Я бы убил. Просто убил бы. Медленно и по кусочкам. И спрятал тело в том чулане, где у нас старые ковры лежат, потому что туда никто не заходит, даже мама.» «Нед.» «Я понял тебя. Но если что — я тебя предупреждал. Мой призрак будет приходить к твоей могиле и говорить «я же говорил». Каждую пятницу. Сразу после киновечера у М’Джей. Буду брать с собой попкорн.» Питер фыркнул, представив эту картину, сделал глоток этого отвратительного кофе и убрал телефон в карман толстовки, ближе к сердцу, где тот нагрелся от его тела. Где-то там, в его районе, в эту самую секунду Уэйд Уилсон просыпался в собственной квартире, которая теперь пахла не порохом, прокисшим китайским соусом и заплесневелой пиццей, а лимонным освежителем воздуха и полиролью для дерева. Питер представил, как Уэйд морщит свой изуродованный нос, не узнавая привычных запахов, как его пальцы скользят по гладкой, без единого пятнышка, поверхности кухонного стола, и как его мозг, этот хаотичный лабиринт из шуток, насилия и невысказанной нежности, пытается обработать этот сюрреалистичный, не поддающийся никакой логике вводный сигнал. И это было только начало. Он прокрутил в голове события последних суток, и перед глазами вновь пронеслась эта изматывающая мозаика. Схватка в башне совершенно не походила на их обычные стычки, напоминавшие танец. Скорее, неуклюжая, жёсткая драка, где каждый удар отдавался эхом в потрескавшихся стенах. Удар головой о бетон — не рассчитанный, панический, когда Питер понял, что Уэйд слишком силён, слишком зол и не намерен слушать. И долгий, утомительный, доводящий до исступления процесс транспортировки бессознательного наёмника через полгорода. Знаете, как тяжело тащить два центнера мышц, оружия и невысказанных некультурных слов? Очень тяжело. Даже с паучьей силой. Это как тащить по вертикальной стене мешок, набитый острыми углами и прошлыми обидами. Питеру приходилось каждые пятнадцать минут останавливаться, прижимаясь к пожарной лестнице, чтобы перевести дух и проверить, не очнулся ли его груз и не пытается ли он инстинктивно, даже в отключке, воткнуть нож в почку. Что, с его проклятой регенерацией, случалось с пугающей периодичностью. Один раз Уэйд дёрнулся так, что Питер с перепугу, не раздумывая, неплохо приложил его головой о кирпичную стену, и от гулкого удара самому стало не по себе, словно он последний мерзавец. Вредить любимому человеку — зрелище не для слабонервных, даже с учётом всей его чудо-регенерации, но Питер зашёл слишком далеко, чтобы останавливаться на полпути. С уставшим выдохом он потянул тушу на спину, проклиная больную голову Уэйда и всё, на чём свет стоит, прыгая на следующую лестничную клетку. Последний раз Уэйд начал приходить в себя как раз в тот момент, когда Питер, обливаясь потом, тихо матерясь себе под нос (тётя Мэй не одобрила бы ни единого слова, но тётя Мэй не тащила бессознательного бойфренда через окно его же собственной квартиры, стараясь не задеть горшки с чахлыми, давно умершими растениями), втаскивал его внутрь. Пришлось ещё раз, почти нежно, «аккуратно приложить» его головой о дверной косяк, давая себе небольшую передышку перед главной частью замысла. Звук вышел глухой, неприятный, и Питер вздрогнул, одёрнув себя. А потом началась самая странная часть плана, которую он мысленно окрестил «Золушка наоборот». Питер Паркер, облачённый в красно-синий костюм и нелепые, шуршащие при каждом движении жёлтые резиновые перчатки, купленные в третьем часу ночи в круглосуточном хозяйственном на углу, методично, с маниакальной дотошностью отличника превращал свинарник Уэйда Уилсона в жилое помещение, предусмотрительно положив хозяина в его спальню. Он начал с кухни. Точнее, с того, что когда-то было кухней, а теперь напоминало место преступления, где жертвой стал здравый смысл, а главным подозреваемым — сама концепция гигиены. Гора немытой посуды в раковине оказалась настоящей археологической находкой. Питер, затаив дыхание, насчитал как минимум три геологических слоя: верхний — эпоха пиццы «Пепперони», где куски застывшего сыра приобрели консистенцию пластика; средний — эпоха китайской лапши «Ло Мейн», чьи маслянистые разводы намертво въелись в эмаль тарелок; и нижний, самый тёмный и загадочный — таинственная эпоха чего-то зелёного. Это нечто, по-видимому, осталось тут ещё со времён переезда Уэйда и уже начало эволюционировать, пуская студенистые, опалесцирующие в свете лампы побеги и, кажется, даже пыталось заговорить тихим, булькающим шёпотом. Потребовалась бутылка концентрированного чистящего средства, стальная губка, которую он стёр до металлической основы, и вся его паучья выносливость, чтобы вернуть нержавеющей стали первоначальный, почти враждебный блеск. Пол был отдельной песней, трагической оперой бытового разложения. Питер трижды перемывал швабру, и каждый раз вода в ведре становилась цветом, которому нет названия в человеческом языке — мутным, серо-буро-малиновым, с флуоресцентными вкраплениями. Какие-то современные художники, работающие в жанре постмодернистского отвращения, убили бы за такой пигмент. Питер просто хотел убить — в переносном смысле, конечно, в реальном возможности не имелось, — Уэйда, который умудрился заляпать пол в радиусе трёх метров от плиты чем-то, что по консистенции и прочности напоминало застывшую базальтовую магму. — Как так можно всё запустить?! — прошипел он, со всей силы отскребая от линолеума присохший кусок пепперони, который, судя по степени мумификации, пролежал там с администрации Буша-младшего. — Это не квартира, это биосферный заповедник для бактерий! Если бы Дарвин увидел эту кухню, он написал бы новую, посмертную главу про эволюцию плесени и её способность к коллективной