Любить тебя опасно.

Хёнджин стоит у двери больничной палаты Сынмина. Это не столько больница, сколько специализированная клиника, где можно конфиденциально провести как короткий, так и длительный курс лечения, где не жалеют средств на привлечение специалистов. У Сынмина их две. После долгой изнурительной операции, которая длилась, казалось, целый месяц, и бесконечных переливаний крови он идет на поправку. Он отдыхает, его дыхание тихое и ритмичное, хриплое, он дышит через кислородную маску, которая очищает его легкие и нормализует дыхание. Хёнджин не хочет смотреть на оборудование. Его окружают непрекращающиеся звуки работающих аппаратов и отдаленные хриплые голоса по громкой связи. Каждый механический звук в этой комнате сводит его с ума. Он не может смотреть на дверь, не вспоминая о том, как сошел с ума. Он ничего не может сделать, кроме как свернуться калачиком в коридоре и ждать, когда погаснут индикаторы. Он пытался закрыть глаза, но каждый раз на внутренней стороне век возникал образ Сынмина, окровавленного и избитого. Теперь все по-другому. Он может открыть глаза и увидеть, как Сынмин мирно спит на белых простынях. Тугой комок в груди Хёнджина никуда не делся. Ему до боли хочется выйти на улицу. Продолжать идти, пока не откажут ноги. Найти воздух, пространство и ясность в голове. Но ничего этого у него нет. А если говорить о Сынмине, то, может быть, и никогда не будет. Этот человек сводит Хёнджина с ума. Заставляет его мечтать, надеяться — на то, чего Хёнджин не делал, не осмеливался делать с самого детства. Никто не мог заставить его чувствовать себя счастливее или злее. Только Ким Сынмин. Чанбин отрывается от двух медсестер, стоящих в коридоре, и идет в палату Сынмина. Он кивает охранникам, стоящим рядом, и заглядывает в палату — что, кстати, бессмысленно, ведь Сынмин — единственный пациент на этом этаже. И даже в этом отделении. Чанбин выдыхает и с тихим щелчком закрывает дверь. Он откидывается назад, прислонившись головой к стене. — Итак… Хёнджин считает, что это хорошее начало для разговора. Зная Чанбина, можно предположить, что дальше будет только хуже. — Итак. — Если ты скажешь, что это твоя вина, я тебе врежу. — Чанбин смотрит прямо перед собой. Точнее, он смотрит на Джисона, пристающего к рыжеволосой девушке за столом. Хёнджин не притворяется, что не понимает, о ком и почему говорит Чанбин. — Он пытался меня спасти. Джисон собрал воедино всю картину произошедшего. Он обошел место преступления и сделал фотографии. Сынмин закрыл собой Хёнджина, приняв пулю на себя. Он выстрелил в Ынми, а она выстрелила в ответ. Они оба упали. Хёнджин — единственный, кто остался невредимым. Он сам выстрелил дважды, и, по предварительным данным, он убил охранников. Но решающий выстрел сделала Ынми. — Если быть технически точными, Сынмин не раз приходил на помощь и спасал тебя. По сути, теперь это его основная работа. Верно подмечено. Хёнджин уже понял это, когда скорая увезла Сынмина с места происшествия. И снова убедился в этом, когда у него по дороге остановилось сердце. — Спасибо, что обратили на это внимание. — Его отправляют в путь. Хёнджин дергается, и его голова ударяется о стену. — Что? Это… бессмысленно. Сынмин еще даже не проснулся. Когда он откроет глаза, ему придется иметь дело с сотрясением мозга, пулевой раной, которая едва не задела селезенку, и множеством других травм. Ему нельзя вставать с постели в течение месяца. Если бы Хёнджин мог, он бы забрался в постель к Сынмину и проспал так до конца года. Его одолевает усталость. Хёнджин чувствует ее глубоко внутри, в каждой мышце, в каждой кости. Ему трудно держать глаза открытыми. Душ, чтобы смыть кровь и грязь, и последующий медицинский осмотр немного взбодрили его, но даже несмотря на то, что ему не хватает сна и отдыха, он почти мечтает о чистых простынях, ведь теперь он знает, что с Сынмином все будет в порядке. Жив и не с Хёнджином благодаря этой истории, но… Он сглатывает, пытается унять внезапную резкую боль. Сынмин жив. Если для этого ему нужно быть подальше от Хёнджина, Хёнджин клянется, что этого будет достаточно. — Таков план Минхо. Он хочет, чтобы Сынмин восстановился и прошел реабилитацию в другой стране. — Держась от меня подальше. — Хёнджин понимает, что это мелочно — испытывать неприязнь к этому человеку. Конечно, Минхо вмешался и не позволил провести внутреннее расследование в отношении команды, даже организовал визит полиции в особняк Чхве. Но у него достаточно власти, чтобы отдалить Сынмина, и Хёнджин это ненавидит. — Он не произносил этих слов. Хёнджин не может избавиться от негативных мыслей. — Тогда, наверное, он сам вызвался. — Можешь его спросить. Хёнджин упирается ладонями в стену позади себя. Пытается сосредоточиться, понять, сделать медленный глубокий вдох. Вдох. Выдох. В нос все еще бьет резкий запах антисептика и несвежего кофе. — Почему ты все еще здесь? Чанбин уже сообщил ужасные новости и может двигаться дальше. Хёнджину в любом случае придется справляться с этим в одиночку. Боль, разбитое сердце терзают его. Они сокрушают и разрывают его, пока чувства не затмевают все остальное. Чанбин поворачивается к нему лицом. — Чтобы сказать тебе, чтобы ты шел туда и высказал все, что собирался сказать в том дворе, пока парень не вырубился. Воспоминание пронзает Хёнджина до глубины души. Он был так близко… а потом жизнь покинула Сынмина. — Я не… — Я был там, Хёнджин. Я был рядом почти всю твою взрослую жизнь. Видел тебя после тайных