Ангелы ищут дьяволов

Дженни всегда была правильной. Слишком правильной — настолько, что даже тени на лице словно выстраивались симметрично. Её называли «ангелом» не из насмешки, а потому что в ней действительно было что-то неземное: мягкая осанка, аккуратные движения, глаза, в которых не задерживалось зло. Всё вокруг неё было выверено — как будто мир строился по линейке. Белые блузки, строгие джинсы, аккуратные рубашки, застёгнутые до горла. Учителя любили её, родители гордились, друзья — советовались. Но никто не знал, что Дженни каждое утро, глядя в зеркало, испытывала странное, липкое чувство — словно живёт не свою жизнь. Ким умела улыбаться. Умела быть послушной, благодарной, удобной. Но стоило остаться одной, как на поверхности поднималось то, о чём нельзя было говорить. Тишина в комнате давила, кожа словно становилась чужой, слишком гладкой, слишком чистой. Иногда Дженни представляла: а что, если хоть на миг позволить себе не быть хорошей? Не отвечать правильно. Не держать спину прямо. Не быть светом, который все привыкли видеть. Всё началось с волос. В какой-то момент она просто не выдержала — достала коробку дешёвой краски и, не думая, провела кистью по прядям. Капли красноватой жидкости стекали по пальцам, пахли химией и чем-то новым, почти пьянящим. Когда она смыла краску, зеркало вернуло ей другого человека. И это было странно — не страшно, не плохо. Просто впервые за долгое время Дженни почувствовала, что существует. Дженни решалась на это слишком долго. Дни тянулись один за другим, и каждый раз, проходя мимо витрины с надписью «Tattoo & Piercing Studio», она чувствовала то же самое — странную смесь любопытства, страха и почти физического притяжения. Почему-то было страшно. Не из-за боли, не из-за прокола — а из-за чего-то глубже, почти неуловимого. Казалось, стоит ей сделать шаг внутрь, и что-то в ней безвозвратно изменится. Сыльги со своим вечным «жизнь одна, действуй, зануда» всё же вытолкнула её за порог квартиры, и теперь Дженни стояла у двери студии, поздно вечером, когда за окном уже начинал моросить холодный дождь. Когда Ким наконец вошла, внутри пахло антисептиком, кожей и слабым ароматом выгоревшего ладана. Свет был тусклым — тёплые лампы под потолком приглушали реальность, делая её плотнее и интимнее. По стенам — фотографии тел с тонкими кольцами, чёрными линиями татуировок, чуть глянцевые поверхности столиков, на которых лежали стерильные инструменты, блестящие, как лезвия. Из глубины помещения доносилась тихая музыка — что-то электронное, ленивое, словно специально замедленное для того, чтобы заставить сердце биться чуть осторожнее. Администратор с усталым лицом посмотрела на Дженни, что-то быстро отметила в журнале и сказала, что она будет последней на сегодня. Дженни усмехнулась про себя — иронично, быть последней. В какой-то степени, это даже подходило. На ресепшне её встретила Лиса. Мастер с холодным, внимательным взглядом. Короткие чёрные волосы, аккуратно подстриженные, чуть касались щёк. Металлическое кольцо на губе поблёскивало в свете лампы. На ней был чёрный свитер с широким воротом и перчатки — плотные, латексные, такие же тёмные, как её глаза. Она двигалась без спешки, но уверенно, как человек, который привык держать в руках иглу, а не слова. — Дженни? — голос Лисы был низким, мягким, но в нём чувствовалось что-то неуловимо режущее. Дженни кивнула, стараясь не выдать, как сильно дрожат пальцы. — Хорошо. Пойдём, — просто сказала Лиса и повернулась к коридору. Когда Манобан прошла мимо, Ким уловил странный аромат, от неё пахнуло чем-то прохладным, металлическим и чуть сладким — как озон перед грозой. Дженни вдруг поняла, что больше не может дышать ровно. Да, это ощущается почти как закономерность: ангелы тянутся к демонам, словно внутренняя пустота или тихая скука ищет свой контраст. Комната, в которую они вошли, была почти