Пан или пропал

I'm like,

"Fuck it, gonna give a show,"

I open up the blinds

(Peppers — Lana Del Rey)

***

Разочарование было густым и едким, как дым от горящих покрышек, заполнивший лёгкие до отказа, не оставляя места ни для глотка свежего воздуха. Не та благословенная, оглушающая пустота, что наступает после взрыва, когда мир застывает на время в стерильной чистоте, а барабанные перепонки ещё помнят раскатистый грохот. Нет. Эта тишина была живой. Она жужжала в ушах назойливым, невыносимым гулом, похожим на комара в тёмной спальне, — его не видно, не поймать, но его присутствие сводит с ума, медленно, методично, по капле выпивая остатки рассудка. Уэйд Уилсон эту тишину возненавидел всеми фибрами своей гнилой души, каждой своей извилиной, каждым шрамом на коже. Этот спектакль с наклейками и фотографиями был шедевром провокации, выверенным до миллиметра, срежиссированным с дьявольской точностью. Он ожидал в ответ яркой вспышки морального негодования в соцсетях — длинных, полных праведного гнева постов. Или ледяного, презрительного игнора, который можно было бы использовать как топливо для нового витка безумия. Или, на худой конец, скучной лекции о личных границах и неправильности его действий, произнесённой тем самым тоном, который Уэйд так любил сбивать не совсем приличными шутками. Но он получил… кактус. "Он сравнил тебя с суккулентом!" — возмущённо затараторил Жёлтый. "С растением, которое жрут верблюды в пустыне! Такой же колючий, уродливый сорняк, который растёт на свалках и помойках, в самых гиблых местах! Это совершенно новый, неизведанный уровень пренебрежения! Надо найти его и засунуть это растение в его восхитительную, идеально округлую…" "Замолчи," — холодно оборвал Белый. "Немедленно замолчи. Это не оскорбление. Это классификация. Он действует в своей комфортной среде. Он изучает и выносит вердикт, что это за организм и как с ним работать. Он буквально создал новый вид — Echinocactus Wilsoni. «Выживает в экстремальных условиях». Это почти… поэтично. И чертовски оскорбительно в своей точности." "Оскорбительно?!" — взвился Жёлтый. "Это объявление войны посредством флористики! Мы должны ответить тем же! Затопить его логово плотоядными растениями! Или спорами плесени! Или ядовитым плющом! Грибы — это флора? Фу, нет, это уже что-то другое, грибы — это вообще не растения…" "Он не ответил на наши попытки завладеть повествованием, взять главную роль, диктовать темп," — спокойно продолжил Белый. "Он сменил дискурс. Он уравновесил каждого участника в этом спектакле, распределив роли заново. Мы говорим на языке боли, крови и гротеска. Его решением было ответить нам на языке ботаники. На языке тихого, вдумчивого наблюдения. Это гениально. И невероятно… спокойно. От этого бесит в тысячу раз сильнее, чем любая истерика." Оба голоса, как всегда, били в самую суть, не оставляя пространства для самообмана. Это заставляло сжимать челюсть сильнее, до хруста эмали, в тщетных попытках не раскрошить зубы в пыль, не дать им рассыпаться прямо во рту осколками, смешанными с кровью. Жужжало в черепной коробке, подобно жирной, наглой мухе, что, как казалось Уэйду, навсегда застряла где-то в лобной доле, в самом центре его изуродованного мозга, и отказывалась умирать. Он прочесал пол-Куинса, ведомый яростью и обидой, этим ядовитым коктейлем, что бурлил в венах вместо крови. Первой идеей было ворваться в квартиру Питера, выбив дверь с ноги, эффектно, с грохотом и фейерверком, и вытрясти из него всё — что он творит, что задумал, и нахера, во имя всего святого и грешного, устроил всю эту непонятную войну с переодеваниями в бывшую и конспиративными кофейнями. Но квартира Паркера оказалась