свиданий. — Все привычные шутки и подшучивания — способ Чанбина справляться со стрессом — исчезают. Его голос становится смертельно серьезным, и все возможные оправдания застревают у Хёнджина в горле. — Ким Сынмин другой. Хёнджин опускает голову. Какое-то время они оба молчат. Хёнджин должен отстраниться, раз Сынмин, похоже, этого хочет. Он должен… он должен продолжать притворяться, как делал это всегда. У него хорошо получалось возводить вокруг себя невидимую стену, чтобы люди не приближались к нему. Со временем это стало даваться ему легче, и так будет и дальше. В конце концов, в его работе безопаснее терпеть физическую боль, чем выставлять напоказ свои чувства. Только теперь притворяться будет гораздо сложнее, ведь он уже чувствует, что его опустошают. Будто он теряет какую-то важную часть себя. Но Хёнджин может это сделать. Верно? Если это ради счастья Сынмина, он сделает все. Что угодно. Даже отпустит его. Сынмин заслуживает всего, о чем просит. — Да, — говорит Хёнджин, и громкоговоритель издает пронзительный звук, но он не заглушает ни единого слова, не заглушает стук крови в ушах. Он знает, что Чанбин его услышал. Это видно по его лицу. — Он что-то для тебя значит. Вот это преуменьшение. — Всё. — Хёнджин никогда в жизни не был так уверен в чём-то. Чанбин качает головой. — Скажи ему. — Чтобы он мог уйти? Чанбин улыбается. — Чтобы ты наконец это сказал. Неужели всё так просто? — А потом? — Это зависит от вас двоих. — Чанбин указывает на дверь. — А теперь тащи свою жалкую задницу туда. Хёнджин уже несколько часов сидит в неудобном кресле рядом с кроватью Сынмина. Приходили и уходили медсестры, проводили обследования, пока Сынмин был еще вялым и рассеянным. Но в основном они просто давали ему отдохнуть. Как и Хёнджин. Он не произносит ни слова. И сегодня днем он сидит, положив руку на край кровати и накрыв ею руку Сынмина. Он уже во второй раз считает крошечные дырочки в потолочной плитке над собой. Он уже собирается встать, как вдруг чувствует, что рука Сынмина сжимает его собственную, а его пальцы переплетаются с его пальцами. Хёнджин чуть не подпрыгивает на стуле. — Ты очнулся. — Слова срываются с его губ, пока Сынмин пытается снять кислородную маску, закрывающую его нос и рот. — Нет, нет, малыш, просто послушай. Сынмин что-то бормочет. Сквозь маску не разобрать слов, но Хёнджин понимает, что теперь его очередь говорить. — Ты в порядке. — Хёнджин ждет, пока Сынмин кивнет. — Ранен, но в порядке. Он догадывается, что Сынмин и так все это знает, потому что Минхо был здесь с врачом. Он пробрался в кабинет, когда Хёнджин вышел в коридор за кофе. Минхо не говорит, о чем они говорили, но он сказал, что рассказал Сынмину о травмах. Теперь Хёнджин знает, что они также обсуждали отъезд Сынмина. — Я облажался, — хрипло произносит Хёнджин. Ему нужно договорить, но Сынмин не дает ему этого сделать, продолжая поднимать руку и трогать проклятую маску. — Перестань. Сынмин откидывается на кровать и кивает. Не зная, с чего начать, Хёнджин перескакивает сразу к делу. — Я чуть не потерял тебя. — Сынмин лежит и просто смотрит на него. Что-то в спокойном взгляде его глаз — при таком освещении они кажутся еще более миндалевидными и темно-медовыми — заставляет Хёнджина продолжить. — Я потерял всех. Всю свою жизнь я искал свое место. Команду. — Это слово имеет смысл. Он расслабляется, когда понимает, что Сынмин его понимает. Сынмин слушает и не замыкается в себе. — И я думал, что этого достаточно. Поработаю, отдохну пару часов, а потом снова за дело. Такова была моя жизнь, мой привычный распорядок. — Хёнджин колеблется, потому что следующее предложение звучит как ничего особенного, но на самом деле значит все. — А потом я встретил тебя. На этот раз Сынмин опускает маску. — Хёнджин… — Пусть остается. — Так даже безопаснее. Сынмин не может выгнать его или сказать, что между ними все кончено. Не может сказать о том, что нужно уехать из страны, — эта мысль пронзает Хёнджина каждый раз, когда приходит ему в голову. — Кажется, я был так зол, когда узнал, кто ты такой и как мы на самом деле познакомились, потому что для меня наши отношения были сродни семейным. Впервые я позволил себе влюбиться. Это едва ли отражает то, что произошло на самом деле, то, насколько счастливым был Хёнджин. — Прости. Прости, что отталкивал тебя и относился к тебе по-свински. Я наговорил тебе ужасных вещей, Сынмин. Но я пошел в тот дом, чтобы забрать тебя, потому что не мог представить свою жизнь без тебя. Сынмин молчит, терпеливо и задумчиво поглаживая тыльную сторону ладони Хёнджина. Это очень успокаивает, но Хёнджин не уверен, что Сынмин вообще это замечает. В глубине души он боится, что Сынмин остановится. Что он поймет, что не хотел этого. Это нелепо, но именно этого он и боится. Когда дело касается Сынмина, Хёнджин научился бояться многого. Вместо того, чтобы вводить еще больше лжи и притворяться, что он не знает, Хёнджин прямо говорит о самых болезненных новостях. — Я знаю, — говорит он, и слова снова почти подводят его. Что он вообще может сказать в этот момент? — Я знаю, что план состоит в том, чтобы сделать тебе лучше и отправить в отставку. Сынмин качает головой. — Я понимаю — да. Я понимаю. Я понимаю, что у тебя есть работа и цель. Мне это в тебе нравится. — Он притягивает руку Сынмина к себе и проводит большим пальцем по нежной коже его запястья. Неужели я в последний раз могу вот так тебя обнимать? — На самом деле мне в тебе нравится