Молодой Волк склоняет колени

На следующий день началась жизнь. Конюшен в Красном замке было много, и одну из них кони Тайвина делили со скакунами еще нескольких высокопоставленных рыцарей. Добраться туда можно было через лестницу для прислуги, так что Роббу даже не надо идти через крепость под перешептывания и косые взгляды. Или, что хуже, взгляды сочувствия, если кто-то здесь был способен его испытывать. Джерид показал ему стойла, выделенные под его ответственность, подробнее рассказал о его обязанностях, и даже работал с ним первую неделю. Вернее, работал один Джерид, Робб больше делал вид, пока второй оруженосец раздражался на недостаточно сверкающие седла, недостаточно чистые полы и недостаточно лоснящуюся шерсть. В ответ на это Робб безразлично пожимал плечами и предлагал тому сделать необходимое самостоятельно. Джерид смерял его сердитым взглядом, но действительно делал. Но вскоре Серетт вернулся к своим прочим обязанностям — сопровождать Тайвина на встречах, носить его сообщения, тренироваться с оружием. В общем, заниматься всем тем, чем занимаются обычные оруженосцы, когда они не являются еще и военнопленными. Несмотря на то, что тут был и мастер над конями, приглядывающий за происходящим на конюшнях, и снующие туда-сюда рыцари и другие оруженосцы, а к Роббу всегда был приставлен минимум один стражник, провожавший его между комнатой и стойлами, никто никогда не пытался с ним заговорить. И это было хорошо. Робб был рад, что его не трогали. С самого первого дня здесь, он почти не спал, и больше не испытывал не только гнева — все прочие чувства тоже исчезли. Его состояние было похоже на то, каким оно было в первые недели в клетке, сразу после битвы: он не был ни жив, ни мертв, а где-то между. Вот мысли его никуда не делись, потому что вместо сна он только и делал что думал, думал и думал, и никак не мог прекратить. Но даже на это ему было все равно. Он бродил по стойлам, как призрак, прикладывая минимум усилий к своим обязанностям — ровно столько, чтобы лошади не страдали, а он мог сказать, что работа была выполнена. Не осталось никаких сил волноваться о безупречности. Странно, но он начал скучать по времени, проведенном в дороге. Путешествие было ситуацией, в которой главное было выжить, и, видимо, выживать Робб умел лучше, чем жить. Тогда это здорово отвлекало. Он скучал по тому, как ютился в своей клетке и проклинал небеса во время дождей. Скучал по оковам на своих запястьях, по тому, как прочное тяжелое железо натирало кожу. Обычно он виделся с Лордом Тайвином один раз в день, когда приводил ему оседланную лошадь для утренней прогулки — тот продолжал поддерживать эту привычку и в городе. В первые дни самостоятельной работы, когда Джерид больше не мог его прикрывать, Тайвин просто смерял Робба взглядом и перечислял все, что было не так с конем и стойлами. Дожидался апатичного кивка со стороны Робба и уезжал, уверенный, что к завтрашнему все ошибки будут учтены. Учтены они, обычно, не были. На шестой день Робб, не поднимая головы, слушал, как Тайвин снова выговаривает ему за пылинку на лошади. Ладно, может, за пять пылинок, или за десять тысяч, он не считал, да и какая разница? На пыльной лошади все еще можно ездить. Закончив, Тайвин посмотрел на его склоненную голову и произнес кое-что новое: — Значит, такой ты человек? Получил пару пинков, поползал на коленях, и решил, что жизнь твоя на этом кончена? Робб почувствовал знакомую искру гнева, на мгновение осветившую царящую внутри него серость. Но это была только искра, и он не стал ее раздувать. — Полагаю, что так, — ответил он, не поднимая глаз от земли. — Сэр. — То есть северяне просто избрали себе в короли унылого юнца, так? И ты все еще дуешься из-за утраченной короны? Робб пожал плечами. — Я никогда не хотел быть королем. — Тогда почему был им? — Таков был мой долг, — сказал Робб. — Перед семьей. Перед Севером. — Что ж, теперь у тебя новый долг. Искра загорелась чуть ярче, но Робб смолчал. Тайвин развернул лошадь. — Завтра ты приведешь мне идеально вычищенного коня, или у нас с тобой будут проблемы. Конь, приведенный Роббом на следующий день, идеально вычищенным не был. Взобравшись на него и взявшись за