пустой, холодной камерой, стерильной коробкой, от которой пахло отчаянием и бытовой химией, и уже почти выветрившимся запахом пасты. Уэйд замер на пороге, не в силах сделать следующий шаг. Раньше это место дышало. Оно было живым, тёплым, пропитанным запахом их общей жизни — тем самым уютным хаосом, который они создавали вместе, сами того не замечая. Вот здесь, на спинке продавленного дивана, всегда валялся его запасной пояс с патронами, небрежно брошенный после очередного вечера, когда они засыпали под дурацкий фильм. А рядом — непарный носок Питера, тот самый, с дыркой на большом пальце, который он всё грозился выкинуть, но так и не выкидывал. На журнальном столике, испачканном жирными пятнами, вечно громоздились пустые коробки из-под пиццы — свидетельства их долгих ночных разговоров, споров о всякой ерунде и моментов, когда слова были не нужны. Он медленно обвёл взглядом стены — и внутри что-то оборвалось. Там, над телевизором, где раньше висели его катаны, скрещённые в боевом приветствии, теперь зияли только четыре аккуратные дырки от сверла. Никто не потрудился их замазать. Просто сняли крепления, оставив после себя пустоту. Полки, когда-то забитые их общими вещами — его комиксами вперемешку с учебниками Питера по квантовой физике, их дурацкими сувенирами, купленными на блошиных рынках, рамкой с тем самым первым совместным фото, где он корчил рожу, а Питер смеялся, — теперь стояли совершенно пустые. Всё, что напоминало о нём, о них, было убрано. Вычищено. Уничтожено с той же методичной, безжалостной тщательностью, с какой Паук зачищал места преступлений. "Смотри, смотри!" — ликующе зашептал Жёлтый. "Даже дырок не заделал! Как будто хотел, чтобы мы увидели! Чтобы мы поняли — нас стёрли! Как ненужный файл! Shift+Delete — и нету!" "Паучок скоро такими темпами заделается в искусствоведа," — сухо прокомментировал Белый. "Столько метафор к нашим отношениям." Уэйд стоял посреди этой выпотрошенной, вылизанной до блеска гостиной и чувствовал, как к горлу подступает что-то горячее и мерзкое — не то ярость, не то тоска, не то их гремучая смесь. Он вспомнил, как они красили эти стены. Вернее, Питер красил, а он сидел на стремянке, болтал ногами и отпускал сальные шутки про то, что Паркер в перепачканной краской футболке выглядит неприлично сексуально. Питер тогда запустил в него валиком, и они полчаса дрались, перемазавшись с ног до головы, а потом занимались любовью прямо на расстеленной газете, пахнущей типографской краской и свежей побелкой. Теперь здесь пахло только хлоркой и пустотой. Он резко развернулся и пошёл на выход, захлопнув дверь, но не закрыв её на ключ. Просто не смог задержаться там ни на секунду дольше. Пусть Паучок знает, что он видел его творение. Ноги сами понесли его прочь из Куинса, через весь город, к окраине — туда, где бетонные джунгли редели, уступая место ржавым портовым кранам и серой, маслянистой воде. Он не планировал этот маршрут. Тело двигалось само, ведомое мышечной памятью отчаяния. Порт встретил его привычной симфонией запахов — соль, мазут, ржавый металл, гниющие водоросли. Когда-то это место стало их первым полем битвы, ещё до того, как они превратились в «них». Уэйд помнил тот бой до мельчайших деталей: Паук, юный и дерзкий, прижал его к контейнеру с бразильским кофе и шипел что-то про ответственность, а он, Уэйд, ржал ему в лицо и обещал надрать его «красно-синюю геройскую задницу». Кто бы мог подумать, что через три месяца этот самый зад он будет целовать с религиозным благоговением. Он взобрался на штабель грузовых контейнеров, старых, видавших виды, покрытых облупившейся краской и граффити. Сел, свесив ноги, и уставился в горизонт. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая грязную воду Ист-Ривер в оттенки расплавленного золота и запёкшейся крови. Волны лениво накатывали на бетонный причал, разбиваясь с тихим, ритмичным плеском. Тишина здесь была не такой, как в квартире. Там она была мёртвой, навязчивой. Здесь она была просто… пустой. И в этой пустоте наконец можно было дышать. "Ну и зачем мы здесь?" — нервно и нетерпеливо выпалил Жёлтый, ёрзая на месте. "Хочешь вскрыть контейнер с контрабандным виски и нажраться? Или просто полюбоваться на закат, как герой дешёвого романа?" "Это место имеет значение," — тихо, но весомо произнёс Белый, не отрывая взгляда от горизонта. "Ты знаешь это. Мы знаем." Действительно, здесь всё началось. Здесь они впервые подрались, здесь они впервые заговорили по-настоящему, без масок и без позёрства, сидя вот так же на контейнере, пока у обоих заживали раны. Питер тогда сказал ему: «Ты не монстр, Уэйд. Ты просто очень громкий и очень одинокий». И это было первое за многие годы правдивое слово, которое он услышал в свой адрес. А теперь тот же самый Питер оставил от их общей жизни пустую квартиру с дырками от катан и кактус в качестве прощального сувенира. Нед Лидс, этот пухлый ходячий процессор, совсем пропал из соцсетей, исчез, растворился, будто никогда не интересовался всеми этими популярными платформами для распространения личной жизни, как своей, так и чужой. М’Джей улетела за границу одна, что совершенно не вязалось с недавним представлением их новоиспечённой парочки, так старательно разыгранным перед камерами. Колокол в голове бил неистово, набатом, оглушая, — что-то явно не так, это какая-то ловушка, многослойная, хитрая, сплетённая с паучьим терпением. Паук оборвал все нити. Превратился в призрака. "Он спрятал своих друзей," — с нарастающей паникой зачастил Жёлтый. "Он спрятался сам. Он спрятал даже наши совместные воспоминания. Что дальше? Спрячет солнце? Воздух?" "Он изолирует нас," — мрачно и задумчиво отозвался Белый. "Лишает нас любой точки опоры, любой нити, за которую мы могли бы дёрнуть. Это тактический ход. Совершенно на него не похожий. Это пугает…" Но призраки не оставляют на пороге горшки с растениями. Это был вызов. Тихий, вежливый, унизительный. «Я тебя вижу, — говорил этот кактус своими колючками, своей неприхотливой, живучей природой. — Я тебя понял. Я проанализировал и вынес вердикт. И я отказываюсь играть по твоим правилам. Вот тебе растение. Займись садоводством и пойми, что тебе не выйти сухим из воды, как этому кактусу, который не нуждается в тебе, чтобы существовать». Уэйд сидел на контейнере, глядя, как солнце медленно тонет в свинцовой воде, и в его голове впервые за долгое время наступила почти полная тишина. Голоса умолкли, притихли, словно тоже слушали плеск волн и далёкие гудки паромов. Он вспомнил, как Питер однажды сказал ему — кажется, в одну из тех редких ночей, когда они лежали в постели, уставшие после патруля, и говорили шёпотом о всякой чепухе и о важном: «Знаешь, что меня в тебе бесит больше всего, Уэйд? Ты строишь из себя циника, а сам веришь в людей больше, чем кто-либо. Просто боишься признаться». Тогда он отшутился, перевёл разговор на что-то пошлое. Но сейчас, сидя на ржавом контейнере с видом на грязную воду, он понял, что Паук был прав. Как всегда, чёрт бы его побрал. Он верил. Верил в Питера. Верил в них. Верил во что-то, что было больше, чем его бесконечный, утомительный цирк. И именно поэтому ему было так больно. — О, нет, паучок, — прошептал Уэйд в солёный портовый воздух, и его голос сорвал ветер, унеся в сторону океана. — Такой пас мы не примем. Это была блестящая подача, признаю. Но матч только начинается.