все. — Послушай, — Сынмин снимает маску, умоляюще глядя на Хёнджина. — Нет, пожалуйста… пожалуйста, послушай. — Хёнджин поднимает руку и целует его в костяшки пальцев, чтобы успокоить, и у него самого наворачиваются слезы. Неужели я в последний раз могу вот так тебя поцеловать? — От вида всей этой крови у меня чуть сердце не остановилось. Черт, Хёнджин не может этого сделать. Он не может снова пережить те моменты. Он не может смотреть Сынмину в глаза и надеяться, что тот захочет иметь с ним что-то общее после всего, через что он из-за него прошел. Вместо этого он встает. — Забудь об этом. Это… не мое. Я просто… просто очень хочу, чтобы с тобой все было в порядке, чтобы ты был жив и счастлив, но я не знаю, что еще сказать… — Хёнджин, — выдыхает Сынмин. Он борется, просто произнося его имя. Сердце Хенджина разрывается на части. Он клянется, что чувствует, как это происходит. — Детка, пожалуйста. Пожалуйста, надень маску обратно. — Если ты выйдешь из этой комнаты… — Сынмин делает огромный глоток воздуха из маски: — Я последую за тобой. — Что? — Все остальные слова, которые мог бы произнести Хёнджин, смешались у него в голове. Его тошнит, кружится голова. Он не знает, стоит ли цепляться за надежду или лучше трезво оценить ситуацию и подготовиться к удару, который вот-вот последует. — Я буду в бешенстве, и, возможно, мне понадобится инвалидное кресло. Но с бегом покончено. Крошечное предательское зернышко надежды прорастает и едва не душит его. — Я не хочу больше бегать. — Никогда. — Хорошо. Потому что я не думаю, что смогу встать с этой кровати. — Сынмин надевает маску на лицо и делает еще несколько вдохов, прежде чем снова ее снять. — И, кстати, я никуда не собираюсь. Не знаю, кто вообще такое сказал. — Но мне сказали… — Хёнджин осознает правду. Чертов Чанбин. Сынмин протягивает руку. Хёнджин тянется к нему. Позволяет себе потянуться. Позволяет себе снова подойти ближе, встать рядом с Сынмином и подобрать нужные слова. — Ты чуть не умер. — Я не хотел. — Сынмин слегка улыбается ему. — Ты меня спас. Все было не так. Дорога вела в обе стороны. Каждый из них чем-то пожертвовал, и Хёнджин при необходимости отдаст еще больше. — После того, как ты спас меня. Сынмин снова глубоко и тяжело вздыхает. — Есть ли шанс, что смертельная опасность не станет частью наших отношений? Ему следует дать Сынмину отдохнуть, не расспрашивать его и не ставить в неловкое положение. Сейчас не время для серьезного разговора, для любого разговора. Врач ясно дал это понять. И все же Хёнджин не может оставить эту тему. Он анализирует каждое предложение, надеясь, что ему дадут какой-то намек на то, что Сынмин готов дать ему еще один шанс. — У нас есть… — У него пересохло во рту, голос низкий, хриплый, неуверенный и почти умоляющий. — У нас есть что-то такое? Взгляд Сынмина встречается с его взглядом, и от того, как блестят его глаза, у Хёнджина перехватывает дыхание. Пальцы Хёнджина подрагивают, ему хочется убрать с глаз Сынмина светлые пряди, чтобы лучше его видеть. Но он не делает этого, пока не делает, как бы ему этого ни хотелось. Его волосы стали намного длиннее. Они делают его черты еще более мягкими, обрамляют пухлые щеки. Они идеально подчеркивают румянец. Боже, как же он прекрасен. — Я никогда не хотел ничего другого. — Сынмин берет руку Хёнджина в свои. — Послушай, я знаю, что мы начали с… — Нет. Нет, с этим покончено. Мы оба сделали то, что должны были сделать, и теперь мы на верном пути. Больше никакой лжи. — Оглядываться назад — только к новым ссорам. Важно только то, что говорит сейчас Сынмин. Похоже, он хочет двигаться дальше. Хёнджин почти не надеется на лучшее. — На этот раз настоящие отношения. — Двигаемся дальше. У Хёнджина внутри все переворачивается. Все, что было внутри него, рушится, и от него остается лишь пустая оболочка. — Ты хочешь? — Да. Ох. — Х-хорошо, — Хёнджин сглатывает и пытается вырвать руку. Ему бы это удалось, если бы не Сынмин, который вцепился в него и не отпускал. Хёнджин подумывает о том, чтобы дать отпор, но отказывается от этой идеи, почувствовав, что хватка Сынмина ослабла. Это ничто по сравнению с тем, через что пришлось пройти Сынмину. — Нет. Вместе. — Сынмин качает головой. — С тобой, придурок. С тобой. Вместе. Хёнджин испытывает смешанные чувства: радость и облегчение. Настолько сильные, что ему приходится бороться с желанием упасть. Его тело хочет рухнуть. Он не пытается скрыть, как много для него значат эти слова. — Ты меня до смерти напугал. — Я люблю тебя. — Сынмин улыбается, поднимает их соединенные руки и целует Хёнджина в костяшки пальцев. — Люблю так сильно, что не могу забыть. Вот оно… все. Любовь и принятие. Отпустить прошлое и принять будущее. Сынмин предлагает все это, и это хорошо, потому что Хёнджин теперь не согласится ни на что меньшее. — Навсегда. — Чертовски похоже на то. Хёнджин тяжело опускается на край кровати. Он понимает, что должен встать и дать Сынмину немного пространства, тем более что аппарат показывает, что у Сынмина участился пульс. Обычно он бы забеспокоился, но сейчас Хёнджин решает, что это хороший знак. — Знаешь, как только мы официально станем парой, ты от меня не отделаешься. Ты будешь моим. Я не уйду. — Хёнджин перегибает палку, но ему нужно убедиться, что Сынмин понимает, насколько все серьезно. — И ты должен знать, что я тоже не стану этого делать. Я уже твой. Так было всегда. Я не выгоню тебя, если ты скажешь что-то не то. Я не брошу тебя. — Сынмин делает еще один