стерильной. Холодное стекло, белый свет, ровная тень от кушетки на полу. Всё вокруг словно вычищено до идеала — ни одной случайной детали, ни одной вещи, которая могла бы выдать чью-то личность. Только инструменты на столике — иглы, кольца, спирт, и рядом — тонкая игла света, падающая из окна, где капли дождя блестели, как ртуть. Лиса сняла с полки небольшой металлический поднос и обернулась к Дженни. — Пупок? — спросила Манобан, уточняя, хотя и так знала ответ. Дженни кивнула. Слишком быстро. Лиса чуть усмехнулась краем губ, но не сказала ничего. Когда Манобан подошла ближе, чтобы нанести разметку, Дженни почувствовала, как кончик маркера коснулся её кожи — холодный, точный, почти интимный. Дыхание сбилось, но Лиса так и не подняла взгляда. Лишь тихо сказала: — Господи, дыши. Не резать же его я тебе буду.  Это прозвучало не как напоминание, а скорее — приказ. Лиса опустила взгляд на металлический поднос, и в помещении стало тихо — настолько, что Дженни слышала собственное дыхание, глухое, неровное. Звук новых перчаток, которые мастер медленно натягивала на руки, был странно интимным — шелест латекса по коже словно прорезал воздух между ними. Манобан зажгла лампу — тусклое, концентрированное свечение упало на впалый живот Дженни. Свет дрожал, касаясь кожи, как чьё-то дыхание. Лиса расставила инструменты — пинцет, иглу, крошечное кольцо. Все движения были выверены, словно хореография, выученная наизусть. Дженни не могла отвести взгляд. Всё казалось гипнотичным: блеск металла, линии на перчатках, аккуратность пальцев, которые не спешили. — Холодно? — спросила Лиса, не поднимая глаз. — Немного, — ответ Дженни сорвался слишком быстро. Она сама услышала, как дрожит её голос, выдавая всё смущение как на ладони. Лиса тихо усмехнулась, выдохнула носом — коротко, почти незаметно, и только потом подошла ближе. Когда Манобан склонилась, расстояние между ними стало опасно малым. Запах — антисептик, металл и что-то личное, неуловимое, — коснулся Дженни почти физически. Острые плечи напряглись, на линии живота провиднелись мышцы. — Расслабься, — сказала Лиса всё тем же тоном — чуть ниже шёпота, уверенно, спокойно. — Я сделаю быстро. Тонкие пальцы коснулись живота — холодные, через перчатку, но от этого касания внутри что-то вздрогнуло. Лиса поставила разметку. Одно точное движение маркера, затем второе. — Здесь, — тихо произнесла Манобан. Дженни кивнула, не понимая, смотрит ли Лиса ей в глаза или всё ещё на кожу. Её собственное тело ощущалось слишком остро: словно каждая клетка прислушивалась к движениям другой. Игла блеснула в свете лампы. Лиса задержала дыхание — на долю секунды, прежде чем коснуться кожи. Всё произошло быстро. Но для Дженни миг растянулся: звук вдоха, лёгкая боль, едва ощутимое дрожание пальцев мастера, и то, как кончик иглы проходит через кожу — словно черта, после которой не будет «до». Когда всё закончилось, Лиса тихо выдохнула. — Готово. Манобан не отстранилась сразу. Пальцы всё ещё лежали на животе, словно проверяли, всё ли ровно, всё ли так, как должно быть, всё ли так, как она хочет. Дженни подняла глаза. Лиса встретила её взгляд — спокойно, но в этом спокойствии было что-то слишком неспокойное. Тишина между ними снова потянулась — вязкая, замедленная. — Красиво, — сказала Лиса наконец, глухо. — Тебе идёт. — Спасибо, — выдохнула Дженни, и только затем заметила, что вновь дрожит. Лиса чуть наклонила голову, словно кошка изучающая добычу. — Ты не из тех, кто делает это ради фоток, да? — спросила Манобан. — Это видно. — А ради чего тогда? — спросила Дженни, сама не зная, зачем. Лиса усмехнулась, убрала иглу на поднос, а затем тихо продолжила: — Иногда боль — просто способ почувствовать себя живой вновь. И в тот момент, когда Манобан сняла перчатки — медленно, словно стягивая кожу, — Дженни поняла, что между ними что-то изменилось. Не слово, не жест — просто напряжение, которое не рассеялось после процедуры, а наоборот, стало плотнее, глубже и ощутимее. Лиса подошла ближе, коснулась пальцами чужого подбородка — едва-едва. — Всё в порядке? Прозвучало это уже не как вопрос о самочувствии. Лиса не сразу отстранилась. Пальцы скользнули по талии Дженни — медленно, внимательно, проверяя, всё ли в порядке, не болит ли.  