***

Quête de sens — Eolya

Уэйд знал, что у Питера была его маленькая обитель, куда он уходил в свои трудные моменты. Знал, хоть сам Паук и не догадывался об этом. Питер относил туда вещи, что значили что-то в его странной, переполненной чувством вины голове, — как на кладбище, где хоронят не тела, а воспоминания о поражениях. Он узнал об этом совершенно случайно. После победы над Гоблином — той самой, что едва не стоила Паркеру жизни, — Паучок забрал маску Осборна с места битвы, но так и не принёс её домой. Уэйд тогда ещё пошутил про трофейную стену, а Питер лишь дёрнул плечом и ушёл от ответа. Позже, спустя пару месяцев, в одну из тех редких минут, когда он терял бдительность, Паркер проговорился — что-то про «надёжное место», где хранится то, что нельзя держать рядом, но и нельзя выбросить. Он осёкся на полуслове, поняв, что сболтнул лишнего, и больше к этой теме не возвращался. Уэйд не спрашивал. Он умел ждать, когда это было нужно. Он понимал: если у Питера есть тайное убежище — значит, оно ему необходимо. Значит, там он переживает то, чем не готов делиться. И он надеялся, что когда-нибудь — возможно, не сейчас, не через год, но когда-нибудь — Питер сам расскажет ему об этом месте. Приведёт за руку, покажет свои шрамы, свои трофеи, свои призраки и скажет: «Вот здесь я прячусь от всего. И теперь ты тоже можешь здесь прятаться». Этот момент не наступил. А знакомство, которое Уэйд представлял себе совсем иначе — тихое, интимное, полное хрупкого доверия, — теперь предстояло форсировать. Обстоятельства скомкали его надежды, как ненужный черновик. Но выбора не осталось. Поиски логова оказались сложной головоломкой, лабиринтом без карты. Паук был хорош. Очень хорош. Он явно пересмотрел в детстве «Ниндзяго» — двигаться, не оставляя следов, не задевая ни одной сигнальной нити, скользить между тенями, будто ей и являлся, это явно уровень красного ниндзя, мать его, Кая. Но у Уэйда было своё оружие, отточенное годами охоты на самых скользких ублюдков. Он понимал, как мыслит Питер, будучи загнанным в угол. Не как герой, сияющий и праведный. А как затравленное, опасное животное, которое ищет нору. Пауки прячутся в тёмных, высоких, сухих местах. Там, где много теней, отличный обзор и минимум случайных свидетелей. И он знал, где искать. Знал, потому что когда-то, в другой жизни, они сидели на этой самой крыше в порту, и Питер, кивнув на силуэт заброшенной водонапорной башни на горизонте, сказал задумчиво: «Такие места кажутся мёртвыми. Но в них можно спрятать что угодно. Даже себя». Тогда Уэйд не придал этому значения. Теперь — придал. Заброшенная водонапорная башня на окраине индустриальной зоны. Место меланхоличное, пафосное, дышащее запустением и драмой — идеально подходящее для грустного супергероя, строящего себе келью из чувства вины. Уэйд нашёл её на четвёртый день поисков, когда ярость уже начала перегорать в холодную, расчётливую одержимость. Уэйд не стал взрывать дверь. Где здесь драматургия? Где стиль? Где, чёрт возьми, театральность момента? Он, с лёгкостью, которой не ждёшь от его грузной фигуры, облачённой в тактическое снаряжение, взобрался по ржавой, осыпающейся наружной лестнице, каждый шаг — беззвучный, выверенный, смертоносный. Он остановился прямо под узким, почти незаметным технологическим лазом под самым куполом — паучьим лазом, входом для своего. "Давайте ворвёмся!" — азартно заорал Жёлтый, подпрыгивая на месте. "С эффектным «А вот и я, детка, скучал?»