поводья, Десница тут же замер, разжал пальцы и с недоверием посмотрел на жирный черный след, перечеркнувший его ладонь. Взгляд, которым он одарил Робба, был столь же чёрен. — Подай сухие поводья, мальчик. И мокрую тряпку. Робб сделал, как ему приказали, и заменил испачканную в пропитке сбрую, пока Тайвин вытирал руки. Потом взгляд Ланнистера скользнул по гриве лошади. Он отбросил тряпку и наклонился вперед, принявшись распутывать колтуны с помощью пальцев. Когда он поднял взгляд, тот был обращен не на Робба, а на его охранника, стоявшего у стены. — Удостоверься, что сегодня вечером он разыщет путь на верхний этаж Башни Десницы. — Милорд. — Стражник кивнул. Тайвин спешился и покинул конюшни, так и не совершив утреннего выезда. Робб оставался недвижим, один только его взгляд проследил за Десницей, пока тот не скрылся из поля зрения. Стражник, тем временем, наблюдал за Роббом с несколько осуждающим выражением лица. Не обращая на него внимания, Робб пошел и разыскал щетку, чтобы привести гриву коня в порядок. Когда страж доставил Робба наверх, к Тайвину, тот сидел за столом в ближайшей к выходу комнате. Той самой, которую Робб нашел уютной. Десница не стал ничего в ней менять, но без солнечного света она словно бы была холоднее. — Что ж, — сказал Тайвин, отпустив стражника. — Полагаю, ты осознаешь, из-за чего ты здесь. — Из-за пыли и спутанной гривы, — ответил Робб ровным голосом, чтобы его нельзя было упрекнуть в дерзости. Голос Ланнистера всегда был строг, но сейчас он стал еще суровей. — Не знаю, руководит ли тобой злой умысел или просто халатность, и выяснять я это не намерен, — сказал он. — Зато намерен удостовериться, что этому придет конец. Это ценные, породистые животные, и они заслуживают больше, чем неряшливость мальчишки, который мнит себя выше подобного труда. — Принято к сведению, милорд, — сказал Робб тем же тоном, изучая ковер под ногами. — Очевидно, что нет. У тебя была неделя на то, чтобы принять это к сведению. Я спускал тебе это с рук слишком долго, и теперь понимаю, что это было ошибкой с моей стороны, и она требует немедленного исправления. Так что если ты думал, что я и дальше буду столь снисходителен, потому что… Что? Проникся к тебе какой-то жалостью? Будь уверен, к моменту, когда ты выйдешь отсюда, все твои сомнения на этот счет развеются. Робб снова почувствовал маленькую, теплую вспышку ярости. Он и сам не знал, что думал, и точно не питал никаких иллюзий насчет отношения к нему Лорда Ланнистера. Последнее, чего бы он хотел, это чтобы кто угодно, а тем более Тайвин, жалели его. — У тебя было достаточно времени, чтобы привыкнуть к новой обстановке. С тобой отлично обращаются, учитывая обстоятельства, и ты волен продолжать упиваться своим унынием после того, как выполнишь дневные обязанности, — продолжал распаляться Тайвин. — Но пока этот момент не наступил, у тебя есть работа, и эта работа должна быть исполнена добросовестно. Я не потерплю несостоятельности, даже если ты считаешь, что у тебя есть на нее какие-то причины. — Мне жаль, милорд, — напряженно проговорил Робб, стараясь контролировать голос. Искра горела все ярче. Тайвин издал короткий вздох недовольства. — Слушай сюда, — сказал он, дождался, пока Робб поднимет голову и смерил его холодным взглядом зеленых глаз, какие, видимо, были у всех Ланнистеров. — Уверен, что перед тем, как наказывать тебя, твой отец говорил много красивых и мудрых слов, ты раскаивался в своих прегрешениях, и после этого все в мире становилось хорошо и правильно. Я близок к истине? — Да, — ответил Робб сдавленным голосом. Будь этот человек проклят Старыми и Новыми богами в равной степени. Даже когда Нед считал, что сын заслуживал сурового наказания, он никогда не был груб словами, лишь спокойно объяснял ему его ошибку. И Робб не обижался на отца, потому что все осознавал и старался исправиться. Он никогда не ненавидел его так, как ненавидел сейчас Ланнистера. — Для меня раскаяние ничего не значит, — четко проговорил Тайвин. — Это просто чувство, и одно их самых бесполезных, если на то пошло. Когда ты совершаешь ошибку, сожаления не делают ничего, чтобы исправить ее. Понимаешь, о чем я говорю? — Наверное, милорд, — сказал