на грани

      — Это у тебя там пушка, надеюсь? — Джинкс усмехается, скользя взглядом, — хочется пальцами, — по драным штанам Экко, в которых отчетливо прослеживается тенью сильный бугор. — Я бы с ней поговорила, — возвращает она ему его же фразу, потому что может,       потому что между ними все как натянутая леска нервов, все на грани, остро, колко, но обжигающе, как дым от ее гранат.       Коротышка сглатывает почти нервно, и Джинкс думает о том, как же ей нравится его доводить до этого состояния: тоже на грани.       По этой грани она идет, балансируя, из раза в раз, и все равно умудряется вилять бедрами.       Взгляд Экко наверняка следует за каждым игривым движением.       — Уверена, что потянешь этот разговор? — наконец набирает он достаточное количество сарказма.       Из-за угла вот-вот появятся его букашки, от которых Экко будто намеренно оторвался, чтобы встретить ее и встретить первым.       Силко уже ждет ее с отчетом по миссии, в которой успешно все, кроме самой Джинкс.       Потому что каждый раз она выбирает задержаться, довести Коротышку — и себя — до белого каления, до точки кипения, до взрыва, бум! и свалить, пока за ним не явились его букашки.       — Думаю, он был бы незабываемым, — хмыкает Джинкс, тщательно исследуя взглядом каждую микро-реакцию, каждое неосторожное движение.       Она знает, что не проверит: и хочется, и колется.       Именно поэтому Джинкс каждый раз балансирует, все же оставаясь на опасной грани, в шаге от пропасти, от Бездны, которая проглотит и не подавится.       И нет, конечно, дело не в том, что у нее совсем нет опыта! потому что в теории все элементарно, Джинкс много раз заглядывала в бордель Бабетты, прикрываясь делишками Силко, жадно поглощая взглядом полуприкрытые зрелища.       Тела сплетались тут и там, горели и гасли, взрывались — бум! — и Джинкс взрывалась тоже.       Так что, конечно, дело не в этом — просто Коротышка ей враг, он ее ненавидит, он ведется только на ее агрессивную сексуальность, на каждый жадно открытый участок бледной кожи, на дерзкие фразы.       Жанна, пубертат никого не щадит, и Джинкс не исключение!       Конечно, Силко капал ей какое-то время на мозги по поводу и ее внешнего вида, и ее манер, беспокоясь, само собой, беспокоясь, но Джинкс убедила его, что не идиотка и все прекрасно понимает.       И все же замирает перед Коротышкой как идиотка, ни шага назад, но и ни одного вперед. На грани, на тонкой леске нервов — и получается, что своих.       В какой момент это началось?       Все это неважно, неважно! Коротышка ей враг, он ее ненавидит, он — терпким взглядом от шеи, затянутой в ремешки, до линии пресса и голого живота, по которому плывут облака синего дыма.       Бум!       У нее в голове стучит набатом, и самое время уходить, но ее слова повисают в воздухе этими облаками синего дыма, забиваются в нос и в рот, а Коротышка просто стоит и просто смотрит, и она не выдерживает:       — Хочешь проверить?       Меня — вот так — хочешь? Каждый жадно открытый участок кожи или — меня?       Коротышка словно не находится, что ответить, Джинкс замечает лёгкое нервное дерганье головой — его «почти нет», такое почти озвученное, почти настоящее.       И отступает.       Самое время сваливать, пока за ним не явились его букашки.       Ну и пожалуйста, ей останется теория, ей останется бордель Бабетты, останутся голые сплетенные тела, что горят и гаснут, взрываются — и, может, однажды Джинкс к ним присоединится.       Каждым жадно оголенным участком кожи.       Плечи напрягаются, глаза изнутри чем-то режет и жжет, будто синий дым попал — ну и пожалуйста, она разворачивается, самое время сваливать, Силко был прав, конечно, он был прав.       Внутренности коробит, собственная идиотская игра кажется теперь совсем уж идиотской, она шла по грани, виляя бедрами, и свалилась.       Всегда сваливается.       Это тот единственный вид стрельбы, где Джинкс всегда мажет, всегда мимо.       Люди — непонятные и странные, только с Силко ей удается договориться, удается понять, удается поговорить без страха быть непонятой и вовсе высмеянной.       Слова сыплются на буквы пеплом, косы хлещут по спине, и Джинкс теперь — шаг назад и ни за что ни одного вперед.       — Хочу, — выстрелом в спину. Подло, Коротышка!       Джинкс медленно оборачивается, смаргивая горечь синего дыма.       Люди — непонятные и странные.       — Тогда тебе придется придумать, где, — конечно, не посреди улицы же, хотя она могла бы — но не сейчас, не сразу, но однажды.       