! Бам! Фейерверк из конфетти, коктейлей Молотова и остроумных оскорблений! Чтоб стены тряслись!" "Он ждёт, — ледяным тоном осадил его Белый, напряжённо вглядываясь в темноту. "Атмосфера кричит о засаде. Слышишь эту тишину? Она не естественная. Она натянутая, как струна перед тем, как лопнуть." "Тем веселее будет сюрприз!" — веселье Жёлтого не убавлялось. "Кто предупреждён — тот вооружён, а кто не предупреждён — тот эффектно взрывается!" Уэйд усмехнулся, растянув губы в хищной, предвкушающей ухмылке под маской. Он медленно, почти с нежностью, извлёк из ножен одну из своих катан. Острое лезвие блеснуло в слабом свете, пробивающемся сквозь щели в куполе. Он провёл им по старой, ржавой скобе, державшей тяжёлый стальной люк. Громкий, протяжный, режущий скрежет разорвал тишину, словно ножовка по кости. Идеальный звонок в дверь. Никаких тайных проникновений — только наглое, открытое, издевательски-вежливое предупреждение: «Я здесь. Готовься». Затем он просто откинул люк и спрыгнул вниз, приземлившись в центре пыльного бетонного пола с тяжёлым, гулким ударом, от которого взметнулось облако серой, мелкой пыли. Воздух внутри пах старой водой, металлической пылью и… им. Его потом, его невысказанным отчаянием, его стальной решимостью. Смесь, от которой у Уэйда защемило где-то под рёбрами. — Приёмная открыта! — провозгласил он, театрально разведя руки в стороны, словно конферансье, объявляющий главный номер. — Обожаю твой вкус к антуражу! Готично! Депрессивно! И подарочек твой оценил! Правда, в инструкции по уходу ты не указал главного: поливать рекомендуется не водой, а жидким напалмом! Удобрять — осколками разбитых надежд! Паук материализовался из теней. Не сразу. Сначала Уэйд просто почувствовал его взгляд на своей коже — холодный, острый, как скальпель, проникающий под самую броню, и совершенно лишённый паники или спешки. Затем красно-синяя фигура отделилась от тёмной стены, где до этого маскировалась под пятно ржавчины и грязи, совершенно неотличимая от фона. Он стоял неподвижно, руки скрещены на груди, не в боевой стойке, а в позе терпеливого, уставшего наблюдателя. Маска с большими белыми глазами скрывала всё — эмоции, намерения, мысли. — Уэйд, — голос был ровным, безжизненным, как у синтезатора речи. Ни тени былой теплоты, ни раздражения, ни усталости, ни печали. Просто констатация факта. Просто имя. — Пи-и-тер! — с пафосом, почти пропел Уэйд, наслаждаясь каждым слогом. — Или Всемирный Паучок-страдалец? Никак не могу понять, в какой роли ты сегодня. В роли милого ботаника, который дарит кактусы и пишет инструкции? Или в роли Бэтмена, экономящего на аренде пещеры? — Ты перешёл черту, — произнёс Паук, не двигаясь, не повышая голоса. — Ты влез в мою жизнь. В жизнь моих друзей. Ты решил, что это игра, в которой все фигуры принадлежат тебе. — Всё — игра, Паучок! Жизнь, смерть, налоги, неловкие молчания в лифте, очередь в супермаркете, даже этот наш разговор! А наша с тобой — самая эпичная из всех! И ты сам задал такой сочный драматический конфликт. Предательство. Боль. Манипуляция. Я просто… развил твою идею, добавил спецэффектов, расширил аудиторию! Паук наконец сдвинулся с места. Это не был шаг. Это было плавное, почти неуловимое смещение центра тяжести, переход в боевую стойку, хищный и текучий, как ртуть. — Это не было предательством. Это была попытка остановить тебя. Оказалось, тебя не нужно останавливать. Тебе нужно… чтобы тебя удерживали. "Ого-го!" — с досадой и почти восхищённо взвыл Жёлтый, хватаясь за голову. "Ненавижу его прозрения, ненавижу, когда он это делает!" "Его мозги всегда добираются до сути, — обречённо и устало вздохнул Белый. "В этом его проклятие. И наша главная проблема." Уэйд рассмеялся — резко, сухо, неприятно, как лай гиены. — Удерживали? Милый, меня не удержали даже кандалы из адамантия, которые, между прочим, стоят как годовой бюджет небольшой страны! Что ты можешь предложить? Нравоучения и грустные глаза, которые даже не видно под этой маской? — Я могу предложить реальность, — голос Паука приобрёл лёгкий, опасный металлический отзвук, как будто сталь запела внутри слов. — Ты решил, что я — персонаж твоего безумного блокбастера. Отличная идея. Значит, у блокбастера есть сценарист. И я им становлюсь. Он рванулся вперёд. Это не была его обычная стремительная, почти воздушная акробатика, полная изящества и грации