эксперимент

Он сидел в машине уже полчаса, но никак не мог заставить себя подняться к Диме. Руки дрожали так сильно, что он едва удерживал руль. В груди саднило так, словно кто-то разбил там стекло, и осколки резали изнутри с каждым вдохом. Богдан влюбился в него. Богдан и Катя обманывали его две недели. Две недели он умирал каждый день, а они… они ставили эксперимент. Над ним. Как будто он не человек, а какая-то лабораторная мышь. Он закрыл глаза, и сразу же возникло его лицо — такое виноватое, такое испуганное. «Я влюбился в тебя», — сказал Богдан. Эти слова, которых он ждал так долго, которые мечтал услышать, теперь звучали как издевательство. Потому что они прозвучали после двух недель ада. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов чистого мучения. Он помнит каждый день этого кошмара. Помнит, как они ужинали и Богдан сказал: "Нам нужно тебе кое в чем признаться». Мир просто остановился. Буквально. Он поздравлял их с улыбкой, а мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Катя — красивая, улыбающаяся, светилась от радости в тот момент, а Олег смотрел на неё как на приговор. А внутри что-то умерло. Навсегда. Первые дни он держался. Пытался быть хорошим другом, поддерживать разговор, интересоваться их отношениями. Богдан рассказывал, как они познакомились, куда ходили на первое свидание, и каждое его слово было как удар ножом. Но он слушал. Улыбался. Говорил, что рад за него. А ночами лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри медленно, по капле, вытекает вся жизнь. Третий день был особенно тяжёлым. Они пошли в кино, а он остался дома и напился в хлам. Сидел на кухне с бутылкой водки и плакал. Да, плакал, как малолетка. В тридцать лет. Потому что понял: он потерял его навсегда. Того Богдана, который обнимал его, называл «зайкой», засыпал рядом после фильмов. Того, кто был его домом. На пятый день он начал искать работу во Львове. Не потому, что хотел уехать из Киева — он родился здесь, вся его жизнь здесь. Но потому, что не мог больше этого выносить. Не мог смотреть, как Богдан счастлив с другой. Не мог каждый день делать вид, что ему всё равно. На седьмой день случилось самое страшное. Он пришёл домой, а они целовались на кухне. Просто стояли и целовались, а он замер в дверях, чувствуя, как внутри всё рвётся в клочья. Богдан увидел его, отстранился от Кати, виновато улыбнулся: «Прости, мы не услышали, как ты пришёл». А он сказал: «Всё нормально, я сейчас в душ», — и пошёл в ванную, где его вырвало от боли. Да, его тошнило от боли. Физически. Потому что любовь — это не только бабочки в животе и розовые сопли. Любовь — это ещё и способность убивать тебя изнутри, разрывать на части, заставлять желать, чтобы ты никогда не родился. На десятый день он понял, что сходит с ума. Начал замечать, что разговаривает сам с собой, что не помнит, ел ли сегодня, что мог час просидеть, уставившись в одну точку. На работе коллеги спрашивали, всё ли у него в порядке. Он говорил, что просто устал. А на самом деле он медленно умирал. На двенадцатый день он уехал к своим родителям. Они увидели его, и мама испугалась: «Олежек, что с тобой? Ты же весь серый!» Отец долго смотрел на него, а потом спросил: «Кто-то умер?» И он подумал: да, умер. Он умер. А на четырнадцатый день Богдан сказал ему, что всё это было ложью. Экспериментом. Игрой. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. На левом пальце — порез от стакана, который он разбил час назад. Маленькая ранка, а кровь всё ещё сочилась. Как символично. Внешняя боль от внутренней. Богдан говорил, что любит его. Говорил, что хотел узнать, есть ли у него шанс. А он думал: какой нахрен шанс? Как можно говорить о любви после того, что Богдан сделал? Как можно строить отношения на лжи и манипуляциях? Богдан боялся потерять его? А что, блядь, он думал, произойдёт, когда он узнает правду? Что он упадёт к его ногам от благодарности? «Спасибо, Богдан, что заставил меня пережить настоящий ад, зато теперь я знаю, что ты тоже меня любишь!» Нет. Так не работает. Знаете, что самое страшное? Не то, что Богдан обманывал его. Не то, что использовал его чувства для своего эксперимента. Самое страшное — что он всё ещё его любит. После всего этого дерьма, после всей этой боли, он всё ещё хочет вернуться домой, обнять его и сказать: «Ладно, забудем об этом, главное, что мы теперь вместе». И это его пугает больше всего. Его готовность простить непростительное. Его готовность снова подставиться под удар. Потому что он знает себя — он слишком любит Богдана, чтобы держать обиду долго. И Богдан это знает. И именно поэтому он позволил себе такую хуйню. Телефон зазвонил. Богдан. Он посмотрел на экран и почувствовал, как внутри всё сжимается. Хотел ответить. Хотел услышать его голос, хотел, чтобы Богдан объяснил, извинился, сказал правильные слова. Но он знал — если он ответит сейчас, то простит его. А прощать пока нельзя. Слишком рано. Слишком больно. Он отклонил вызов. Через минуту пришло сообщение: «Прости