Но движение вышло мягче, чем следовало и теплее, чем требовалось по инструкции. Кожа под пальцами дрогнула. Дженни не встала, хотя могла — просто замерла, не зная, куда деть взгляд. Сердце билось слишком быстро, в груди тесно, в горле сухо. Лиса провела рукой вдоль линии талии ещё раз — словно невзначай, словно всё ещё проверяла тело после прокола, но теперь жест был откровенно неслужебным. Талия у Дженни была тонкая, почти хрупкая — такая, какие видят лишь на обложках глянцев и подиумах виктории сикрет. И в этом было что-то неправдоподобное, почти нереальное.  Лиса поймала себя на том, что смотрит дольше, чем нужно: низкие джинсы, кружевной топ, бледная кожа и крошечное тату звезды на локте, чуть заметное в свете лампы. Всё в Ким казалось аккуратно выстроенным, продуманным — но при этом живым, тёплым, дрожащим. — Ты как-то напряжена, — тихо сказала Лиса, поднимая глаза. — Нет, всё в порядке, — ответ прозвучал поспешно, скомкано. Лиса чуть усмехнулась, не убирая руки. Воздух между ними стал плотным, ужасно кислым. Манобан всё ещё сидела рядом, близко, слишком близко. Дженни выдохнула коротко, словно не знала, что делать с воздухом — оставить его в себе или выпустить. Её пальцы, до того прижатые к краю кушетки, медленно сжались в подкладку. В студии стоял полумрак: окно прикрыто плотной шторой, в стакане на подоконнике растаял лёд от лимонной воды — тонкая корка конденсата стекала вниз по стеклу, оставляя влажные следы, а лампа светила прямо на тело Дженни. Лиса не спешила. Её ладони скользили по животу, чуть прохладные, она касалась бережно, но так, словно уже знала, что Дженни не оттолкнёт. — Уверена? — повторила Манобан мягко, чуть наклонившись вперёд. Дыхание касалось подбородка Дженни, и та вздрогнула. — Д-да… — снова выдох, ещё тише. Голос дрожал, но в нём слышалось что-то большее, чем просто согласие — растерянность, смешанная с влечением. Лиса провела пальцем вдоль линии талии, задержавшись у ремня джинсов. Ткань тёплая, натянутая, словно сама сопротивлялась. — Нет, — прошептала Манобан, почти ласково, глядя на Дженни снизу вверх, — не уверена. Дженни чуть приподняла плечи, словно хотела возразить, но вместо слов сорвался тихий, сдавленный звук — что-то между стоном и вдохом. Её глаза дрожали, как отражение света на воде. Лиса, не сводя взгляда, провела ладонью выше, к рёбрам, чувствуя, как кожа под пальцами то напрягается, то поддаётся. Всё это было до боли реальным — тепло, запах, дрожь. Приятно. Дженни едва успела сглотнуть, когда Лиса медленно опустилась сверху, садясь на её бедра. Вес был аккуратным, почти ватным, но достаточно ощутимым, чтобы Ким не могла шевелиться. Тёплое тело сверху прижалось к её, а дыхание мастера скользнуло по коже — сначала лёгкое, почти невесомое, потом влажное, при каждом вдохе и выдохе чувствуемое теплом. Лиса наклонилась ближе, губы коснулись шеи Дженни, оставляя лёгкий холодок от дыхания и одновременно разжигая внутреннее тепло. Ким вздрогнула, не в силах подавить дрожь, пальцы сжались в кушетку до хруста. Сердце билось бешено, а разум никак не успевал справиться с ощущениями. — Расслабься, — прошептала Лиса, но уже не просто тихо, а словноприглашая Дженни довериться. Руки мастера скользнули вдоль талии, обвивая, а затем постепенно поднялись выше, к груди Дженни. Сжимание прошло через кружевную ткань топа — достаточно ощутимо, чтобы вызвать резкий внутренний отклик, но не причиняя боли. Влажное тепло ладони Лисы и точное, уверенное прикосновение растворяли все барьеры