танцора. Движение было жёстким, линейным, пугающе эффективным — минимум энергии, максимум результата. Короткий, точный удар в солнечное сплетение, который должен был вырубить любого, сбить дыхание, сложить пополам. Уэйд только крякнул, отшатнувшись на полшага, и ответил широким, размашистым взмахом катаны, рассекающим воздух со свистом. Но Паук уже не был там — он отскочил к стене, словно его оттянули на резинке, прилип к вертикальной поверхности и замер. — Вау! Наш новоиспечённый сценарист решил ввести сцену экшена без завязки? Без диалогов? Без предыстории? Скучновато! Где мотивация персонажей, где драматическая арка? Автор явно халтурит, мог бы и постараться после такой долгой пропажи! — Прекрати, диалоги были, — раздался голос. Паук выстрелил паутиной не в Уэйда, а в потолок над его головой. Кусок штукатурки и ржавой арматуры с грохотом рухнул вниз, подняв новое облако пыли. Уэйд едва успел отпрыгнуть, матерясь сквозь зубы. — Ты их проигнорировал. Все мои слова, все мои попытки достучаться. Теперь — только экшен-шоу. Только то, что ты понимаешь. Их схватка в центре башни не была боем в привычном смысле. Паук не пытался нанести увечья, не стремился убить или покалечить. Он работал как инженер, как архитектор разрушения. Каждый выстрел паутины, каждый удар, каждое перемещение были расчётливо нацелены на то, чтобы ограничить, отвлечь, сузить пространство для манёвра Уэйда. Как будто он опутывал не человека, а бушующего зверя невидимой, но прочной сетью, сжимающейся с каждой секундой. Уэйд рубил липкие нити, смеялся, выкрикивал оскорбления и непристойные шутки, пытался вывести его из равновесия словами, но внутри его начинало подтачивать новое, непривычное чувство — раздражённое бессилие, смешанное с растущей тревогой. "Что он делает?" — разочарованно и громко застонал Жёлтый, всплеснув руками. "Это как скучный бой с инструктором по боевой подготовке!" "Господи, не тупи," — раздражённо процедил Белый, закатив глаза. "Паучок явно лишает процесс драмы, который нам так яро нравится. Чтоб его…" — Что, Паркер, кончились остроумные реплики? — рявкнул Уэйд, пытаясь зайти с фланга, обойти его, поймать в слепой зоне. Паук предугадал движение, считал его за долю секунды до начала, и его удар, усиленный паучьим чутьём, пришёлся Уэйду точно по затылку — жёстко, хлёстко. Мир поплыл, перед глазами заплясали цветные пятна. — Решил, что молчание — золото, а моё красноречие — дешёвая бижутерия с уличного лотка? — Твоё красноречие не бижутерия, Уэйд, — прозвучало у него прямо за ухом, ледяным шёпотом, проникающим под кожу. — Оно просто очень, очень громкое. И бесконечно одинокое. Ты орёшь в пустоту и называешь это диалогом. Эти слова, совершенно не новые, но в этой ситуации, задели глубже любого клинка, глубже любой пули, глубже всего, что Уэйд испытывал за последние годы. Он рванулся вперёд с рыком, забыв про фехтование, про тактику, про всё, чему научился за десятилетия боёв, желая просто схватить, сломать, заставить этого скучного, правильного паука почувствовать хоть что-то. Но тот скользнул у него под рукой, как вода. И в этот момент нога Уэйда провалилась в почти невидимый, туго натянутый слой паутины на полу — ловушку, расставленную заранее, терпеливо и расчётливо. Он не упал, но потерял равновесие. Доли секунды. Одной-единственной доли секунды. Этого хватило. Паук прижал его к стене. Его движения были быстрыми, точными, лишёнными всякой изящности, лишёнными даже намёка на ту плавную грацию, которую Уэйд так любил наблюдать. Он фиксировал Уэйда липкими, невероятно прочными нитями, обвивая запястья, лодыжки, притягивая его к холодной бетонной стене, рядом с которой, как мрачный трофей, как напоминание о прошлых поражениях, висела та самая маска Гоблина. Шипение картриджей с паутиной звучало как приговор, как зачитывание вердикта. — Эй, полегче! Фетиш-сцена в сценарии обычно идёт после кульминации, а не до! Нам бы хоть