Джинкс бы посмотрела на лица прохожих или букашек, примчавшихся за своим горе-лидером, взрывающимся под ее прикосновениями.       Но — не сейчас.       А сейчас — повинуясь какому-то идиотскому внутреннему импульсу, пубертат не щадит никого, даже ее, она дергается вперед, цепляется пальцами прямо за шею, нечестно скрытую шарфиком, давит на кадык, одновременно быстро и нервно промахиваясь! она и — промахиваясь! мимо губ Экко, мазком поцелуя по щеке — ярким пятном на память.       Ей на память.       Чтобы не думал, что Джинкс посмеет забыть.       После чего она перескакивает через ограждение, скрываясь в объятиях яркого дыма.       Сердце колотится как безумное, совершенно идиотское, Джинкс думала, что у нее меж ребер дыра, пулевое отверстие, но нет, что-то колотится, совершенно точно колотится, расходясь эхом и по вискам и в глотке.       Дым забивается в нос и в рот, но она не кашляет, только безумно задыхается, даже когда наконец оказывается в «Капле», не готовая остаться сейчас один на один со своими мыслями.       За барной стойкой, конечно, не Силко, он наверху, в кабинете, а здесь сквозь цветастое стекло бьется и шипит алкоголь, на сцене бряцает и звенит инструментами какая-то незнакомая группка музыкантов, столы переполнены пьяницами.       Почти чистый променадовский воздух гудит и взрывается, и именно в нем ее дыхание успокаивается, затихает.       Ей стоит подняться наверх и похвастаться Силко тем, что партия мерцания успешно доставлена на борт дирижабля, ни одна склянка не пострадала, а Джинкс — супер-крутая охранница.       Но она не находит в себе ни капли сил на это, так и застревая в звенящем шуме бара, выпросить бы у бармена коктейль, но ее тут все знают поименно, и Силко десять шкур сдерет с каждого, кто посмеет ей потакать (кроме него самого). Джинкс будет даже почти жаль этого милого кудрявого мальчишку за барной стойкой, она бы не хотела увидеть его в следующий раз с дырой в башке, поэтому приходится довольствоваться только гулом, наполняющим густой воздух и заглушающим отчаянно мечущуюся мысль:       Коротышка, он… правда придумает?       «Хочу» — ее, всю, целиком, вот так? Несмотря на то, что враг, несмотря на общее прошлое, которое она убила, несмотря на — все и за — все?       Заткнитесь, тупые мысли!       Джинкс дергается и все же направляется к барной стойке, виляя бедрами.       Хотя бы за соком.

* * *

      Коротышка правда придумывает.       Джинкс намеренно не всматривается в здание, боясь обнаружить, что это один из борделей, которыми владеет противная Марго, хотя это и было бы весело — Силко бы наверняка донесли, куда именно шастает его дочь.       Люди — все еще непонятные и странные, потому что это не очередное их случайно-специальное столкновение с Экко, он через того самого симпатичного бармена передает ей записку, в ней лишь место и время, место и время смешиваются у Старой Голодухи, часы которой рвано бьют десять, и с опозданием в пару минут ей под ноги бросается пыхтящий светящийся ховерборд.       Джинкс хочет его схватить и поразглядывать, но Коротышка оказывается проворнее — не доверяет или берет все внимание на себя?       Но вот он уже ведет ее от улицы к улице, повыше от Стоков и Ямы, к Верхним линиям, уже немного напоминающим что-то пригодное для жизни.       Джинкс молча неловко ступает следом, в глаза вгрызаются грязно-белые в свете редких фиолетовых фонарей дреды, сейчас не рассыпанные на бритый затылок, а смятые в хвост, перетянутый лентой. Их бы коснуться, развязать совершенно ненужный узел, пропустить между пальцами, но Коротышка торопится, и, Бездна, она — за ним.       За чем и зачем? — думает Джинкс, почти хихикая, но все же это ее идиотская затея, а потому, оказавшись на пороге какого-то здания — хоть бы не бордель Марго — просто заходит в дружелюбно распахнутую дверь, поднимается на пару этажей, исследуя взглядом пошло-бордовый истоптанный ковер, о, вот и номер — верх безвкусицы, но ей становится плевать, стоит только щелкнуть замку.       Теперь очередь Коротышки быть неловким — он замирает посреди комнаты, и сегодня уже без идиотского шарфа.       Джинкс взглядом прикипает к его шее, а потом — Бездна — и губами, потому что интересно узнать, каково это на практике, кусает зубами, не давая Экко опомниться и хотя бы слово сказать, потому что его слова ее наверняка разочаруют. В этой игре они оба всегда мимо, стоит только перейти от игривых колкостей к дурацкой правде, а потому она делает все для того, чтобы его заткнуть.       