вдох, прежде чем его губы расплываются в нежной улыбке, а в глазах снова появляются слезы. — Люди разочаровывали тебя и бросали. Я не брошу. Слова, которые Хёнджин так хотел произнести, срываются с его губ. — Я люблю тебя. Я люблю тебя, Ким Сынмин, — шепчет он, и это признание кажется ему одновременно пугающим и правдивым. Он протягивает руку и обхватывает щеки Сынмина ладонями, вытирая его слезы. Он снова и снова клянется себе, что защитит этого человека, эту улыбку, это сердце, и его горло сжимается от переполняющих его надежд, тоски, любви — всего, что он чувствует к Сынмину, и эти чувства вот-вот вырвутся наружу. — Я люблю тебя, — повторяет Хёнджин, потому что, черт возьми, теперь он может это сделать. — По-глупому, как будто я не могу без тебя жить. Он скрепляет признание целомудренным поцелуем, наклоняется и нежно касается губами сладких губ Сынмина. Когда Сынмин запускает пальцы в волосы Хёнджина и притягивает его к себе, Хёнджин не в силах противиться мягкой мольбе и отвечает на поцелуй. Его переполняет желание, когда он чувствует, как мягкие губы Сынмина раскрываются навстречу его губам. Он чувствует соль от его слез, удваивает усилия, преисполненный решимости сделать так, чтобы все это исчезло, исправить все, баловать его, заботиться о нем, целовать его так страстно — или настолько страстно, насколько это возможно, учитывая состояние Сынмина. Черт. Он никогда не чувствовал ничего подобного с другими людьми. Такой кайф. Это странное, навязчивое желание прикоснуться к нему, почувствовать, как он дрожит под его пальцами, прижать его к себе так, чтобы никто не мог понять, где заканчивается он и начинается он сам. Войти в него, ощутить его упругое тепло, разбирать его на части и снова собирать воедино, снова и снова, пока он не станет податливым и не затрепещет в руках Хёнджина. Черт. Как Сынмин может так ему доверять? — Похоже, это нарушение правил SKZ. — В голосе Сынмина слышится веселье, которое пробивается даже сквозь его тяжелое дыхание, когда они наконец отстраняются друг от друга. Не то чтобы действительно отстраняются. Просто отдаляются на достаточное расстояние, чтобы насладиться ощущением дыхания друг друга и покалыванием в спине от соприкосновения губ, которые так и тянутся друг к другу, словно ничего не могут с собой поделать. А может, и правда не могут. Хёнджин подмигивает. — К черту SKZ. Сынмин обнимает Хёнджина за шею. — Я приберегу это для тебя. Хёнджин смотрит на него сверху вниз, любуется зрелищем и начинает посасывать и покусывать нижнюю губу Сынмина, наслаждаясь ее пухлыми очертаниями. Он тянет за губу, собираясь через секунду остановиться. Но еще чуть-чуть, он облизывает ее языком, еще чуть-чуть.Сынмин издает тихий эротичный стон и… Да, пора повзрослеть. Как бы Хёнджин этого ни хотел. Он с большой неохотой высвобождается из объятий Сынмина и отстраняется. Чтобы выполнить эту задачу, ему требуется не маленькая сила воли и самообладание, но он справляется. — Да. Но не в ближайшее время. — Вообще-то… — Сынмин начинает приподнимать простыню. Боже милостивый. Хёнджин удерживает ее. — Нет. Но ему нравится эта мысль. Любит эту игривую сторону своего Сынмина. Больше всего Хёнджину нравится, что шутки показывают, что он готов исправляться. Сынмин откидывается на подушки, явно измученный одним предложением секса. Он восхитителен. — Тебе придется сделать большую часть работы. — Я могу подождать. — От признания Сынмина в любви у него уже кровь прилила к паху, но этот страстный голос — просто адский. Его тело бунтует, но Хёнджин — взрослый мужчина, который знает, когда нужно включать голову, а когда — свой твердый член. Конечно, когда дело касается Сынмина, он, как правило, включает второе. Хёнджин всегда стремился заботиться о нём и удовлетворять его потребности, но ради выздоровления Сынмина Хёнджин должен был игнорировать его сексуальное очарование. — Я подожду, малыш. Столько, сколько потребуется. Сынмин стонет. — Пожалуй, это самое горячее, что ты мне когда-либо говорил. — Да? — Хёнджин закидывает ногу на кровать и садится, наполовину на матрас, наполовину на пол, чтобы оказаться рядом с Сынмином. — Вызов принят. Сынмин улыбается ему еще шире — той самой улыбкой, от которой уголки его губ складываются в маленькие ямочки, такие очаровательные, что у Хёнджина всегда замирает сердце, он вздыхает и хочет вдыхать их аромат, пока не насытится. А в сочетании с взглядом Сынмина, от которого Хёнджин чувствует себя самым счастливым человеком на свете, наваждение становится таким сильным, что он понимает: он пропал. Когда Сынмин тянется за маской, Хёнджин понимает, что они оба готовы. Готовы к настоящим отношениям, готовы двигаться дальше. — Я когда-нибудь говорил тебе, что на самом деле хотел сделать с теми резинками, которые ты использовал для упражнений? Сынмин смеется. И, боже, Хёнджин уходит. — Говори медленно, — нахально говорит Сынмин и снова надевает маску. Впервые за свою взрослую жизнь Хёнджин уверен, что все будет хорошо. Это работает. Они работают. Возможно, им снова придется нелегко, но они справятся. Вместе. Хёнджин глубже зарывается в подушки и едва сдерживает вздох, когда Сынмин кладет голову ему на плечо, и его светлые волосы мягко щекочут кожу. Сынмин прижимается щекой к его подбородку, когда Хёнджин целует его в макушку, и Хёнджин чувствует себя так, словно весь мир у него на ладони. Вот что такое любовь. — Мой план состоял в том, чтобы привязать его к изголовью…

***

Две недели спустя.