одновременно. Во рту у Манобан скопилось больше слюны, чем обычно, но это было не отвратительно — просто естественное желание ощущать чужую мягкость во рту. Дженни почувствовала, как дыхание Лисы ускорилось, губы прижались сильнее к шее, а пальцы — к мягкой, дрожащей груди, не позволяя отвлечься. Ким замерла. Всё происходящее было одновременно и страшным, и завораживающим. Лиса не могла позволить себе просто примкнуть губами к чужому телу без согласия, это не в её морали — она никогда не нарушала личные границы так открыто. Но сейчас что-то внутри неё шептало, что Дженни готова, что напряжение, дрожь и взгляд, полный растерянного желания, — это почти немое согласие. Лиса отстранилась, позволив взгляду задержаться на лице Дженни. Туманные глаза, пухлые губы с вишневым блеском слегка распахнуты, подкрашенные веки подрагивают в свете лампы — ангел. Настоящий ангел перед ней, и мысль о том, что Манобан вот-вот осквернит его своей дьявольской слюной, вызывала жгучее возбуждение, почти колюче. Язык Лисы скользнул вдоль шеи Дженни, оставляя за собой тёплую дорожку, и добрался до ложбинок между грудью. Ким ахнула, непроизвольно выгибаясь, руки рвано сжали макушку Манобан, пытаясь хоть как-то удержать её. Лиса лишь улыбнулась, скользя вниз к животу Дженни. Поцелуи едва касались прокола, словно проверяли кожу, оставляя лёгкое тепло. Лалиса аккуратно стянула ремень, затем плавно потянула ширинку, приспустила джинсы — медленно, чтобы растянуть каждый момент, чтобы Дженни успела ощутить происходящее сполна. — Я хочу тебя, — прошептала Ким, почти беззвучно, но с полной отдачей. — Я знаю, — улыбнулась Лиса, надавливая пальцами на ткань влажного белья, чувствуя теплоту и полную готовность. — И чувствую, кошечка. Дженни едва смогла выдохнуть, но сердце стучало слишком быстро, а ладони обхватили макушку Лисы плотнее, словно умоляя не останавливаться. Все границы морали вдруг исчезли. Ангел захотел подчиниться дьяволу телом и разумом. Воздух стал густым, почти вязким. Лиса чувствовала, как от Дженни исходит дрожь — не та, что от холода, а другая, живая, звенящая, словно где-то внутри всё переливается электричеством. Манобан спустилась ниже, целуя внутреннюю сторону бедра, оставляя следы от дыхания, — тёплые, влажные, почти молитвенные. Дженни вздрогнула, пальцы сжались на собственном топе. Ненужная ткань белья соскользнула вниз, а пальцы Лисы нашли ту самую точку, где всё уже смешалось: дыхание, волнение, смазка и биение сердца. Когда подушечки начали медленно растирать смазку по промежности, иногда растягивать и дразнить-касаться глубже, Дженни не выдержала — короткий, но громкий стон вырвался из горла. Ким инстинктивно прикрыла рот рукой. — Не бойся, — прошептала Лиса, не отрывая взгляда от раскрасневшегося лица. Голос был низким, усталым, словно сама она не спала уже вечность. — Мы остались одни. Она говорила это не только Дженни. Себе — тоже. Чтобы оправдать дрожь в собственных запястьях, жар под кожей и внезапный, нежданный голод. Чтобы убедить себя, что здесь, в тусклом свете лампы, на кушетке, среди запаха чернил, металла, кофе и пота — всё ещё можно оставаться человеком. Два пальцы двинулись глубже, ритм набрал уверенную, ровную скорость. Дженни выгнулась, рвано вдохнув воздух, ладонь сползла с топа и вцепилась в маку Манобан. Лиса смотрела на это снизу вверх — как на чудо, как на летний закат, что вот-вот растворится. Собственное дыхание стало тяжелее, губы дрогнули, а в голове мелькнула короткая мысль: если ангелы действительно падают, то, возможно, именно так. Лиса в последний раз отметила, как красиво вздымается грудь Дженни под тонкой тканью топа — словно под каждой волной дыхания прячется что-то запретное, живое. Манобан опустилась ниже, примкнув губами к текущей промежности, и в миг мир сузился до одного единственного движения — языка, скользящего по смазке, до