самоорганизации! Он перешёл в гостиную — или в то, что Уэйд с гордостью и неизменной театральностью называл «комнатой для допросов, отдыха и коллекционирования бесполезного дерьма». Здесь было… интересно. Очень, очень, просто до жути интересно. В углу, рядом с телевизором, под толстым слоем пыли, по которому можно было рисовать указательные знаки, обнаружилась стопка журналов «Guns & Ammo» вперемешку с комиксами про Росомаху — все заляпанные чем-то тёмным, подозрительно похожим на кровь. Или это был кетчуп. Или кровь, которая когда-то была кетчупом, а теперь снова стала кровью. Питер, зажмурившись, решил не углубляться. Когда их отношения только начинались, он не так часто посещал квартиру Уэйда, в этом не было необходимости, да и из-за плотного графика супергеройских дел, стажировки в «Старк Индастрис», последнего года в школе и подготовки к вступительным в колледж, они встречались на крышах, а после патрулирования зависали в ночных забегаловках. Но бывали и не самые приятные дни, когда он после поимки пуль своим телом оказывался на явочных квартирах Дэдпула. Тогда он не шёл в школу, не посещал стажировку, просто на сутки пропадал с радаров, предупреждая друзей, а Мэй писал, что останется у Неда. Он просто проводил время с Уэйдом под смесь каких-то ситкомов, играя в фифу и мортал комбат. Такие дни хранились в отдельном уголочке сознания и грели душу.  Настоящую квартиру Уэйда он посещал от силы раза три, когда тот пропал на пару дней, и пришлось с помощью недовольного Тони искать его по камерам улиц, которые привели к старенькому пятиэтажному зданию. Капли крови завели на последний этаж, к одной-единственной двери. Она была приоткрыта, что сразу вызвало дурное предчувствие. Паучок, недолго думая, бросился искать наёмника, не особо всматриваясь в интерьер, и нашёл его в ванной с вышибленными мозгами — после такого со сладкими снами можно было смело попрощаться. В тот день Паучок просто сидел рядом и ждал, когда он придёт в себя, пялясь на треснувшую плитку у раковины. Остальные два раза прошли менее экстравагантно. Во второй Уэйду надо было собраться на их совместную миссию от Старка. Питер тогда успел подробнее запомнить детали квартиры — небольшой свинарник, но довольно приличный по сравнению с тем, с чем он столкнулся сейчас. Третий раз случился, когда они решили съехаться. Уилсон притащил его в своё логово, дал коробки и начал оживлённо складывать пожитки, расчехлять все тайники, что невольно отложилось в голове Паркера и дало преимущество в данный момент их жизни. Под диваном, в настоящем лабиринте из пружин и обивки, он нашёл три непарных, дырявых носка, пустую бутылку текилы с дохлой мухой на дне, четыре гильзы разного калибра и что-то от винтовки. Но его внимание привлёк собственный старый учебник по органической химии, пропавший полгода назад во время их последней совместной подготовки к экзаменам. — Так вот ты где, — пробормотал Питер, бережно вытирая обложку от плотного слоя пыли, смешанной с каким-то липким, пугающе прозрачным веществом, даже думать не хотелось каким. — Я-то думал, что потерял тебя в библиотеке. Все закоулки перерыл. А ты, оказывается, всё это время служил непонятно чем для этого извращенца. Прекрасно. Просто прекрасно. Учебник занял почётное место на книжной полке — после того, как Питер вытер её трижды, соскребая ногтем непонятные нашлёпки жевательной резинки, и расставил книги по алфавиту. В основном это были комиксы, руководства по выживанию в ядерной пустоши и одна потрёпанная, зачитанная до дыр копия «Гамлета» с жирными пометками на полях. Питер открыл её из любопытства. На полях, тем же корявым, прыгающим почерком, которым была написана записка на складе, огрызком простого карандаша было нацарапано: «Бедный Йорик. Его хотя бы не воскресили в сверхсекретной лаборатории, чтобы он страдал вечно. Везёт же некоторым черепушкам.» Питер закрыл книгу, горько усмехнувшись, чувствуя, как что-то привычно-болезненно сжимается в груди. Он ненавидел это чувство — вязкую смесь жалости, нежности и боли. Оно мешало злиться. Оно напоминало, что за всем этим хаосом и жестокостью скрывается невероятно уставший, изломанный человек, который когда-то не побоялся полюбить. — Соберись, Паркер, — строго сказал он себе, возвращаясь к швабре и чувствуя, как холодный металл черенка успокаивает нервы. — Ты здесь не для того, чтобы жалеть его. Ты здесь, чтобы показать ему, что реальность существует. И она, в отличие от его прошлого, пахнет уж точно не гнилой пиццей. Следующей целью, на которую он решился лишь после того, как надел новую пару перчаток, стало оружие. Питер никогда не считал себя экспертом по вооружению — его специализацией были паутина, прикладная физика и способность попадать в неприятности с завидной регулярностью. Но он знал базовые принципы ухода за металлом, впитанные долгими бессонными ночами за наблюдением тихого, почти медитативного бубнежа Уэйда, утверждавшего, что его «малышки» заслуживают лучшего ухода, чем он сам. И когда он увидел, в каком состоянии Уэйд держит все свои остальные боевые ножи, он содрогнулся. Его буквально передёрнуло. — Ты издеваешься, — прошептал он, поднося к свету лезвие, покрытое засохшей кровью, вязким машинным маслом и — он принюхался, и его чуть не вывернуло — арахисовым маслом?! Хрустящим, с кусочками! — Ты что, бутерброды им делал?! На завтрак?! Ответа не последовало, потому что Уэйд всё ещё был в глубокой, почти коматозной отключке, но Питер не сомневался: если бы он мог ответить, то сказал бы что-то вроде: «Ну, знаешь, Паучок, когда ты голоден, а на кухню за специальным ножом идти лень, да и не найти его там в том бардаке, то чего париться? Сталь — она и в