Его кожа гладкая и чуть соленая — наверное, от пота — на вкус, почти обжигает, особенно когда под губами оказывается бьющаяся нервно жилка.       Джинкс, не удержавшись, ее лижет, а Коротышка, не удержавшись, стонет.       Если это стон, конечно. Скорее, какое-то жалкое поскуливание на выдохе.       Он мечется руками то тут, то там, обжигаясь об открытые участки ее кожи и сползая на безопасную территорию ткани топа.       — Что-то мало похоже на то, что ты «хочешь», — едко отзывается Джинкс, отрываясь от его шеи, в полумраке номера совсем блестящей от ее — ее! — слюны.       — Что-то я не вижу, чтобы ты болтала с моей «пушкой», как обещала, — неожиданно не теряется Экко, будто не скулил вот только от ее губ на своей шее. Ну и пожалуйста! — думает Джинкс, смело опускаясь на колени.       — Надеюсь, ты ее не забыл, — усмехается.       Коротышка замирает над ней, смешно взъерошенный, лента куда-то потерялась, и дреды свешиваются ему на лоб, будто почти стыдливо.       Он явно не ожидал от Джинкс такой решительности и нет, Бездна, конечно, дело не в том, что ей страшно! Вообще-то ей наконец просто хочется понять, как это ощущается, — сводить с ума кого-то своими пальцами и языком, доводить до исступления, до сорванного дыхания и самовозгорания вперемешку с самосожжением.       Противно ли это или больше все-таки приятно — знать, что кто-то взрывается именно из-за тебя?       Конечно, ей не терпится и совсем не страшно, нет! И вообще, заткнитесь, тупые голоса!       Джинкс очень даже смело тянется к ширинке в этот раз не драных штанов, звенит молнией, гадая, какое именно зрелище ее ждет, похожее ли на то, что рисовало ее воображение, или совсем иное.       И даже если пальцы чуть подрагивают, то это, конечно, от нетерпения, когда она видит такую почти трогательную дорожку белесых колких волос на темной коже, ерошит их, почти с восторгом ощущая и напрягшиеся мышцы нижнего пресса.       Джинкс намеренно не смотрит наверх, только на жадно оголенную ею же темную кожу, пальцами — все ниже, Коротышка весь будто идет нервной рваной дрожью, чуть-чуть закипает, а ведь это только пальцы! Ее наполняет ранее незнакомым восторгом, перед глазами картинки сплетенных тел из борделя Бабетты и вот теперь — это все она.       Она и Экко, кто бы мог подумать.       Он ей враг, он ей — дрожью под пальцами и рваными шумными выдохами.       — Так ты правда собираешься?.. — не выдерживает Коротышка.       — А что, ты струсил? — хмыкает Джинкс и все-таки трусит уже сама, спотыкаясь взглядом о его, обычно янтарный, а сейчас почти черный, угольно-черный, как взрыв, как порох на коже.       — Просто… не думал, что ты всерьез.       — И все же снял этот номер? — она выгибает бровь, стараясь не думать о том, что все еще перед ним и — на коленях, кожей в почти смертельной близости от того, с чего все началось, — пушки, да, ха, конечно!       — Все же снял, — нелепо соглашается Коротышка. — А тебе не странно? От всего… этого? Или тебе… не привыкать? — морщится он. У Джинкс вскипает кровь.       — Ну знаешь, — зло шипит она в ответ. — Тебе не стоит говорить нечто подобное, когда твой член в опасной близости от моего рта. Я же и откусить могу.       Экко вздрагивает, будто уже представил, пока ее пестро-цветные когти впиваются в его гладкую мягкую кожу.       Теперь его очередь шипеть, но от боли, и, Бездна, Джинкс была права — в этой игре они оба всегда мимо, Коротышке бы вовсе не стоило ничего говорить, потому что теперь у нее набатом звенят в голове голоса — от сомнения к сомнению, что ей тут делать вообще, в этом Жанной забытом месте, да еще и с ним. В конце концов, Коротышка ей враг, Коротышка — ее сгоревшее дотла прошлое, которому нет места в этом настоящем. В «Капле» — Силко, который точно уж будет ей рад и наверняка наведет суету, если не обнаружит ее ни там, ни в ее убежище в скале.       Джинкс разжимает нервно стиснутые пальцы, рука безвольно падает на пол, а она сама, наоборот, поднимается, глядя только в пол — а ведь деревянный, дощатый, так что Коротышка не поскупился на приличное место.       И на тупые слова тоже.       Внутри нее что-то будто холодное и склизкое, и сердце больше не стучит бешено, меж ребер снова гулкая дыра, пулевое отверстие.       