Над бездной

В палатке пахло дождём и кровью. Буря отгремела, оставив после себя тишину – глухую, напряжённую, как перед выстрелом. Лишь хриплое дыхание и сухой стук пальцев по железу нарушали покой. Намджун стоял над картой, не поднимая взгляда. Его плечи были каменными, руки белыми от напряжения. Он не обернулся, когда зашуршал полог шатра и вошёл Юнги. – Я сказал: не входить, – голос его был глухой и хриплый. Юнги удивленно выгнул бровь, будто его командир сказал какую-то глупость. – С каких это пор я подчиняюсь твоим приказам? – спокойно парировал, стягивая с себя мокрую лётную куртку. В ответ хлёсткий, почти глухой звук: Намджун сжал флягу так, что она едва не треснула. Но не бросил. Вдохнул. – Тебе всегда всё сходит с рук. Сколько ещё должно умереть, прежде чем ты остановишься? Юнги подошёл ближе. Без злости, только усталость в глазах. – Она погибла не из-за меня, и ты это знаешь. Я отвечаю за каждого всадника, я никогда не подвергну их опасности намеренно. Но против виверн мы бессильны, – сжал зубы до скрипа. – Это из-за той ночи? Намджун вздрогнул. – Молчи. – Нет, не буду. Потому что если бы сегодня умер я, ты бы всё равно молчал. Как тогда. После. В глазах Намджуна вспышка. Он резко повернулся, подошёл почти вплотную. – Ты не понимаешь… Я не мог остаться. Я не имел права. – Не имел права на что? На нас? Или на самого себя рядом со мной? Тишина между ними натянулась, как струна. – Ты никогда не пытался. Ты просто ушёл, – Юнги отвернулся. В его взгляде – ночь. Но прежде чем выйти, он прошептал: – Я думал о тебе. Когда мир рушился. Когда я падал в бездну отчаяния. И только поэтому я ещё держусь. Намджун остался один. Тишина вновь сомкнулась, как капкан, тугая и липкая. На карте пятна крови. Его? Всадницы, которой он закрывал глаза в последний раз? Он уже не знал. Да и не важно было. Он стоял и просто дышал, вбирая в лёгкие злость, страх, слова, которые не сказал. Пальцы дрожали, когда он опёрся о стол. Но он не упал. Пока нет. В углу догорал факел. Он, как и Намджун, не просил тепла. Только трещал тихо, упрямо. Он выжил. Но как долго можно выживать, когда где-то рядом тот, кто однажды научил тебя жить? К полуночи ветер снова поднялся, и Намджун вышел. Быстро. Без колебаний. Словно опаздывал. Он знал, где Юнги. Всегда знал. Подошёл к его палатке. Остановился. Вдох. Просто вошёл. Юнги поднял на него взгляд – уставший, как после проигранной битвы. Но не удивлённый. – Я… – начал Намджун. И замолчал. Он опустился на колени, уткнулся лбом в руку Юнги. – Я больше… не могу без тебя. Юнги не двинулся. Ни когда Намджун вошёл, ни когда тот опустился перед ним, тихо, почти беззвучно. Ни когда почувствовал, как лоб Намджуна прижался к его ладони, будто прося прощения без слов. Он просто сидел. Ровно дышал. Смотрел в темноту, будто искал там ответы, которых не находил. Намджун не двигался. Не просил, не настаивал. Только отчаянно касался, будто ждал то ли прощения, то ли разрешения. Минуты капали в глухой тишине, как в воду. Где-то за тканью палатки хлопал ветер. Но между ними была только тишина. Будто паришь высоко над бурей, выше границы облаков. Потом Юнги выдохнул. – Ты умеешь молчать, когда надо, – хрипло сказал он. – Вот за это… спасибо. Он поднял руку и провёл пальцами по пепельным волосам Намджуна. Медленно. Словно не верил, что может. Потом подтянул его к себе не торопясь, укладывая ладонь на шею. Намджун обнял его сразу, крепко, почти до боли. А Юнги всё ещё не говорил. Но его пальцы уже не дрожали, когда коснулись коротко стриженных волос на затылке. Губы сухие, потрескавшейся, но такие податливые. Он слегка касался их языком, будто вспоминал давно забытый вкус. Намджун отвечал ему несколько отчаянно, цеплялся, как за последнюю веточку над обрывом. И когда они легли рядом, тесно, плечом к плечу, не отпуская друг друга, Юнги всё ещё молчал. Они лежали бок о бок. Намджун боялся даже дышать, чтобы не спугнуть, не отпугнуть, не нарушить хрупкое «теперь». Юнги молчал. Но не отстранялся. Он перевернулся на бок. Лицом к нему. Его глаза в темноте блестели, как озёра под лунным светом. Спокойные. Усталые. Но живые. – Остался, – выдохнул он, и это было не вопросом, а почти удивлением. Намджун кивнул. И Юнги потянулся вперёд, неуверенно, будто сомневался, примут ли. Рука легла на талию. Затем выше, к груди. Он словно проверял: здесь ли ты, дышишь ли рядом? Намджун коснулся его лица. Пальцы скользнули по скуле, подбородку, остановились на шее. Потом притянули ближе, чтобы губы встретились. Казалось, будто они целуются впервые, но каждое движение было таким знакомым. Юнги дрожал, когда потянул рубашку через плечи Намджуна. Движения были резкими, неловкими не от желания, а от страха. Страха, что снова уйдёт. Что это – последняя ночь. Намджун остановил его. – Не нужно... – прошептал он. – Я здесь. И Юнги замер. А потом уткнулся лбом в его ключицу. Просто дышал. Долго. И только когда дыхание стало ровным, сам потянул ткань рубашки, раздевая его медленно, осмысленно. На этот раз не потому что страшно. А потому что нужно. Потому что тело – единственное, чем он сейчас может говорить. Касания были неровными. Где-то осторожными, где-то почти судорожными. Но в каждом было желание остаться. Почувствовать. Знать, что этот человек не исчезнет, даже если сам Юнги разрушен изнутри. Он скользнул ладонью вдоль спины Намджуна, под ложбинку между лопатками, ниже к талии, ямкам на пояснице... По шраму на боку, который появился, когда его командир прикрыл в бою. Нервно дёрнул ремень, столкнулся с пальцами, которые помогали расстегнуть пряжку. Намджун нервно усмехнулся. Они вели себя будто неуверенные подростки, которые впервые коснулись кого-то. – Юнги... – Джун перехватил руки мужчины за запястья. Слегка сжал. Погладил большим пальцем по внутренней стороне. Хотел ещё что-то сказать, но не нашел слов. Вместо этого коснулся губами кожи там, где только что были его пальцы. Проложил дорожку до сгиба локтя, до ключицы. Оставил влажный поцелуй на шее, слегка прикусил, знает ведь, что ему нравится. – Если ты потом пять сделаешь вид, что этой ночи не было, то лучше уходи Потом Юнги не говорил. Он просто лежал на груди Намджуна, крепко прижавшись, вплетая пальцы в чужие. И, может быть, впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким.