Африке сталь». Он потратил целый час на эту кропотливую, почти священную работу: чистку специальным маслом, смазку, заточку, с редкими взглядами в сторону спальни. Уэйд перестал резко приходить в себя и, похоже, просто спал. Работа оказалась медитативной, почти успокаивающей. Каждое движение точильного камня по стали отдавалось в тишине пустой квартиры размеренным, ритмичным звуком «вжих-вжих». Как сердцебиение. Или как метроном, отсчитывающий секунды до того момента, когда Уэйд решит проснуться и весь этот хрупкий, вылизанный мир взорвётся. Закончив с оружием, Питер разложил его на обеденном столе, предварительно застеленном чистой, найденной в шкафу газетой «Дейли Бьюгл», строго по размеру и назначению. Катаны отдельно, на специальной бархатной подстилке, которую он обнаружил в одном из бесчисленных ящиков. Ножи — в строгую линию, от самого маленького, для метания, до самого большого, похожего на тесак мясника. Пистолеты — ровным рядом, дулами строго к стене, как в оружейном магазине. Патроны — в пластиковых коробочках, подписанных аккуратным, почти чертёжным почерком: «9 мм», «.45 ACP», и последняя, с надписью «Не знаю, что это, но выглядит опасно. Уэйд, пожалуйста, не стреляй этим в доме». Финальным штрихом, апофеозом этого безумного перформанса, стали постеры. Питер снял их с криво вбитых, проржавевших гвоздей, протёр каждый от пыли и никотина влажной тряпкой и, с некоторым внутренним смущением, заливающим краской лицо, вставил в рамки, купленные в том же круглосуточном хозяйственном. Рамки были дешёвые, чёрные, пластиковые, но они делали своё дело: комната сразу приобрела вид не «логова маньяка-рецидивиста», а «логова маньяка с претензией на стиль». Разница была тонкой, едва уловимой, но, как знал Питер, чертовски существенной. Один из постеров, с полуобнажённой девицей в боевой раскраске и с позолоченным автоматом наперевес, пришлось вешать с закрытыми глазами. Питер чувствовал, как горят кончики ушей. Паучье чутьё подсказывало, что тётя Мэй каким-то телепатическим, вселенским образом узнает об этом и будет очень, очень разочарована. Он буквально слышал её тихий, печальный вздох. — Это не то, чем кажется, тётя Мэй, — пробормотал он в пустоту, поправляя рамку так, чтобы она висела идеально ровно. — Это часть сложной, многоуровневой психологической операции. Я вторгаюсь на его территорию. Да и я уже давно веду половую жизнь! Воображаемая тётя Мэй в его голове неодобрительно покачала головой, поправила очки и предложила немедленно помолиться за его грешную, заблудшую душу. А заодно и за душу этого бедного мальчика Уэйда. К тому моменту, когда он закончил, первые, ещё робкие лучи солнца начали пробиваться сквозь немытые окна. Квартира сияла. Серьёзно, сияла. От вымытого до блеска пола до вычищенной плиты, от протёртых насквозь окон до каждой ручки каждого шкафа — всё блестело, пахло лимоном и выглядело так, будто сюда вот-вот должна нагрянуть комиссия по проверке санитарных норм. Даже кактус, который он достал из кармана костюма наёмника, поставленный в центр стола, выглядел довольным — насколько вообще кактусы могут быть довольными. Его колючки, казалось, топорщились от гордости. Питер стоял посреди этого великолепия, уперев руки в бока, и чувствовал странную, гремучую смесь гордости, всепоглощающей усталости и мрачного, почти злорадного предвкушения. Он оставил записку — короткую, сухую, с припиской про катаны и садоводство, написанную на листке из блокнота, придавленную кактусом. И ушёл через окно, растворившись в предрассветных сумерках, бесшумно и не оставляя следов. Кроме, разве что, идеального порядка. Теперь же, сидя на башне и допивая кофе, он размышлял о том, что делать дальше. План «Алебарда» требовал продолжения. Уэйд не успокоится. Он никогда не успокаивается. Уборка в его квартире была не финалом, не последним аккордом, а лишь прелюдией, первым выстрелом в долгой войне. И Питер должен быть готов к ответному удару. К чему-то непредсказуемому, хаотичному и, вероятно, опасному. Он бросил пустой стаканчик в урну с расстояния в тридцать метров, не глядя. Стаканчик, описав изящную дугу в холодном утреннем воздухе, беззвучно приземлился точно в цель. Паучья сила — полезная штука. Жаль, что она бессильна в вопросах романтических отношений и не могла подсказать, как достучаться до сердца человека, считающего себя монстром. — Карен, — позвал он, и его голос, охрипший от недосыпа и холода, растворился в шуме просыпающегося города. — Да, Питер? — мягкий, спокойный голос, отдалённо напоминающий голос тёти Мэй в молодости, отозвался в ухе. — Запусти протокол «Молчаливый наблюдатель». Мне нужно знать, где Уэйд, что он делает и не собирается ли он, ну, не знаю… взорвать Статую Свободы в знак протеста против моего поведения. Или купить живого броненосца и назвать его моим именем. — Протокол активирован, — ответила Карен после короткой паузы, за время которой взломала и просканировала более тысячи камер наблюдения по всему городу. — Питер, могу я заметить, что ваши с Уэйдом методы коммуникации крайне… неординарны? Они не вписываются ни в одну из известных мне моделей межличностных отношений. — Можешь, — вздохнул Питер, потирая замёрзшие пальцы. — Но я не обещаю, что прислушаюсь. — Принято к сведению. Объект «Болтливый наёмник» покинул квартиру четырнадцать минут назад. Судя по данным с городских камер, он движется пешком, в синей толстовке, лицо скрыто капюшоном. Направляется в сторону закусочной «У Сэла» на углу 52-й и 9-й. Вероятно, завтракать. — Завтрак, — повторил Питер задумчиво, и в его голове начал формироваться следующий этап операции. — Отлично. Как раз надо подкрепиться. Он поднялся на ноги, потянулся так, что