сладкого, обжигающего привкуса, до пульсации, что отзывалась в висках. Пальцы не останавливались, всё так же ровно, всё так же уверенно, — словно нащупали чужое дыхание и двигались в такт ему. Дженни изогнулась, тело стало совсем кошачьим-податливым, но напряжённым, как струна поломанной скрипки. Каждый выдох превращался в звук, каждый вдох — в мольбу. Язык Манобан прошёлся по клитору, мягко, терпеливо, словно оберегая. Лиса ловила каждое лишнее и нет движение, каждый судорожный вздох, каждый дрожащий мускул. Она не думала ни о морали, ни о том, что будет потом. Только о том, как хорошо ощущать теплоту на пальцах, как влажно, как вкусно, как тепло выжигает изнутри всё лишнее, оставляя только одно — тихое, животное желание раствориться в чужом теле, сладких стонах и хрупкой невинной дрожи, что так похожа на спасение. Дженни болезненно сжала пальцы в темных волосах Манобан.. Лиса на мгновение затаила дыхание, словно прислушиваясь к этому жесту, к тяжести рук и к тому, как дрожат бедра у её лица. Она вынула пальцы, и всё стало почти тихо. Только громкий, недовольный скулеж маленького нуждающегося котенка и невинно подрагивающий таз Ким. Затем Лиса обхватила бёдра Дженни, осторожно, но властно, закинула их себе на плечи и вновь наклонилась вниз, прижимаясь губами туда, где было слишком влажно и горячо, где сердце билось так близко к коже, что его можно было почувствовать собственным языком слишком хорошо. Никто раньше не касался Дженни так — с жадностью и благоговением одновременно. Её тело не знало, как на это отвечать, — между смущением и восторгом оно теряло равновесие, всё глубже уходя в зыбкую сладость. Лиса понимала, что делает нечто неправильное. Что перед ней — почти ребёнок, ангел, девочка из чужого сна, с руками, пахнущими акрилом и чаем, с глазами, в которых отражалась усталость мира. И всё же она продолжала. С каждым движением губ становилось всё тяжелее дышать — не от желания даже, а от чувства вины, которое почему-то пахло той же кожей, тем же теплом, той же тишиной. Манобан знала, что оскверняет. Что впускает в этот момент слишком много себя, слишком много того, чего нельзя. Но язык всё равно двигался — осторожно, но настойчиво, то лаская, то исследуя, стараясь запомнить вкус чужой наивности. Дженни выгнулась, внезапно тело вспомнило, каково это — дышать полной грудью. Воздух в лёгких застрял, распался на обрывки. Пальцы судорожно сжались в чужих волосах, пытаясь видимо вырвать, а звук, что сорвался с губ, был похож на всхлип — тонкий, надломленный, как стекло. Мир сузился до света лампы над головой, до чужого дыхания у бедра, до пульса, что бился где-то глубоко, до языка и рта, что буквально пожирал самое сокровенное, всё быстрее, всё безумнее. И когда волна наконец настигла, Дженни словно растворилась в ней — потеряла очертания, имя, саму себя. Ким кончила с громким выкриком и неестественно выгнутым телом. Лалиса вылизала всё до последней капли, не оставляя бедное тельце в покое до конца. Лиса подняла голову, проводя языком по нижней губе, чувствуя солоноватый привкус чужого оргазма. Дыхание было тяжёлым, сбивчивым, а взгляд — почти затуманенным. Дженни лежала распластанная на кушетке, глаза приоткрыты, ресницы дрожали, как крылья у пойманной бабочки. Грудь всё ещё поднималась неровно, будто тело не успело догнать разум. Лиса вытерла подбородок тыльной стороной ладони и чуть усмехнулась — не от победы, а скорее от бессилия. От того, что опять позволила себе слишком многое. Вновь. Манобан взглянула на Дженни — белая фарфоровая кожа, свет, скользящий по животу, тень от цепочки на пупке. Новенький прокол ещё чуть краснел, и именно это, почему-то, казалось Лисе самым трогательным. Такому ангелу не положено иметь шрамов, но у этой — были. Маленькие, почти незаметные, человеческие. — Тебе идёт, — тихо сказала Манобан, сама не осознавая зачем. Ответа не последовало. Только дыхание, неровное, смазанное, и звук ткани, когда Дженни чуть пошевелилась, пытаясь прикрыться. Лиса откинулась на спинку кресла рядом, протянула руку и коснулась чужого запястья — осторожно, как будто проверяла, не исчезнет ли. Почему-то захотелось закурить, но это было бы слишком банально и книжно после такого. Хотелось остаться в этой студи, где пахло сексом и потом, кожей и чем-то похожим на ваниль, наверное от парфюма Ким, и не думать о том, что за дверью снова ночь, метро и бесконечные лица. Лиса опустила взгляд на Дженни ещё раз.  