Робб, про себя думая, что никогда не слышал позиции глупее. Еще один недовольный звук. — Понимаешь или нет? Робб сжал зубы от этого снисходительного тона. — Понимаю. — Отлично. Тогда нагнись над столом, и больше никогда не извиняйся передо мной, — приказал Тайвин, опираясь на полированное дерево, чтобы подняться. — Наказание будет одинаковым вне зависимости от того, жаль тебе или нет. Так что я советую вместо того, чтобы попусту тратить мое время и сотрясать воздух, просто не совершать тех же ошибок впредь. Искра наконец переросла в пламя. Его свет и жар чувствовался превосходно, превращая усталость и грусть в пепел. — Мне подходит, — сказал Тайвину Робб, вздергивая подбородок и не сводя с Десницы взгляда. — Потому что на самом деле мне не жаль. Просто такая привычка, полагаю. — Несущественно. Но теперь ты демонстрируешь намеренное неуважение, — резко ответил Тайвин. — Исполняй, что велено, и быстро. Потому что еще одна сказанная тобой глупость, и я потеряю терпение. — Это было бы ужасно, Лорд Тайвин, вы ведь такой терпеливый человек, — тут же парировал Робб. Было так хорошо снова быть самим собой. Это даже стоило того, что Тайвин, приблизившись к нему в несколько быстрых шагов, схватил за руку, заломил ее за спину и уложил его щекой в холодное твердое дерево. Робб приготовился к удару, но вместо этого Тайвин просто разжал хватку. — Я могу быть терпеливым, если обстоятельства позволяют, — сказал он. — И сегодня вечером я никуда не тороплюсь. А ты, мальчик, ты терпелив? — Нет, — ответил Робб. — По крайней мере, мои советники так не считали. — И вот ты здесь, всего восемнадцать лет от роду и уже с проигранной войной за плечами, — задумчиво протянул Тайвин. — Возможно, я смогу помочь тебе научиться терпению. — С чего ты взял, что я хочу твоей помощи? — выплюнул Робб. Во вздохе Тайвина звучало презрение. — С чего ты взял, что меня заботит, чего ты хочешь? — Ты там собираешься меня пороть или нет? — потребовал Робб. — Мне вообще-то еще есть, чем заняться. Например, пойти в свою комнату и снова провести всю ночь пялясь в потолок. — Не сейчас, — ответил лорд. Робб попытался подняться, но рука на спине придавила его обратно. — Но ты останешься в этой позе, пока я не велю обратного. — А если не останусь? Рука исчезла, видимо, чтобы посмотреть, использует ли он шанс встать снова. — Тогда, полагаю, сегодня ты будешь выпорот, а завтра мы попробуем снова, и, если потребуется, послезавтра. До тех пор, пока тебе не достанет терпения просто ждать. Роббу не потребовалось слишком долго размышлять, какой вариант будет более выгодным. Он положил голову на сложенные руки, и услышал, как Тайвин отошел. Зашелестела бумага. Скрипнуло кресло. Перо постучало по чернильнице и заскребло по листу. Эти совершенно обыденные звуки заставили все внутри Робба полыхать. Как бы ни рад он был снова чувствовать прилив эмоций, невозможность их выплеснуть никакой радости не приносила. Когда он еще был Королем Севера, сдерживаться ему было гораздо проще. Когда на плечи давил груз ответственности, когда каждое его движение определяло его стоимость в глазах окружающих. Люди уважали его как решительного лидера и блестящего стратега, и в ту пору он и был таковым. Пока ему удавалось держать в руках другую свою часть — вспыльчивый характер, который в любой момент мог заставить его кровь вскипеть, словно внезапно налетевший шторм. Эта импульсивность и стоила ему победы в бою, в который он кинулся после вести о смерти братьев. На протяжении большей части войны, он всегда старался усмирять свою ярость до боя и выплескивать ее уже там. Это помогало: с мечом в руке, волком подле и огнем в крови он был по-настоящему смертоносен. Но в тот, последний раз, он не сумел ничего усмирить. Ему не хватило терпения, чтобы подумать, спланировать и подождать. Он потерял контроль над этой частью себя. Отец знал про эту сторону Робба, и пытался научить его управлять ей, найти средства отделять эмоции от решений, и иногда это помогало. Но Эддард Старк был человеком другой натуры — спокойным, уравновешенным и простым. Продуманные, взвешенные действия давались ему легко, так, как никогда не давались Роббу. За эту же натуру