◅ ◌◦ ☬ ◦◌ ▻

Юнги проснулся раньше. Он всегда просыпался раньше. Стоял у окна, закутавшись в простыню, и глубоко вдыхал утренний воздух, словно ночь не оставила на нём ни следа. Ни дыхания, ни прикосновений, ни приглушённого стона, вырвавшегося сквозь стиснутые зубы. Намджун притворился, что ещё спит. Смотрел на него сквозь прикрытые веки, запоминая изгиб плеч, тень на шее, завиток волос, сбившийся на затылке. И не мог дышать. Он не хотел вспоминать. Но память – коварная тварь. Губы Юнги на его ключице. Тихий шепот: «Останься, только сегодня». Как он дрожал, когда их пальцы сплелись. Как засыпал, спрятавшись лицом на его груди. Как не сказал ни слова, но не отпустил. И теперь – тишина. Словно ничего не было. Словно ночь стерлась, испарилась, обнулилась. – У тебя дракон беспокоился, – спокойно сказал Юнги, не поворачиваясь. Будто они обсуждали учения. Будто не было его тела под ладонями Намджуна, не было тихого «пожалуйста». – Уже всё хорошо, – отозвался Намджун, хрипловато. – Он почувствовал, что я в безопасности. Юнги не обернулся. Просто кивнул. Он опустил полог палатки который держал, впуская внутрь утренний холод. Вернулся к сваленной на полу форме, начал одеваться. Неторопливо. Механично. Каждое движение как сигнал: «Всё как раньше». Каждый взгляд в сторону уклончивый, мимолётный. Ни одного – прямо. И Намджун понимал: они оба выбрали забыть. Притвориться. Убежать. Но внутри… Внутри у него всё горело. Он вспомнил, как Юнги сжал его пальцы перед сном. Как прижался ближе, почти незаметно. Как вздохнул облегчённо, будто впервые за долгое время смог заснуть не в одиночестве. И теперь – холод. Та чертова бездна, о которой говорил Юнги. – Ты идёшь на утренний разбор? – спросил Юнги, застёгивая пуговицы. Привычный тон. Ни грамма тепла. Ни намёка на то, что было между ними ночью. Намджун сел на край кровати. – Конечно. Разве у нас был выбор? Юнги всё же посмотрел. На миг. Во взгляде мелькнуло что-то – сожаление? печаль? – и исчезло. – Тогда пошли, всадник. Он первый вышел из комнаты, как всегда. Оставив за собой запах потертой кожи, железа и молчание. А Намджун ещё долго сидел, не в силах подняться. И всё пытался решить, что было ложью: ночь или это утро?