Да, ангел. Даже сейчас, когда всё кончено, когда она кончила, будто впервые, лежит усталая и растрёпанная, всё равно — ангел. Просто теперь этот ангел немного запачкан. Руками настоящего дьявола с соблазнительным проколом на нижней губе. — Извините, а когда у вас ближайшее свободное окошко? Хочу проколоть нос. Администратор едва подняла взгляд от монитора, пальцы всё ещё стучали по клавиатуре. За стойкой гудел стерилизатор, в воздухе висел запах антисептика и кофе, выдохшегося уже несколько часов назад. Господь, Дженни приперлась в эту студию в девять утра. Девушка за стойкой готова была её либо убить, либо просто плюнуть и сказать «не можете онлайн чтоли записаться?» — Сегодня вряд ли, — протянула она, щёлкнув мышкой. — Завтра вечером, в восемь, если устроит. Мастер — Лиса. Имя зацепилось иглой в сердце. Лиса. Короткое, режущее, словно не имя вовсе, а кличка. — Подойдёт, — ответила Дженни после короткой паузы, широко улыбаясь. Администратор кивнула и записала что-то в журнал. — Тогда ждём вас. Не ешьте острое перед процедурой и не наносите косметику на нос. Дженни поблагодарила и вышла. На улице пахло пылью и грозой. Воздух был тяжёлым, влажным. На стекле витрины студии отражалось её лицо — чуть бледное, с усталыми глазами и каплей дождя на губе. Она смотрела на своё отражение и думала: зачем я вообще это делаю? Но ответа, как и всегда, не находилось. Дженни была ангелом. Не в смысле крыльев или божественного происхождения — в её случае ангелизм проявлялся в простых вещах: чистота мыслей, аккуратность, прилежность. Её волосы, хотя и окрашенные, всегда аккуратно уложены, а одежда — строгая, без излишеств, словно тщательно отобранная палитра из белого, черного и пастельного. Никакой яркой помады, никакого провокационного декольте — только чистое, невинное тело и тихий, сосредоточенный взгляд ученицы, привыкшей к правилам и порядку. Её дни текли размеренно. Универ, уроки, тихие прогулки домой. Ким никогда не опаздывала, не нарушала правил, не спорила без причины. Даже друзья, если такие появлялись, отмечали её аккуратность и удивлялись внутренней строгости.  В Дженни не было яркой бунтарской искры — только тихая уверенность, что мир нужно соблюдать, а себя — беречь. И вот странность: жизнь, словно намеренно, тянула её к демонам. Не буквальным, конечно, но к тем, кто нарушает границы, кто смело выходит за рамки, кто живёт без оглядки на правила. Она не искала этого, но чувствовала притяжение, тихое и настойчивое, как магнит. Внутри чистого, ангельского существования возникал странный вакуум, который невозможно было заполнить ни книгами, ни учёбой, ни порядком. Лиса появилась именно в этот вакуум. Тёмная, уверенная, непредсказуемая, с холодным взглядом, который пронизывал насквозь. Дженни впервые ощутила странное дрожание внутри, ощущение, что всё привычное рушится, но вместе с этим открывается новый мир. Мир, где можно чувствовать тело, эмоции, желание. Мир, где её аккуратность и чистота — это лишь контраст, на фоне которого проявляется красота запрета. Дженни не понимала, почему её так тянет к Лисе. Она знала только одно: рядом с этим человеком она чувствует себя живой так, как никогда раньше. И каждый раз, проходя мимо студии, взгляд невольно задерживался на дверях, на свет, на звук инструментов — и сердце подсказывало: люблю.