хрустнули позвонки, и подошёл к самому краю крыши. Город внизу просыпался, наполняясь шумом машин, гулом голосов прохожих и запахом выхлопных газов, смешанным с ароматом свежей выпечки из пекарен. Это была его территория, его дом. — Карен, проложи маршрут до закусочной. Пусть думает, что я слежу за ним. — Поняла. Рекомендую спуститься с крыши здания на 50-й улице по пожарным лестницам. — Ты читаешь мои мысли. — Нет, это просто анализ твоего поведения за последние пять лет и трёхсот сорока двух патрулей. У тебя есть определённые… паттерны. Питер фыркнул, натягивая маску. Паттерны. Как будто он был лабораторным образцом в чашке Петри. Хотя, учитывая его жизнь и то, как он получил способности, он, наверное, и был лабораторным образцом — самым странным в истории, с суперсилами и катастрофической личной жизнью, превратившейся в затяжной боевик с элементами мыльной оперы. Он оттолкнулся от ржавого края и полетел вниз, в просыпающийся, окутанный золотистой утренней дымкой город, чувствуя, как ветер свистит в ушах, заглушая все посторонние мысли. Первый выстрел паутиной — и его тело понеслось между зданиями.

***

Уэйд Уилсон завтракал. Ну, как завтракал — сидел над тарелкой яичницы с беконом уже пятнадцать минут, бессмысленно ковыряя вилкой желток, который давно растёкся по тарелке мутной лужей, и глядя в одну точку на обшарпанной стене. Закусочная «У Сэла» была тем самым местом, куда он приходил, когда хотел побыть в тишине, но не в полном одиночестве. Здесь пахло горелым маслом, старым кофе и какой-то секретной специей, которую Сэл, огромный, похожий на медведя мужик с руками-окороками, добавлял во всё, включая, кажется, десерты и утренний чай. Стены были увешаны пожелтевшими от времени и жира фотографиями знаменитостей, которые гарантированно никогда здесь не были, и парой выцветших афиш бродвейских шоу двадцатилетней давности, обещавших «Незабываемое зрелище». — Ты сегодня какой-то тихий, — заметил Сэл, лениво протирая стойку полотенцем неопределённого цвета, которое видело вещи и похуже. Его голос, низкий и скрипучий, эхом разнёсся по пустому залу. — Обычно ты орёшь, отпускаешь сальные шуточки про мою лысину, пугаешь редких посетителей историями про то, как тебе отстрелили палец, и споришь с пустотой. Сегодня от тебя ни звука. Это нервирует. — Палец отрос, — буркнул Уэйд, не поднимая головы. Его голос звучал глухо, словно из бочки. — И я не в настроении. — Это из-за Питера? Уэйд резко вскинул голову. Его взгляд, тяжёлый и испепеляющий, был достаточно красноречив, чтобы заставить любого нормального человека сделать шаг назад и, возможно, начать тихо молиться всем известным богам. Сэл только невозмутимо пожал плечами, ни на секунду не прерывая своего занятия. — Расслабься, ковбой. Ты сам о нём говорил в прошлый раз. Когда выпил три двойных порции виски и пытался заказать песню «My Heart Will Go On» в караоке. У нас нет караоке, Уэйд. У нас нет даже музыкального автомата. Ты просто орал её на весь зал, пугая людей. — Я ничего не говорил, — прохрипел Уэйд, сжимая вилку в кулаке с такой силой, что металл начал жалобно гнуться. — Ага, конечно, — Сэл ничуть не впечатлился. Он видел Уэйда в разных состояниях — от эйфорического, буйного веселья до мрачной, суицидальной ярости — и давно выработал к этому абсолютный иммунитет. — Ты полчаса, утирая слёзы, рассказывал, какие у него красивые глаза. А потом угрожал отрезать себе что-нибудь жизненно важное, если он не позвонит. Я так и не понял, что именно, но звучало на редкость убедительно. — Это был не я! Это были голоса! — в отчаянии воскликнул Уэйд, ткнув себя пальцем в висок. — Голоса не заказывают виски за твой счёт, Уэйд. И они не оставляют чаевых, — резонно парировал Сэл. — Кстати, с тебя ещё сорок баксов за тот сеанс психоанализа. Уэйд открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь закусочной звякнула колокольчиком, впуская клуб холодного пара. И в зал, как ни в чём не бывало, вошёл Питер Паркер. Не Человек-паук — просто Питер. В потёртой, слегка великоватой куртке, джинсах и с таким безмятежным выражением лица, будто он случайно забрёл сюда в поисках туалета и теперь слегка, самую малость, сожалеет о своём решении. Но его глаза, ясные и острые, смотрели на удивление трезво. Уэйд замер. Каждая мышца в его теле напряглась, превратившись в камень. Вилка в его руке, не выдержав давления, окончательно превратилась в произведение современного искусства — нечто изогнутое, жалкое, перекрученное и совершенно непригодное для употребления пищи. Питер обвёл закусочную ленивым, скользящим взглядом, заметил застывшего Уэйда, слегка, едва заметно, приподнял левую бровь и, вместо того чтобы уйти или, наоборот, подойти и устроить сцену, просто кивнул ему. Так, как кивают случайному знакомому, встреченному в супермаркете или в метро. Небрежно. Почти равнодушно. С этим кивком Уэйд почувствовал, как его собственное сердцебиение отдаётся где-то в горле. И направился к стойке. — Доброе утро, — произнёс Питер, усаживаясь на барный стул в трёх метрах от Уэйда. — Можно мне кофе? Чёрный, без сахара, самая большая кружка. И тост с авокадо, если есть. Если нет — сойдёт просто поджаренный хлеб. — Конечно, парень, — хмыкнул Сэл, бросая быстрый, оценивающий взгляд на эту немую сцену, и потянулся за чистым кофейником. — Спасибо, — легко, почти воздушно кивнул Питер, кладя локти на стойку и подпирая подбородок ладонью. Он выглядел до отвращения спокойным. Расслабленным. Как человек, который хорошо выспался, сделал лёгкую разминку и абсолютно доволен своей жизнью. Уэйд сверлил его взглядом, не моргая. В его голове Жёлтый и Белый устроили экстренное совещание на уровне громкости реактивного двигателя. "Что