Колени щиплет неприятной болью, слишком сильно напоминающей о том, что она едва не сделала вот только что. Джинкс почти обхватывает себя руками, но вспоминает, где и с кем находится, поэтому выпрямляется, хлестко ударяя косами по лопаткам, надменно хмурится и уже шагает в сторону двери, прочь из комнаты, когда идиотский Коротышка наконец отмирает, хватает ее за плечо, будто ему такое позволено.       Она дергается к патронташу на бедре, за который цепляется любимый шокер, и уже собирается атаковать, когда Экко выпаливает:       — Извини! Джинкс, правда, извини, я… я идиот, просто мне правда… странно? Вообще-то еще никто не… — он осекается, нелепо замирает, глядя на шокер в ее руке.       Джинкс поджимает губы, изо всех сил отгоняя синий дым, щиплющий веки.       — В Бездну катись, Коротышка. Я, знаешь ли, тоже ни перед кем не стояла на коленях, но почему-то умею держать рот закрытым, когда требуется.       Это, конечно, наглая ложь, потому что закрытым держать рот Джинкс не умеет вообще, но вот сейчас ей, и правда, страшно, а еще… обидно, потому что этот идиот — такой тормоз! Зачем ему вообще ховерборд, эта доска с его мозгами улетит без него!       — Ты…       — Я, Коротышка. И я ухожу. Было весело с тобой играть и все такое, но, пожалуй, на этом и остановимся, — она спешно натягивает на лицо кривую ухмылку, нервно встряхивает рукой со все еще зажатым в ней шокером, прячет обратно за патронташ и делает новую попытку шагнуть в сторону двери.       — А может, не будем останавливаться? Просто… начнем заново? — ему бы сейчас не помешало умение отматывать время назад — думает Джинкс почти весело, потому что опять ей выстрелом в спину, и это все еще подло, Коротышка.       Но в этот раз она не оборачивается.       — Если так хочешь, чтобы тебе отсосали, можешь найти какую-нибудь бедняжку в ближайшем баре. Или сгонять к Бабетте, старушка всегда рада визитам «детишек Вандера», — и произносить это почти не больно, потому что в груди у нее гулкая пустота, пулевое отверстие, и хочется ударить побольнее Экко, чтобы у него тоже — дыра, от нее — и хотя бы дыра, на память что-то кроме того идиотского поцелуя.       Силко наверняка поднимет шум.       Пора сваливать, пусть сюда явно не нагрянут букашки.       — Да стой же, — Коротышка мечется как эти самые букашки, чертовы светлячки, делает еще одну попытку схватить ее за плечо, но уже осторожнее. — Я не… не про это. Про нас.       И это тоже — совсем на грани, только по другую сторону, и Джинкс думает — ему ведь ничего не стоит свалиться прямо в Бездну, но слыша это честное отчаяние в его голосе, признает, что тоже. Тоже бы свалилась.       Вместе с ним, вот сейчас.       — И что ты хочешь попробовать? Сводить на свидание, мм, как ты там меня называл? «Силковскую подстилку»?       — Ты тоже меня много как называла, и этот урод… — Экко хмурится, но затыкается, как только плечо под его рукой опасно напрягается. — Вот поэтому нам и стоит начать заново, — тяжело вздыхает он. — Не знаю, как, но… ты же пришла к Голодухе. И сюда. И…       — И да, хотела исполнить обещанное, — фыркает Джинкс, наконец вновь поворачиваясь к нему лицом. — Только что-то поболтать мне довелось только с тобой.       — Если захочешь, то… — Бездна, конечно, он краснеет! Ну еще бы! На практике все оказывается совершенно по-идиотски, совсем не так, как в теории, как в подсмотренных в борделе Бабетты хитросплетениях тел, тут же — только хитросплетения нервов и мыслей, молчание слов, что рассыпаются на буквы порохом криво и вкось.       — Ага, мне прям не терпится, — зло отзывается Джинкс.       — Мне тоже, — вдруг усмехается Коротышка почти так же горячо, как еще вчера во время их странного едкого полуфлирта. — И не только… вообще… можно тебя поцеловать?       Джинкс скептически смотрит на его смущенное, едва раскрашенное румянцем лицо, показательно опускает взгляд на шею, теперь вполне отчетливо усеянную гематомами, пусть и едва заметными на темной коже.       Вот на ее бы… Тело сводит приятным спазмом от этой совершенно лишней мысли, но Джинкс даже не хочется ее прогонять, потому что, может быть… Может быть, и да.       Когда-нибудь.       — Так… можно? — не сдается Экко.       — Можно, — сипит Джинкс на выдохе, который он подхватывает своими губами, теплыми, мягкими, и это уже слишком, точно где-то за гранью. Рывками — прямиком в Бездну, и кровь поет, кипит, взрывает искрами внутренности, когда она, не удержавшись, зубами прихватывает его нижнюю губу, оттягивает, чувствуя напряжение нежной влажной кожи.       В этот раз они оба — точно в цель.