Крепкое, мускулистое бедро Хёнджина подрагивает под рукой Сынмина, но тот не останавливается. Его рот страстно, греховно скользит вверх и вниз по члену Хёнджина, покрытому предэякулятом и слюной Сынмина, а его свободная рука продолжает двигаться. Пальцы Сынмина то массируют яички Хёнджина, то ласкают его упругое бедро. Он любит бедра Хёнджина. Особенно, когда скачет на них. Сынмину приходится балансировать, дышать и не задевать свою рану, но сейчас ему все равно, совсем все равно, особенно когда голова Хёнджина запрокидывается, а он сжимает простыни в огромных кулаках до побелевших костяшек. Особенно, когда тело Хёнджина напрягается, каждая мышца под пальцами Сынмина натягивается, а из груди Хёнджина вырывается гортанный стон. Сынмин проводит губами по большой выступающей вене, затем по другой. Проводит по ним языком, посасывает, облизывает снова, чувствуя, как нарастает возбуждение Хёнджина. Он жадно наблюдает за тем, как Хёнджин вздрагивает, тяжело дышит и бормочет что-то невнятное. Прохлада от кондиционера смешивается с жаром, окутывающим Хёнджина, но его и без того горячая кожа еще больше распаляется от прикосновений щеки Сынмина. — Черт, детка, ты всегда так хорош в этом, — стонет Хёнджин, когда язык Сынмина облизывает его головку и обвивает ее, прежде чем снова опуститься на член. — Блять, такой теплый и влажный, весь для меня. Вот так, милый. Ты создан для меня. Только для меня. Мой. Никто не сможет тебя отнять. Еще один стон, движение его губ, и бедра Хёнджина приподнимаются, его тело меняет положение, простыни под ним комкаются. Его сильные, мускулистые бедра прижимаются к плечу Сынмина. Его ноги скользят по матрасу, кулаки едва не рвут простыни, хотя обычно они уже хватают Сынмина за волосы и направляют его движения, удерживая его на месте, пока Хёнджин глубоко погружается в его рот, пока Сынмин не получает желаемое. Сынмин всхлипывает, сокрушаясь совсем чуть-чуть из-за того, что Хёнджин сегодня взял на себя роль лидера и так бережно с ним обращается, а это, очевидно, значит, что в ближайшее время его не ждет грубый и жесткий секс, который он так любит. — Блять, бля… детка, я сейчас кончу, — низким и грубым голосом предупреждает Хёнджин, но Сынмин только стонет и насаживается на его член, погружая его в себя. Ему нужно, чтобы он был внутри. Ему нужен он внутри. Хёнджин явно наслаждается моментом — по сути, наслаждается тем, как его отсасывают, — но Сынмин все равно хнычет, его разум уже затуманен, в ушах звенит, когда он едва не давится и доходит до предела, потому что, сколько бы раз они это ни делали, сколько бы ни практиковались, ему так и не удается взять его целиком в рот. Однажды… — Да, черт возьми, Мин, ты отлично справляешься, милый. Ты справишься? Проглоти, как хороший мальчик. Сынмин не сводит глаз с этого полуприкрытого, обжигающего взгляда, который проникает в самую душу и обжигает его. Его тело трепещет от предвкушения, от пьянящего удовольствия, которое может подарить ему только Хёнджин, и он кивает так сильно, как только может, пока парень проникает в него все глубже. Хёнджин врывается, хватая ртом воздух. Сынмин затуманенным взглядом наблюдает за происходящим, зажатый между поднятых бедер Хёнджина, и принимает все это так, словно парит в облаках, и только его маленький рот, жадно обхвативший член Хёнджина, удерживает его на земле. Его горло изо всех сил пытается сглотнуть. Если бы всего несколько минут назад он не кончил от того, как пальцы Хёнджина снова и снова восхитительно ласкали его самое чувствительное место, Сынмин бы снова не кончил, почувствовав его пульсацию, ощутив его вкус, запах. Не телохранителя и не того человека, за которого Хёнджин когда-то себя выдавал, а его. Хёнджина, настоящего парня, того, кто остался у его постели в больнице и поклялся начать всё сначала. Хёнджина, который больше ничего не скрывает. В итоге Сынмин издает лишь еще один жалобный стон. В последний раз проведя большим пальцем по головке члена Хёнджина — быстро, просто чтобы почувствовать вибрацию, — Сынмин переворачивается на бок, испытывая такое сильное наслаждение и желание, что ему становится почти неловко. Но с Хёнджином стыдиться нечего. Сынмин уже давно понял, что он такой же плохой, как и все остальные. К тому времени, как к нему возвращается дыхание и ясность мыслей, он приподнимается и опирается на локоть, скользя взглядом по телу Хёнджина, по шрамам, некоторым из которых несколько месяцев, а другим — несколько лет. Он проводит пальцем по сморщенной коже на боку живота Хёнджина и задается вопросом, заживут ли его собственные недавние раны и будут ли когда-нибудь выглядеть так же. — Ты переживал за меня, но тебе повезло, что ты сам выжил. Хёнджин не открывает глаза. — Мы сейчас о