он здесь делает?!" — орал Жёлтый, метафорически размахивая руками. "Это что, совпадение?! Он за нами следит?! Это провокация?! Давай швырнём в него вилкой! У нас есть сломанная вилка, она уже ни на что не годна! Кидай, говорю!" "Успокойся, — холодно, с металлическими нотками отозвался Белый. — Это не совпадение. Он здесь специально. Вопрос в тактической цели. Он только что вошёл, осмотрел помещение, заметил нас, кивнул и сел на безопасной дистанции. Никакой агрессии, никакого страха, никакой попытки заговорить первым. Он ведёт себя так, будто мы незнакомцы. Это классическое показушное доминирование." "Мы не незнакомцы! Мы — его, блять, бывший бойфренд! Которого он вчера приложил головой о бетон и оставил умирать в этой… в этой отвратительно вычищенной квартире!" "Технически, он оставил нас не умирать, а в чистоте, безопасности и полном комфорте. И почистил всё наше снаряжение. Это, вообще-то, довольно заботливый жест, если подумать." "Заботливый?! Он вымыл нашу плесень! Мы давали им имена! А он их уничтожил! Просто смыл в канализацию!" Питер тем временем получил свой завтрак, поблагодарил Сэла лёгким кивком и, неспешно достав из заднего кармана телефон, начал лениво листать ленту новостей. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Никакого напряжения в плечах. Никакой нервозности в кончиках пальцев. Только спокойствие — ледяное, почти неестественное, за которым угадывалась сила. Уэйд смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее между яростью и… чем-то ещё. Чем-то, что он отказывался называть. Это не могло быть восхищением. Нет. Определённо нет. Это просто изжога. — Ты следишь за мной, — наконец произнёс он, нарушая напряжённую тишину. Его голос прозвучал хрипло, почти как рычание раненого зверя. Питер оторвал взгляд от телефона и посмотрел на него — всё так же спокойно, с лёгким, почти вежливым интересом. — Слежу? — переспросил он, делая глоток кофе. — Нет, что ты. Просто зашёл выпить кофе. Здесь, по отзывам, его неплохо варят. — Здесь варят дерьмо, — отрезал Уэйд. — Ты ненавидишь такой кофе. Ты говорил, что он на вкус как разогретая нефть, смешанная с навозом. — У меня изменились вкусы. — За три дня?! — Иногда такое бывает, Уэйд. Это естественный процесс, — Питер пожал плечами и снова уткнулся в телефон, всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Или, по крайней мере, что он не намерен продолжать его на условиях Уэйда. Уэйд открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он чувствовал, как контроль над ситуацией ускользает от него, как ртуть сквозь пальцы. Это он должен быть здесь главным! Это он должен задавать тон, выводить Паука из себя, заставлять его реагировать, кричать, плакать! А вместо этого он сидел с погнутой вилкой и остывшей яичницей, в то время как Питер Паркер, этот невозмутимый засранец, пил свой дерьмовый кофе с таким видом, будто владел половиной Манхэттена. "Скажи что-нибудь! — взмолился Жёлтый. — Остроумное! Саркастичное! Про то, что он убрался в нашей квартире! Про кактус! Про катаны! Да хоть что-нибудь!" "Не спеши, — предостерёг Белый. — Он ждёт именно этого. Он хочет, чтобы мы заговорили первыми. Чтобы мы проявили слабость, сделали первый шаг." "Какая, к чёрту, слабость?! Он сидит там и ведёт себя так, будто ничего не было! Будто мы не орали друг на друга, не дрались и не оставляли друг другу пассивно-агрессивные записки с угрозами!" Уэйд сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Потом ещё, для верности. Ярость бурлила в нём, как лава в жерле вулкана перед извержением, но он заставил себя говорить спокойно. Почти спокойно. — Ты вчера приложил меня головой о бетон. Питер поднял на него глаза, и в них промелькнуло что-то, похожее на весёлый, чёртовски знакомый огонёк. Очень слабое, едва заметное, но Уэйд уловил его боковым зрением. — Ты вчера грозился устроить мне «шоу с огоньками» и пообещал, что мне «будет очень больно», — ответил он ровным, лишённым эмоций тоном. — Я просто ответил в рамках заданной тобой же стилистики. Кстати, как голова? Не болит? — Нет! Совершенно! — огрызнулся Уэйд, чувствуя, как висок предательски пульсирует. — Отлично. Значит, я не перестарался. Приятно это осознавать, — Питер сделал ещё один глоток, не прерывая зрительного контакта, и вернулся к телефону. Уэйд почувствовал, как его левый глаз начинает дёргаться. Буквально. Непроизвольный нервный тик. Такого не было уже много лет, с тех пор как он перестал работать на ту организацию, которая пыталась его убить. Но Паркер умудрялся выводить его из себя эффективнее, чем целая армия спецназа с экспериментальным оружием. — Ты прибрался в моей квартире, — продолжил Уэйд, и его голос стал на полтона ниже. Опаснее. Вибрирующим. — Ты вымыл полы. Ты выбросил мой… мой стратегический запас еды. — Три коробки заплесневелой пиццы и контейнер с китайской лапшой, которая протухла ещё в прошлом десятилетии, — это не стратегический запас, Уэйд, — Питер даже не поднял головы. — Это биоопасность. Тебе стоит благодарить меня. Если бы санитарная инспекция увидела твою кухню, тебя бы эвакуировали вместе с домом, а на дверь повесили жёлтую ленту. — Я не просил тебя прибираться! — А я не просил тебя оставлять записки с угрозами и предложениями интимного характера, приклеенные моей же паутиной к стене. Но ты это сделал. И знаешь что? — Питер наконец отложил телефон и посмотрел на Уэйда в упор. Его взгляд был твёрдым, как камень. — Я не жалуюсь. С этими словами он плавно поднялся, оставил на стойке смятую пятёрку и направился к выходу. Проходя мимо стула Уэйда, он замедлился. Всего на долю секунды. Достаточно, чтобы наклониться и тихо, почти интимно, чтобы слышал только он, произнести: — Кстати, синяя толстовка тебе больше к лицу. Выделяет твои красивые глаза. Жаль, что ты прячешь их за маской. И вышел, звякнув колокольчиком на двери, оставив после себя только холодный сквозняк и лёгкий аромат зелёного яблока. Уэйд остался сидеть, глядя в стену перед собой, где прямо над головой Сэла висела афиша мюзикла «Кошки». Где-то на периферии сознания Жёлтый бился в истерике, крича что-то о «психологической войне», «эмоциональном терроризме» и «тотальном уничтожении». Белый что-то спокойно, монотонно говорил, но его голос тонул в общем шуме. Синий. Он сказал, что синяя толстовка ему идёт. И что у него красивые глаза. Он это сказал. Вслух. В закусочной. — Что за хрень это была? — произнёс Уэйд вслух, обращаясь то ли к Сэлу, то ли к тарелке с остывшей яичницей, то ли к вселенной в целом. — Похоже, твой парень только что поставил тебя на место, — флегматично заметил Сэл, наливая себе кружку ароматного, свежесваренного кофе. — Хочешь бесплатный совет? Не играй с ним. Он явно умнее тебя. И, похоже, гораздо терпеливее. — Заткнись, Сэл. — Как скажешь. Но будь добр, не ломай больше вилки. Они денег стоят. Следующие два дня прошли для Уэйда в состоянии, которое можно было описать только как «параноидальное ожидание с элементами навязчивой уборки». Он понятия не имел, где Питер, что он делает и какой будет его следующий, неумолимо приближающийся шаг. Паук не появлялся ни в соцсетях, ни на патруле, ни в их старых, общих местах. Он просто исчез, растворился в этом огромном, равнодушном городе. Как будто он мог быть где угодно. Наблюдать. Выжидать. Уэйд трижды перекладывал свои катаны — с места на место, пытаясь найти для них идеальное положение. Сначала положил их на журнальный столик, прямо на комиксы. Потом перевесил на стену, на старые гвозди. Потом убрал в специальную, купленную в интернете стойку из чёрного дерева. Каждый раз, глядя на идеально наточенные, хищно блестящие лезвия, он слышал в голове голос Питера: «Убрался. Было противно». И это бесило его до скрежета зубовного. Кактус он полил дважды. Первый раз — строго по инструкции, отмеряя воду столовой ложкой. Второй раз — просто потому что ему показалось, что растение выглядит грустным. Или осуждающим. Или и тем, и другим. Жёлтый утверждал, что кактус — это замаскированный шпионский жучок с камерой высокого разрешения, и требовал расстрелять его из дробовика. Белый предлагал провести анализ почвы. Уэйд ограничился тем, что поставил горшок на залитый солнцем подоконник и погрозил ему пальцем: — Если ты работаешь на Паука, я тебя съем. Просто предупреждаю. Кактус молчал, что было весьма подозрительно. А потом, на третий день, это случилось. Уэйд сидел на диване, пересматривая «Славных парней» в пятнадцатый раз и пытаясь убедить себя, что ему совершенно не интересно, где Питер и с кем он (и не с Мэри Джейн ли, чёрт возьми, она же улетела в Милан, да? Точно? У него есть подтверждение? Может, она вернулась?!). В этот момент его телефон завибрировал. Новое сообщение в Instagram. От аккаунта, на единственный, который стоит уведомление. Сердце Уэйда пропустило удар. Он открыл сообщение. Это была фотография. Свежая, судя по временной метке. И на ней был Питер, одетый в облегающую, тонкую чёрную футболку, которая подчёркивала каждую линию его торса, каждую мышцу, каждый изгиб. Он сидел на старой, чугунной пожарной лестнице какого-то здания на закате, и золотистый, заходящее солнце окрашивало его растрёпанные каштановые волосы в оттенки меди и бронзы. Его глаза смотрели прямо в камеру — тёплые, глубокие, с этим невозможным, сводящим с ума выражением невинности и осознанной пониманием привлекательности, которое всегда выбивало Уэйда из колеи. Подпись под фото гласила: «Говорят, закаты лучше всего наблюдать с кем-то. Жаль, что некоторые предпочитают закатывать драму. А ведь так хорошо было бы просто… посидеть рядом. Ну, или подурачиться. Я не привередлив.» Уэйд смотрел на экран, чувствуя, как челюсть медленно, но верно встречается с полом. Это было… это было… "Это провокация высшего уровня! — взвизгнул Жёлтый. — Он выложил это в сториз! Публично! Он знал, что мы увидим! Эта чёртова футболка! Этот так хорошо легший свет! Этот взгляд! Он специально позировал, чтобы мы нас спровоцировать!" "Мальчики, давайте лучше обратим внимание на подпись, — спокойно заметил Белый. — Он явно с нами флиртует и бросает вызов одновременно. Будто говорит: я хочу увидеться, но на моих условиях. Приходи, если кишка не тонка." "К чёрту последствия! — заорал Жёлтый. — К чёрту всё! Ты видел эту футболку?! Она слишком облегающая. Он никогда не носил облегающие футболки! Это катастрофа. Мы должны что-то сделать!" "Например? — Белый звучал почти насмешливо. — Предлагаешь написать комментарий? «Классная футболка, малыш, жаль, что я бросил тебя, иначе бы уже давно с тебе её снял?»" «ДА! Именно! Или ещё лучше — опубликовать ответное фото!» «Фото чего? Нашего члена? Нашей вымытой кухни?» Жёлтый заткнулся, не найдя, что возразить. А Уэйд просто сидел и смотрел на фото. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Солнце за окном полностью село, комната погрузилась в темноту, и только блики от уличного фонаря танцевали на стенах. А он всё сидел, освещаемый только экраном телефона, на котором улыбался его бывший парень, превративший их расставание в самую изощрённую форму психологической войны, какую Уэйд видел за всю свою долгую, полную насилия и безумия жизнь. Наконец он пошевелился. Размял затёкшие пальцы. И, сам не зная зачем, нажал кнопку «сохранить фото». — Я тебя недооценил, малыш, — прошептал он в темноту, и в его голосе звучало странное, почти болезненное восхищение. — Я тебя чертовски недооценил.