меня, пожалуйста. Я был идиотом. Я так тебя люблю, что не мог поверить, что ты можешь ответить взаимностью. Прости за всё дерьмо, что я с тобой сделал». Он читал и плакал. Опять. Слезы сами текли по щекам, а он не мог их остановить. Потому что это правда — Богдан идиот. И он его тоже любит. И от этого ещё больнее. Он написал ответ: «Мне нужно время». Удалил. Написал: «Иди нахуй». Удалил. Написал: «Я тебя тоже люблю, но не могу сейчас об этом думать». Удалил. В итоге ничего не отправил. Наконец он заставил себя выйти из машины. Поднялся к Диме на пятый этаж пешком — лифт сломан уже месяц. С каждой ступенькой чувствовал, как тяжелеют ноги. Не от усталости — от осознания того, что ему сейчас придётся всё рассказать. Объяснить, почему он выглядит как дерьмо и почему у него дрожат руки. Дима открыл дверь в трусах и майке, растрёпанный, явно разбудил его. — Олег? — Дима посмотрел на него и сразу нахмурился. — Что случилось? Ты выглядишь как… — Как дерьмо, знаю, — перебил он. — Можно войти? — Конечно, проходи. Дима отступил, и он зашёл в его однушку. Здесь пахло сигаретами и чем-то жареным. На диване валялись какие-то журналы, на столе — пустые бутылки из-под пива. Обычный бардак холостяка. — Будешь кофе? — спросил Дима, включая чайник. — Давай что-нибудь покрепче. — Настолько всё плохо? — Хуже некуда. Дима достал бутылку коньяка, налил две рюмки. Они выпили молча, и алкоголь обжёг горло, но не согрел. Ничто сейчас не могло согреть ту пустоту, что образовалась внутри. — Богдан? — угадал Дима. — Богдан. — Он что, узнал? Он усмехнулся, но звук получился странный, надломленный: — Не узнал. Сознался. И рассказал всё. Про эксперимент, про Катю, про две недели ада, которые он пережил. Дима слушал, не перебивая, только периодически подливал коньяк. Когда он закончил, Дима долго молчал. — Вот же сука, — наконец сказал он. — Извини, я знаю, что ты его любишь, но… вот же сука. — Знаю. — И что теперь будешь делать? — Не знаю, — ответил он честно. — Еду во Львов через две недели. Может, там что-то прояснится. — А он? Что говорит? — Что любит меня. Что хочет всё исправить. — И ты ему веришь? Он задумался над этим вопросом. Верит ли он Богдану? В том, что Богдан его любит — да, верит. Он видел его лицо, когда Богдан признавался. Видел боль в глазах, когда он уходил. Это нельзя сфальсифицировать. Но верит ли он в то, что Богдан больше не будет ему врать? Что не будет манипулировать им, играть с его чувствами? Этого он не знал. Потому что если человек способен на такое один раз, кто даст гарантию, что не будет второго? — Не знаю, — сказал он Диме. — Хочу верить, но боюсь. — А любишь его всё ещё? — К сожалению, да. — Тогда рано или поздно простишь. — Думаешь? — Знаю. Ты же не умеешь долго злиться. Особенно на тех, кого любишь. Дима был прав. Он действительно не умел долго злиться. Мама всегда говорила, что у него слишком доброе сердце. «Твоя доброта тебя погубит», — предупреждала она. И вот, кажется, пророчество сбывается. Они выпили ещё немного, говорили о всякой хуйне — о работе, о погоде, о новом сезоне сериала, который смотрит Дима. Обычная болтовня, которая должна отвлекать, но не отвлекает. Потому что мысли всё равно возвращаются к Богдану. К его лицу, когда Богдан говорил: «Я влюбился в тебя». К его глазам, когда он уходил. В половине второго ночи Дима постелил ему на диване. Он лежал в темноте и смотрел в потолок. За окном шумел ночной город — машины, пьяные голоса, где-то лает собака. Жизнь продолжалась, мир крутится, а он лежал здесь с разбитым сердцем и не знал, что делать дальше. Телефон опять зазвонил. Богдан. Он долго смотрел на экран, а потом отключил звук и положил телефон экраном вниз. Не готов. Ещё не готов. Он закрыл глаза и попытался заснуть. Но сон не шёл. Вместо него приходили воспоминания — как они впервые встретились в университете, как стали друзьями, как он постепенно понял, что влюбляется в Богдана. Как годами скрывал свои чувства, боясь разрушить их дружбу. Как мечтал о том дне, когда Богдан скажет, что тоже его любит. И вот этот день настал. Только всё пошло не так, как он мечтал. Вместо счастья — боль. Вместо радости — опустошение. Вместо нового начала — конец всего, что у них было. Может быть, они с Богданом просто не созданы для счастья. Может быть, некоторые люди обречены причинять боль тем, кого любят. Может быть, любовь — это не всегда что-то светлое и прекрасное. Иногда это тёмная, разрушительная сила, которая ломает людей изнутри. Он думал о Львове. О новой работе, новом городе, новой жизни. Может быть, расстояние поможет. Может быть, время залечит раны. Может быть, когда-нибудь он сможет вспоминать о Богдане без боли. А может быть, нет. Может быть, эта боль останется с ним навсегда. Как шрам на сердце, который будет напоминать о том, что было и чего больше не будет. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только одно — пережить эту ночь. А завтра… завтра он подумает, что делать дальше. Если у него вообще есть какое-то «дальше».