чем говорим: о том, что происходит сейчас, или о ножевом ранении? Сынмин не может сдержать улыбку. Такую, от которой щека начинает болеть. Широкую, с оскалом. В последнее время он часто так делает. Они приехали в свой временный дом меньше двух недель назад. Это одно из множества убежищ, которые на всякий случай организовала команда Хёнджина. Дом состоит из одной большой комнаты с кроватью, гостиной и мини-кухней. Он небольшой, но большего им и не нужно. — Я знаю, что ты не можешь обсуждать подробности старых миссий, но, пожалуйста, скажи, что тому парню пришлось еще хуже. — Сынмин наклоняется и целует каждый сантиметр кожи, которого коснулся его палец, совершенно очарованный тем, что все еще не может насытиться. — Скажем так, он не в том положении, чтобы жаловаться. Сынмин уже собирается приподняться, когда чувствует, как пальцы Хёнджина скользят по его волосам. Это почти благоговейное прикосновение успокаивает Сынмина. Его сомнения и тревоги по поводу того, смогут ли они восстановить отношения, на этот раз без лжи и обмана, почти развеялись с течением времени. И когда они вот так лежат в постели, в тишине темной комнаты, когда между ними нет ничего, кроме открывающихся возможностей, болезненные воспоминания о том, что он почти потерял, отступают. Хёнджин дал ему еще один шанс, настоящий, и Сынмин клянется не упустить его. Он сползает вниз и прижимается щекой к животу Хёнджина. От ритмичных движений его глаза начинают закрываться. — Скажи, что мы будем бороться за это. При звуке глубокого, тихого голоса Хёнджина глаза Сынмина резко открываются. Сынмин не поднимает голову, ему и не нужно. С тех пор как они покинули клинику, Хёнджин каждый день задавал этот вопрос в той или иной форме. Поначалу в его голосе звучали мольба и отчаяние, как будто он не верил, что они переживут катастрофу District. Но в последние два дня в его голосе было меньше паники. — Всегда. — Сынмин проводит ладонью по животу и груди Хёнджина, пытаясь убедить его не только словами, но и прикосновениями. Всегда. Я твой, как и ты мой. Хёнджин протяжно выдыхает. — Хорошо. — Моя любовь никуда не денется, если ты скажешь что-то не то или мы с тобой в чем-то не сойдемся. — На этот раз Сынмин смотрит на Хёнджина и ждет, пока тот встретит его взгляд. — Я обещаю. — А что, если появится кто-то получше? — улыбается Хёнджин, но улыбка не отражается в его глазах. — Кто-то, кто не будет вести себя как капризный придурок? Сынмин знает, что этот вопрос искренний и нуждается в подтверждении. Для такого жесткого, сильного и уверенного в себе парня Хёнджин оказался очень ранимым в этом плане. Не то чтобы он признавался в этом вслух, но Сынмин это чувствует. Он борется с той же неуверенностью. Он боится, что все испортит или что Хёнджин почувствует себя загнанным в угол и захочет сбежать, но Сынмин должен верить, что ничего подобного не случится. Они принадлежат друг другу. Он взбирается на тело Хёнджина и едва сдерживается, чтобы не поморщиться, когда его локоть ударяется о рану. Он скользит по Хёнджину, пока не накрывает его с головы до ног. Руки Хёнджина медленно и нежно скользят по его спине, исследуя и пробуждая каждую клеточку. Сынмин пытается не обращать внимания на волны энергии, прокатывающиеся по его уставшим мышцам, и сосредоточиться на мужчине под ним. — Для меня больше никого нет, — шепчет Сынмин, искренне и правдиво, приобнимая Хёнджина за щеку и веря в свои слова всем сердцем. — Я никогда ни за что так не боролся, как за нас. — Он целует Хёнджина в подбородок. — На самом деле дело не только в желании. Дело в необходимости. - Я нуждаюсь в тебе, нуждаюсь, нуждаюсь. — Я люблю тебя. — Хёнджин качает головой и прикасается к нему, словно чувствуя то же притяжение, ту же потребность, ту же любовь, что и он сам. Я тоже нуждаюсь в тебе. — Не могу поверить, как сильно я тебя люблю. Счастье переполняет Сынмина. Оно такое сильное, такое всепоглощающее, что у него чуть не наворачиваются слезы. — Не останавливайся. — Никогда. Он наклоняет голову, но останавливается, когда его губы оказываются совсем рядом с губами Хёнджина. — К сожалению, мои раны не такие старые и зажившие, как твои. Так что, если ты продолжишь трогать меня там, мы нарушим указания врача. Хёнджин улыбается, и на этот раз улыбка выглядит более искренней, счастливой, теплой. — Звучит как вызов. — Эй! Я готов попробовать, — смеется Сынмин. Хотя это еще мягко сказано. — Может, если я буду сверху, оседлав тебя… — Чертовски заманчиво. — Хёнджин откидывается на подушку. — Но тебе нужно исцелиться, черт возьми. — Ты мог бы поцеловать и сделать так, чтобы стало лучше? Хёнджин замирает, глядя вверх. — Где? — Везде. Хёнджин облизывает губы, и Сынмин снова с такой готовностью тонет. — Вызов принят.