***

На следующий день всё стало ещё хуже. Или лучше, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. И смотрел на это Уэйд уже с чувством обречённого, почти священного восторга. Он сидел в прачечной. В чёртовой прачечной. В девять утра. Не в баре, не в тире, не на задании по устранению какого-нибудь мафиозного босса, чтобы поиграть на нервах паучка, с их договорённостью никого не убивать — в прачечной, ожидая, пока его снаряжение пройдёт цикл деликатной стирки, потому что теперь, после уборки Питера, ему казалось почти кощунственным бросать грязные, пропитанные своей кровью вещи на пол, и он ещё не разобрался с этой новой, навязанной ему моралью. Вокруг монотонно жужжали сушилки, пахло химическим кондиционером для белья и экзистенциальной, всепоглощающей тоской. Какая-то старушка в углу, сгорбленная временем, вязала, искоса поглядывая на него с явным подозрением. И тут дверь открылась. Вошёл во всём своём величии Питер Паркер. На этот раз в светло-серой футболке с логотипом «MIT» и мягких спортивных штанах. С корзиной для белья. С корзиной, в которой лежали его вещи. Домашние. Личные. Может быть, даже те старые, выцветшие пижамные штаны в клетку, в которых он спал, когда они жили вместе. Уэйд замер на пластиковом стуле, как громом поражённый, не зная, как реагировать. Эта прачечная находилась в двух кварталах от их квартиры, и Питеру явно не надо было проделывать такой путь, чтобы постирать вещи, ведь внизу их дома была такая же. — О, привет, — сказал Питер, заметив его. Он произнёс это так, будто их встреча в прачечной — самое обычное, будничное дело в мире. — Не знал, что ты тоже здесь стираешься. Обычно ты скидывал это на меня. Я даже несколько раз задумывался, не напомнить ли тебе о том, что вещи сами собой не приходят в порядок. — Я стираюсь! — возмутился Уэйд, обретая дар речи. — Иногда! У меня просто… другой график! — Оно и видно, — Питер окинул спокойным взглядом его разложенные по стиральным машинам вещи. — Защитный жилет стираешь отдельно от масок? Похвально. Сделал шаг вперёд по сравнению с состоянием твоей кухни. — Не напоминай мне о кухне! — прорычал он. — Хорошо. Не буду, — Питер выбрал машинку в трёх шагах от него и начал загружать бельё. Медленно, методично, как всё, что он делал в этой новой, ледяной версии себя. Его движения были плавными, лёгкими, и Уэйд поймал себя на том, что пялится на его руки. На его обнажённые предплечья. На то, как перекатываются мышцы под кожей. И Питер это заметил. Конечно, заметил. Его паучье чутьё, наверное, замечало даже то, как Уэйд дышит и как бьётся его сердце. — Что-то интересное? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет. — слишком быстро ответил Уэйд. — Просто… ты выглядишь… иначе. — Я выгляжу так же, как вчера. И позавчера. И год назад. Я не очень меняюсь, Уэйд. Это ты просто не смотришь, — и, сказав это, он выпрямился, поправил выбившуюся прядь волос и одарил Уэйда лёгкой, почти незаметной улыбкой. Одной из тех улыбок, которые были у них раньше — тёплой, интимной, предназначенной только для него. У Уэйда перехватило дыхание. — Я смотрю, — прохрипел он, сам не зная, зачем это говорит. — Я всегда смотрел. — Правда? — Питер склонил голову набок. — А мне казалось, ты был слишком занят попытками спасти меня от самого себя. Или убежать. Или устроить сцену. Сложно разобраться в твоих приоритетах. — Мои приоритеты — не твоё дело. — Ты сделал их моим делом, когда влез в мою жизнь, перевернул её с ног на голову, а после сбежал и начал оставлять записки с угрозами и приглашениями, — голос Питера стал холоднее. Очень плавно, как будто кто-то медленно повернул ручку термостата с «тепло» на «минус сорок». — Ты хотел войны? Ты её получил. Ты хотел моего внимания? Ты его получил. Но только я не девчонка, которую можно дёргать за косички, и она ничего не сделает в ответ. Уэйд вскочил. Пластиковый стул с оглушительным грохотом отлетел в сторону, ударившись о ряд сушилок. Старушка в углу подскочила, выронив спицу. — Да? Только вот ты тоже не можешь после всего вот так просто менять мою жизнь по-своему, а потом уходить и делать вид, что ничего не было! — прошипел он, надвигаясь на Питера. — Ты разгромил мою квартиру! Ты дразнил меня этим… этим фото в сексуальной чёрной футболке! А теперь стоишь здесь и стираешь трусы как ни в чём не бывало! — Это носки, Уэйд, — невозмутимо поправил Питер, загружая последнюю пару в машинку. — И футболка была тёмно-синяя, а не чёрная. Ты невнимателен. — ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! — Большая. Для того, кто говорит, что «всегда смотрел», ты