эмоциональную связь для начала, хоть какой-то сюжетный прогресс. Паук игнорировал его. Он работал молча, сосредоточенно. Когда он закончил, Уэйд висел на стене, раскинутый в виде морской звезды, в полуметре от пола — пойманный, обездвиженный экспонат в собственной игре, в собственноручно созданном театре абсурда. Чуть отойдя, Паучок провёл по нему взглядом, словно оценивая, и снова подошёл вплотную. Бездушные белые линзы смотрели прямо в глаза Уэйда, и в их глубине не было ничего — ни гнева, ни жалости, ни торжества. Только холодная, непоколебимая решимость. — Ты хотел напряжения, Уэйд? Хотел, чтобы кто-то держал другой конец твоей верёвки в этой игре? Поздравляю. Ты его получил. Он сделал паузу. Тишина в башне стала физически давящей, её вес обрушился на Уэйда, прижимая к стене сильнее, чем любая паутина. — Только теперь правила устанавливаю я. Ты разбудил не жертву. Не сломленного мальчика, который будет рыдать в подушку. Ты разбудил того, кто устал убегать. Кто устал оправдываться. Кто устал от твоего цирка. Теперь твой цирк — мой. Ты хотел шоу? Ты его получишь. И первое правило нового шоу: я не буду тебя спасать от тебя самого. Я буду просто… присутствовать. Как подаренный мною кактус. Как гравитация. Как стена, о которую ты бьёшься головой, снова и снова, до крови, до хруста костей, не слушая меня. Он наклонился ещё ближе, почти касаясь маской лица Уэйда, и его шёпот стал лезвием, вонзающимся прямо в мозг, в самую сердцевину его существа. — Ты хотел, чтобы я был твоим якорем? Хорошо. Но якоря не целуют в щёчку и не гладят по голове, Уэйд. Они рвут плоть и ломают кости, удерживая судно на месте во время шторма. Ты сам довёл меня до этого. Ты сам превратил меня в это. И теперь тебе с этим жить. Жди всего, что придёт. Но не жди прощения. Не жди, что я снова стану тем наивным мальчиком, который верил каждому твоему слову. Представление только началось. И прежде чем Уэйд смог собрать воздух в лёгкие для очередной тирады, для нового потока острот, Паук резко, без размаха, с холодной расчётливостью ударил его головой о бетонную стену. Удар был рассчитан идеально — не чтобы убить, не чтобы нанести непоправимый урон, а чтобы выключить. Мир Уэйда взорвался калейдоскопом боли, вспышками света перед глазами, россыпью искр, а затем погрузился в густой, беспросветный, тяжёлый мрак. "Ну вот…" — на периферии сознания пробормотал Жёлтый. "Классический приём. Контузия. Без фантазии. Мог бы хотя бы добить с пафосной фразой…" Голос затих, и мир вокруг Уэйда свернулся в темноту, оставив лишь глухую тишину.

***

Сознание вернулось к Уэйду вместе со знакомым запахом химозных чистящих средств, паров гари, старой бумаги и затхлого пластика, пропитавшим каждый угол. Он был дома. В своей берлоге. Лежал на своём любимом замызганном матрасе, пропитанном запахами пота, пороха и старых шмоток, его руки и ноги были свободны. Но всё тело ныло, а в висках отдавался тяжёлый, глухой стук, ритмичный и навязчивый, напоминающий о нескольких ударах о бетон, асфальт и деревянный пол. Он с трудом поднялся, потирая затылок, где всё отдавало неприятной тянущей болью. И замер, уставившись на комнату. Она… сияла. В прямом смысле. Её вычистили. Выскребли до блеска. Пол, обычно усыпанный гильзами, обёртками от фастфуда, пятнами непонятного происхождения, запчастями от оружия и ошмётками чего-то, что, возможно, когда-то было едой, теперь блестел скучным, унылым серым ламинатом. Всё его оружие, обычно валявшееся в живописном, тщательно культивируемом хаосе, было аккуратно разобрано, вычищено, как попка младенца, смазано и разложено на большом столе — словно экспонаты на выставке самого педантичного оружейника в мире. Даже его похабные постеры, эта священная коллекция, были сняты, протёрты от пыли и повешены обратно… идеально ровно и в рамочках. Без единого перекоса. А в центре этого стерильного, почти незнакомого порядка, на самом видном