***

Сынмин любит гараж — неформальный офис команды Хёнджина. Там они тусуются, планируют миссии, спорят — больше, чем кто-либо другой в мире, — и на самые глупые темы. Сынмину нравится там все. Даже те короткие, но изменившие его жизнь воспоминания, которые у него там остались. Если не считать ворчания Чанбина. Теперь он настроен на ворчание. Он развалился в кресле напротив Сынмина и вертит в руках бутылку с водой. — Мне почти не хочется спрашивать, зачем мы здесь. Чан подходит к нему сзади и выхватывает бутылку. Он ставит ее обратно на середину стола и садится во главе. — Подведем итоги. — Звучит зловеще, — говорит Джисон, садясь рядом с Чанбином. Даже Сынмину приходится сдерживать гримасу боли. У него болит нога, а голова раскалывается, если он слишком резко поворачивается. Две — почти три — недели восстановления рядом с Хёнджином пошли ему на пользу. То, как Хёнджин сейчас неторопливо проводит рукой по бедру Сынмина, определенно помогает ему чувствовать себя лучше. Пройдет еще неделя, прежде чем они снова смогут полноценно заниматься сексом. Минет и все эти прикосновения — это, конечно, здорово, но Сынмин уже считает часы до того момента, когда можно будет перейти к главному. Боже, пожалуйста. Не то чтобы Хёнджин жаловался. Он не жалуется. О, он то и дело делает какие-то сексуальные движения, которые так или иначе воздействуют на нервные клетки Сынмина, — но теперь между ними происходит гораздо больше. Теперь они говорят о своем прошлом, о своих тревогах. О том, что не могли обсуждать раньше, когда работали под прикрытием. Теперь они могут быть искренними друг с другом. Сынмин поворачивает голову и, не удержавшись, наклоняется, чтобы нежно поцеловать Хёнджина в щеку, заметив, что тот уже смотрит на него. Он думает, что сильнее уже не сможет влюбиться в этого человека, но Хёнджин продолжает его удивлять. Кто-то откашливается, и Сынмин вздыхает, отстраняется и откидывается на спинку стула. С неохотой. Взгляд Хёнджина все еще обжигает его кожу, словно клеймо, которое согревает его щеки. Одна лишь мысль о нем манит, соблазняет, приковывает Сынмина к месту. Сынмин не может дождаться, когда они снова останутся наедине, чтобы наброситься на него. Боже, они уже не подростки, которыми управляют одни лишь гормоны, но, судя по тому, с какой ненасытностью они отдаются друг другу в последнее время, кажется, что это так. В общем. Гараж. Собрание. Команда Хёнджина. Чан кладет на стол перед собой стопку папок и начинает перекладывать их из одной стопки в другую. — Стоит ли нам говорить о том, сколько денег было потрачено на то, чтобы взять под контроль пожар после того, что мы называем взрывом газа? Джисон хмурится. — Пресса купилась на это? Чан продолжает листать бумаги. — Может, нам стоит обсудить протокол и то, что члены команды не имеют права изменять план миссии. — Честно говоря, ты уже делал это раньше, — Чанбин замолкает, когда Чан бросает на него испепеляющий взгляд. — Ладно. Затем Чан поворачивается к Сынмину. — А ты. Это неожиданно. Сынмин до сих пор не понимает, зачем Хёнджин втянул его в это. Теперь он боится, что вот-вот узнает. — Я даже не работаю на тебя. Чан кладет папку на стол перед Сынмином. — Теперь твоя очередь. — Прости, что? — Сынмин задает вопрос, но все вокруг выпрямляются. Хёнджин сжимает руку на бедре Сынмина. — Мы с Минхо возглавляем совместную оперативную группу по расследованию того, что осталось от District. Как человек, лучше всех знающий эту группу, ты входишь в состав этой оперативной группы. — Чан оглядывается на остальных. — И вы трое тоже. Точка. У Сынмина так много вопросов, что он не знает, с чего начать. — Могу я… — Хватит разговоров. — Чан складывает руки на ближайшей стопке папок. — Чхве Ынми мертва. Сынмин пытается вызвать у сочувствие, но у него ничего не выходит. Она угрожала ему и планировала пожертвовать Хёнджином. Он ни за что на свете не прольет по ней ни слезинки. Но он точно прольет слезы за тех, кого она подставила и использовала в своих интересах. Чанбин откидывается на спинку стула и закидывает руки за голову. — Не удивлен. Чан смотрит на Чанбина, пока тот не выпрямляется. Затем он продолжает. — Среди пропавших — Феликс, Чонин и Чимин. — Это невозможно, — фраза срывается с губ Сынмина, прежде чем он успевает ее остановить, но он знает, что прав. Феликс был так решителен. Он помнит, как между Феликсом и Чонином искрило напряжение. В этой истории есть что-то еще. — И если это правда, то это плохие новости. — Хёнджин тоже выпрямляется на стуле. Сынмин знает, о чем он думает, о чем они все думают. Если Чимин выйдет на свободу, погибнет еще больше людей. Ынми и ее брат вели упорную борьбу, но теперь, когда ее нет, Чхве Чимин будет править безраздельно. Столько жестокости, и все это дело рук одной семьи. Сынмин только начинает свыкаться со своей участью. Несмотря на все их недостатки, а их немало, у них есть и хорошие качества. Он сомневается, что кто-то скажет такое о Чхве. Точно не те, кто их знает. — Нам еще нужно опознать тела. — Чан смотрит на Хёнджина. — Ты натворил дел на первом этаже дома. Теперь там одна