упускаешь детали, — в его голосе прозвучала сталь. Уэйд стоял в двух шагах от него, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит, плавится, рвётся наружу. Он хотел схватить Питера, встряхнуть, прижать к стене, заставить его прекратить это невозмутимое, убийственно-спокойное представление. Хотел, чтобы он закричал, разозлился, проявил хоть какие-то эмоции. Хотел, чтобы он снова стал тем Питером, который спорил с ним, смеялся, обижался, а не этим… этим ледяным стратегом, который обращался с ним как с шахматной фигурой. Питер закрыл дверцу машинки, нажал кнопку запуска и повернулся к нему. Их глаза встретились. И на мгновение — всего на одно, короткое, как удар сердца, мгновение — в его взгляде промелькнуло что-то живое. Что-то горячее. Что-то, что было там раньше, до всего этого безумия. Но оно исчезло так же быстро, как появилось. — Знаешь, — сказал Питер тихо, почти задумчиво, — мне иногда кажется, что ты забываешь, зачем мы вообще начали всё это. Ты ушёл, Уэйд. Не я. Ты решил, что мне будет лучше без тебя. Ты принял это решение за нас обоих. И теперь ты злишься, потому что я не умер от горя, не стал умолять тебя вернуться, не играю роль брошенного любовника из дешёвой драмы. Но я не персонаж сопливой мелодрамы, Уэйд. Я обычный парень, который привык логически думать и делать из всего выводы. — И что же твои прекрасные мозги надумали? — голос Уэйда сорвался, прозвучав хрипло и уязвимо. — Что ты всё ещё здесь, — Питер поднял корзину и направился к выходу. Проходя мимо, он на секунду задержался, и Уэйд почувствовал запах его шампуня — тот самый, знакомый до боли, с ароматом мяты. — Что ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. И что ты сохранил то фото, несмотря на то, что зол на меня до чёртиков. Уэйд замер. Стоп… Как он мог узнать?! Instagram не показывает, кто сохраняет фото! Если только… если только… — Ты взломал мой телефон?! — выдохнул он. — Нет, — Питер улыбнулся — той же самой, лёгкой и манящей улыбкой. — Просто я тебя знаю. И я знаю, что ты делаешь со всем, что тебе дорого. Ты сохраняешь это. Прячешь в самый дальний ящик, чтобы никто не нашёл. Чтобы не признаваться, что тебе не всё равно. Но я всё равно знаю. И, не дожидаясь ответа, он вышел. Звякнул колокольчик на двери. Старушка в углу проводила его долгим, подозрительным взглядом и пробормотала что-то о «современной молодёжи» и «воспитании». Уэйд остался стоять посреди прачечной, чувствуя, как кружится голова. Его мир вокруг выпотрошили и вычистили, а бывший парень только что поставил ему шах и мат, даже не повысив голоса. — Ненавижу его, — прошептал он, но прозвучало это совсем не убедительно. — Нет, — раздался скрипучий голос сбоку. Старушка смотрела на него поверх очков. — Ты влюблён. И ты идиот. Иди уже за ним, пока он не ушёл, и нормально поговори. А то будешь сидеть тут, как я, вязать носки и жалеть о том, чего не сделал. Уэйд уставился на неё, не в силах найти слова. Потом перевёл взгляд на дверь, за которой исчез Питер. Потом на свой стирающийся костюм. Потом снова на дверь. — Чёрт, — сказал он. — Чёрт, чёрт, чёрт. И выбежал на улицу. Питер ушёл уже далеко. Но не настолько далеко, чтобы Уэйд не мог его догнать — если бы захотел. Но он не захотел. Не сейчас. Он стоял на тротуаре, глядя вслед удаляющейся фигуре в серой футболке с надписью, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не кость, что-то другое, более важное. "Знаешь, — подал голос Белый, — впервые за долгое время я не знаю, что предложить. Он переиграл нас по всем фронтам. Это даже не битва. Это… что-то другое." "Это катастрофа! — заныл Жёлтый. — Он красивый, умный, заботливый, и мы ничего не можем ему противопоставить! Мы бессильны!" "Мы не бессильны, — возразил Белый. — Просто нам нужно… подумать. Перегруппироваться. И, возможно, пересмотреть нашу стратегию." "Какую стратегию?! У нас ее никогда не было! Мы — непредсказуемость! Мы не занимаемся стратегиями!" "Похоже, теперь занимаемся, — мрачно резюмировал Белый. — Потому что наш оппонент — сплошной эмоциональный хаос, заточенный в точечный порядок. И это, пожалуй, самое страшное, что я видел." Уэйд медленно развернулся и пошёл обратно в прачечную. Его костюм, наверное, уже прошел цикл стирки. Нужно было забрать его, повесить сушиться, а потом… А потом — кто знает? Может быть, купить ещё один кактус. Просто чтобы был. Потому что если Питер Паркер решил стать его личным ураганом в идеально отстиранном костюме, то Уэйду Уилсону оставалось только одно: держаться крепче и надеяться, что в конце этой бури он не останется стоять на руинах.