Нед и был убит, и может быть поэтому Робб не знал, кем ему теперь быть. Хотел ли он и дальше подражать отцу, на которого равнялся всю жизнь? Да имело ли это какое-то значение, если теперь он все равно был никем? Ему казалось, что он провел так несколько часов, склонившись над столом и терзаясь собственными мыслями, но точно определить, сколько времени прошло, у Робба никакой возможности не было. Достаточно долго, чтобы положение стало приносить дискомфорт: спина начинала болеть, ноги затекли, а затем с покалыванием вернулись в норму. Но он оставался неподвижен, потому что не было никакого смысла потратить столько времени и сил лишь для того, чтобы снова вернуться к этому на следующий же день. И еще потому что он должен был доказать себе, что может быть терпелив, если хочет. И что он не обязан делать что-то лишь потому, что так велят ему эмоции. Даже если это значило, что когда он терял контроль, это была целиком и полностью его вина. Наконец, он услышал, как Тайвин встал и снова приблизился. — Готов исполнять приказы и обращаться ко мне с уважением? Яркий костер гнева сошел до едва тлеющих углей, и Робб был готов к сотрудничеству. — Да, сэр, — ответил он тихо. Любой другой ответ, скорее всего, заработал бы ему лишний час ожидания. Тайвин звякнул пряжкой. — Штаны. Робб развязал их и позволил им упасть, не вставая, на случай если это была ловушка, чтобы Ланнистер мог обвинить его в том, что он поднялся без разрешения. — Считай меня впечатленным, — сказал Тайвин, прикладывая холодную кожу ремня к обнаженному заду оруженосца. — Ты достаточно упрям, чтобы провести здесь всю ночь. Не думал, что ты подчинишься с первого раза. — Живу, чтобы угождать вам, милорд. — Сарказм такого рода — сказанный нейтральным тоном и не содержащий прямых оскорблений или дерзости — наказуем не был, как удалось выяснить Роббу. Ему казалось, что под конец их путешествия Тайвину даже начали нравиться его поддевки, если, конечно, они не пересекали черту. Очень часто никакая черта Робба не заботила. Жжение на ягодицах, вызванное поясом Тайвина, было знакомым. И менее болезненным, чем само ожидание. Может, ты и правда все еще мальчишка, сказал себе Робб, чувствуя новый удар, а после еще один. Глупый импульсивный мальчик, который не в состоянии контролировать ни свои эмоции, ни действия, ни язык. Забывший все уроки своего отца, как только жизнь стала слишком сложной. Он был бы разочарован, если бы видел, во что ты превратился. Только к лучшему, что ты проиграл войну. Хорошего короля из тебя все равно бы не вышло. Ментальная порка шла одновременно с физической, ненависть к себе и стыд обжигали не меньше, чем пояс Тайвина — кожу. Ланнистер не нежничал с ним, и Робб был благодарен за это, потому что иначе это и правда бы значило, что тот ему сочувствует. Этого Робб бы не выдержал. Он был Старком, а не жертвой, и в жалости Ланнистера не нуждался. Но об этом волноваться не приходилось. Наказание было столь же суровым, как и обычно, и очень подходило под мысли Робба. Ремень не прекращал двигаться ни на мгновение, пока Робб не начал ощущать пульсацию в коже. Потом удары чуть замедлились, но продолжили ярко и остро отпечатываться на уже ноющем заду, который, он был уверен, уже приобрел столь же ярко-красный оттенок, как и злость внутри него. По традиции, Робб стиснул зубы и выдерживал наказание, не проронив ни звука. Так оно и выходило: Тайвин не жалел его, а он не жалел самого себя, и это их объединяло. Была в этом одна-единственная милость, за которую Робб был благодарен. В самом конце, когда ремень замер, то же произошло и с его мыслями. Он был слишком истощен, чтобы думать. Определить, где именно кончалась боль и начиналось облегчение, было невозможно. Ладно, милостей было две. Вторая заключалась в том, что Тайвин не заставил его проходить через унизительный ритуал с извинениями и обещаниями исправиться. От него вообще не требовалось ничего говорить. Они оба понимали, что варианта было два: либо он исправится, либо нет, и эта ситуация повторится снова. После того как Робб был передан ждавшему снаружи стражнику и отведен обратно в комнату, он свернулся на полу и уснул крепким, глубоким сном без сновидений.