пыль. — Феликс жив, — говорит Хёнджин, отвечая на последний вопрос. — Я согласен, — Джисон качает головой. — Этот парень настолько неуязвим, насколько это вообще возможно для человека. — Но он всё же человек, — многострадально вздыхает Чан. Джисон пожимает плечами. — Я не готов с этим согласиться. Как бы то ни было, Сынмин почти уверен, что в тот день Феликс решил спасти Чонина. — Ты уверен, что разлюбил его? — Чанбин стучит по столу, пока Сынмин не смотрит на него. Это тоже привлекает внимание Хёнджина. — Заткнись, — почти рычит Хёнджин, и Сынмин не понимает, что это говорит о нем самом, когда он практически выпячивает грудь от чувства собственничества. Тем не менее, желая успокоить Хёнджина и откровенно говоря, чтобы еще больше его расшевелить, Сынмин протягивает руку под стол и проводит ею по ноге Хёнджина. Удивительно, что это он сам дрожит от волнения. — Теперь я предпочитаю своего парня. Слова, прикосновение. Что-то из этого помогает Хёнджину успокоиться. Или и то, и другое. Он откидывается на спинку стула и кивает, явно довольный. — Чертовски правильно, милый. — Сынмин явно все еще страдает от последствий сотрясения мозга, — добавляет Джисон. Чан перебивает их. — District все еще существует. Возможно, в другом виде, но мы нанесли ему довольно серьезный ущерб. Если кто-то еще жив, то теперь им будет сложнее действовать. Джисон достает ноутбук и начинает читать лежащую перед ним записку. Он разбирается в технологиях и знает, как найти нужную информацию. — Нам нужно перехватить средства и завладеть недвижимостью. Чан смеется. — Ну, для начала. Теперь это часть нашей работы. Сынмин чувствует, что Хёнджин снова на него смотрит. Он оборачивается и смотрит на лицо, которое любит и видит каждое утро. — Ты уверен, что хочешь работать вместе? — осторожно спрашивает Хёнджин. — Я думал, у нас все хорошо. Джисон издает сдавленный звук. — Ты чуть не погиб. Чан встает. — Убирайтесь отсюда. Все вы. — Ты боишься, что они поцелуются? — спрашивает Чанбин, и в его голосе слышится веселье. — Они в отпуске. И вы все тоже. — Чан берет несколько папок и засовывает их под мышку. — Обязательный двухнедельный отпуск. — Хорошо, что плохие парни объявляют перемирие, когда мы идем на пляж, — невозмутимо отвечает Хёнджин. — Когда вернешься, они все еще будут там, — Чан произносит последнее слово и уходит, не останавливаясь, пока не доходит до маленькой комнаты, которую использует как кабинет. Ну, точнее, до половины кабинета. Минхо уже сидит там, когда Чан заходит и закрывает за собой дверь. — Было интересно. — Чанбин смотрит вслед боссам. Хёнджин накрывает руку Сынмина своей. — Теперь ты один из нас. — Это хорошо? — Он говорит это в шутку, потому что звучит чертовски круто. Сынмин не знает, что это значит с точки зрения тренировок и кому он будет подчиняться, но ему нравится, что все так происходит. Чанбин потягивается и встает. — Ужинать? — Нет. — У Сынмина явно другие планы на вечер. Он улыбается Хёнджину, намекая на это. Чанбин хмурится. — Ты не голоден. На этот раз отвечает Хёнджин. — Нет. — Боже, Чанбин. Пойми намек. — Джисон бросает на него взгляд, говорящий: — Не тупи. — Хорошо. — Чанбин указывает на дверь. — Идите домой. Хёнджин смеется. Его раскатистый смех разносится по комнате, и Сынмину хочется слышать его еще и еще. — У нас сейчас нет ничего такого, — говорит Хёнджин. Именно об этом Сынмин и хочет поговорить сегодня вечером. Временный дом в течение нескольких дней был вполне неплох, но пришло время обустроиться. Если они собираются жить вместе — а они точно собираются, — им нужен настоящий дом, который будет принадлежать только им, Сынмину и Хёнджину, а не сменяющим друг друга членам команды. — Есть мое место. Мое настоящее место. — Сынмин думает о своей маленькой, но уютной квартирке. Она в городе, но там комфортно. Хёнджин приподнимает одну бровь. Он чертовски красив. — О, правда? Сынмин смотрит на его манящие губы, облизывает свои и встречается с ним взглядом. — Квартира с одной спальней, надежная, с хорошей сигнализацией. — Там есть матрас, детка? Чанбин и Джисон делают вид, что в спешке выходят из комнаты, жалуясь и ворча по поводу секса на рабочем месте. Сынмину все равно, останутся они или нет. Он больше не скрывает своих чувств к Хёнджину и того, что им нравится делать друг с другом. — Мягкий и большой. Хёнджин встаёт, увлекая за собой Сынмина. — Продано. — Тогда поехали. Хёнджин снова смеется. Он щелкает Сынмина по носу указательным пальцем и нежно целует его, отчего тот улыбается еще шире. Они по-прежнему держатся за руки. Хван Хёнджин, парень, который много лет скрывал от друзей часть своей жизни, не отпускает руку Сынмина. — Мне нравится твой стиль, милый. И Сынмин держится за него с таким же рвением, не обращая внимания ни на что другое. Он последует за ним куда угодно и останется рядом, как и Хёнджин. Как же много всего изменилось. И как много еще предстоит. — Это только начало, любовь моя. Хёнджин улыбается ему, весь такой суровый, с ямочками и шрамами, и Сынмин чувствует себя чертовски влюбленным. — Именно то, что нам нужно. Таким чертовски влюбленным.