месте, как алтарная фигура какого-то нового, непонятного культа, стоял тот самый маленький колючий кактус в простом терракотовом горшке. И рядом с ним лежала сложенная записка. Уэйд медленно поднялся и подошёл. Его босые ноги непривычно ощущали холод чистого пола. По его спине пробежала волна мурашек — странная, незнакомая смесь раздавленности, унижения и чего-то ещё, чего он не мог идентифицировать, что отказывалось поддаваться разбору его плывущего мозга. Он взял записку. Тот же чёткий, аккуратный почерк. Буквы выведены с каллиграфической точностью, без единой помарки. «Убрался. Было противно. Вынеси мусор наконец и поливай растение. Нечасто, но обильно, как и положено. Буду на связи, когда сочту нужным. П.» Ниже, другим цветом чернил, синим, будто в виде небрежной приписки, сделанной в последний момент, было добавлено: «P.P.S. «Интересный сюжетный поворот» — это когда герой понимает, что его злодей — не монстр, а просто очень плохой садовник, который топчет все клумбы, потому что ему скучно, и он не умеет иначе. Учись. Или нет. Мне, в общем-то, всё равно. Теперь. P.P.P.S. Твои катаны — во втором ящике. Я их наточил. Ты запустил их до состояния консервных ножей. Не благодари.» Уэйд долго стоял, сжимая бумагу в кулаке так, что она смялась, превращаясь в плотный комок. Гнев клокотал в нём, яростный и дикий, требующий выхода, требующий разрушения, требующий немедленного, сокрушительного ответа. Но он натыкался на новое, невероятно прочное препятствие внутри него самого. Паук не испугался. Не прочёл мораль. Не убежал в слезах. Он… прибрался. Наточил катаны. Оставил колючий, живучий сувенир. И ушёл, хлопнув дверью так тихо, что это было слышнее любого взрыва, громче любой истерики. "ЭТОТ САМОДОВОЛЬНЫЙ, НЕВЫНОСИМЫЙ, ПРАВЕДНЫЙ ЧЕРВЯК!" — захлебнулся яростью Жёлтый, брызгая слюной. "Он вымыл наши полы! Наше священное, благословенное свинство, которое мы взращивали годами! Он всё осквернил своим порядком! Надо сжечь эту чёртову травку! А потом найти его и заставить съесть пепел, запивая своими же нравоучениями!" "С нами так нельзя, — прошипел Жёлтый, жадно хватая ртом воздух. — Он выиграл раунд, но не бой." "Ненавидим кактусы!" — взревел он снова, колотя кулаками по стенкам черепа. "Ненавидим чистоту! Ненавидим порядок! Ненавидим его тихую, уверенную, непоколебимую наглость!" "Нет," — тихо и бесцветно отрезал Белый, глядя в пустоту. "Мы ненавидим тишину, которую он принёс с собой." Уэйд подошёл к столу. Уставился на кактус. Неказистый, непритязательный. Символ выживания в самых бесплодных условиях. Символ того, кто не нуждается в постоянной заботе, но продолжает существовать. Он обвёл взглядом свою вымытую, прибранную комнату. На вычищенные, разложенные по полочкам инструменты хаоса. И тогда Уэйд Уилсон начал смеяться. Сначала тихо, на грани слышимости, затем всё громче, всё неудержимее. Это был не его обычный истеричный, нарочитый хохот, призванный заполнить тишину и оттолкнуть реальность. Это был глубокий, беззвучный на пике, почти сумасшедший смех, который шёл из самой глубины его искореженной души и заставлял содрогаться плечи, сотрясал всё тело. Смех, в котором была горечь, злость, отчаяние, боль — и… дикое, неудержимое, почти благоговейное восхищение. Игра взлетела на немыслимую, головокружительную высоту. А противник внезапно сменил реквизит с мечей и пушек на швабру, садовую лейку и ледяную, неумолимую реальность. Чёрт возьми. Это было… совершенно. Блестяще. По-настоящему, до мурашек, идеально. Уэйд перестал смеяться так же резко, как начал. Он взял в руки горшок, провёл пальцем по колючке, почувствовав острый, отрезвляющий укол. Затем он прошёл к раковине, наполнил стакан водой и медленно, аккуратно, как было написано в инструкции, полил землю вокруг кактуса. — Нечасто, но обильно, — пробормотал он себе под нос, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — Ладно, паучок. Раунд и правда за тобой.