Энма ждет

Парень стоял на берегу, солнце потихоньку заходило, так же как и он заходит в море, медленно, одежда тяжелеет, он без эмоций на лице совершает минагэ*.  Что с ним случилось? Умер. Кто он и почему он это сделал? Давайте перемотаем время назад и всё будет понятно, назад - в самое начало.  В одной небольшой деревне, среди ремесленников и торговцев, родился мальчик по имени Даичи. Он был добрым, спокойным и отзывчивым ребёнком. Отец учил его мастерить мебель, мать — вышивать и красить ткани. В школу он не ходил: работа в семье была важнее. Но всё же учитель у него был — Хироши-сэнсэй*. Хироши был художником и писателем, человеком мягким, добрым и немного задумчивым. С трёх лет он учил Даичи читать, писать и рисовать. Под его влиянием мальчик рос мечтателем, а к подростковому возрасту уже сам творил — рисовал, придумывал истории, но не писал. Утро. После завтрака отец отпустил Даичи от работы — «отдохни, сын, заслужил». Парень тут же помчался к своему наставнику. Он тихо приоткрыл дверь мастерской. Внутри пахло тушью и деревом. Хироши сидел за низким столом, шепча себе под нос какие-то слова. Даичи сделал пару шагов — и сэнсэй вздрогнул, резко обернулся. — Даичи!.. — Хироши провёл рукой по лицу и выдохнул. — Сколько раз я говорил — не крадись так! Опять меня напугал. И не смей хихикать. — Хах, простите, Хироши-сэнсэй, — улыбнулся парень, не удержав смешок. — Ладно уж... — Сэнсэй взял кисть и снова уткнулся в бумагу. — Две недели тебя не видел. Где пропадал? — Помогал отцу и матери. Работы навалилось. Простите, если... — Не нужно извиняться. — Он посмотрел на него с мягкой улыбкой. — Я всё понимаю. Даичи кивнул. Ему всегда нравилось, что Хироши не повышал голоса, не упрекал. Только слушал и понимал. Для него учитель был больше, чем наставник — старший брат, лучший друг, почти семья.  Даичи всегда восхищался своим учителем. Для него Хироши был больше, чем наставник — почти идеал. Он видел в нём спокойную силу, доброту без мягкотелости, ту редкую мудрость, что приходит не из книг, а из сердца. Когда Хироши объяснял что-то, его голос звучал ровно и спокойно, будто течение горной реки. Даичи слушал, затаив дыхание, стараясь впитать каждое слово. Он повторял за ним движения — как держать кисть, как расправлять плечи, как вглядываться в мир так, будто за обычными вещами скрыта тайна. В нём было что-то притягательное — тихое, но сильное. И Даичи хотел быть таким же. Иногда, глядя на сэнсэя, он думал: если я хоть наполовину стану таким человеком — этого уже будет достаточно. Но и сам Хироши видел в ученике не просто ребёнка. Он знал — перед ним не обычный мальчишка, а юная душа, способная чувствовать глубже, чем многие взрослые. Когда Даичи работал, Хироши наблюдал за ним с лёгкой улыбкой и чувством гордости. В каждом движении ученика — внимание, усердие, нежность к делу. Он видел, как мальчик растёт, как в его взгляде появляется уверенность, как кисть ложится в руку всё увереннее. Иногда Хироши ловил себя на мысли, что разговаривает с ним, как с равным. Он не сюсюкал, не учил свысока — он доверял. Доверял настолько, что мог поделиться своими мыслями, сомнениями, историями, которые не рассказывал никому. Для него Даичи был не просто учеником — он стал чем-то большим. Другом, младшим братом, возможно, отражением самого себя в юности. И это наполняло его тихой гордостью и теплом, которое он редко позволял себе показывать. Тот день они провели вместе. Сидели рядом, рисовали. Хироши комментировал его рисунки — с улыбкой, словно видел в Даичи себя юного. Смеялись, обсуждали сюжеты, мечтали о будущих книгах. А вечером, за чаем, Хироши вдруг достал старую кисть и протянул ученику. — Это та, которой я впервые написал хадзимэте но шо*. Хочешь попробовать? — Что?.. Вы хотите дать её мне? — Даичи замер, не веря. — Да. Возьми, — Хироши протянул кисть с едва заметной улыбкой. — Но я ведь даже не пишу... — Тогда это хороший шанс начать, — спокойно сказал он, глядя в глаза ученику. Даичи осторожно взял кисть и вдруг порывисто обнял сэнсэя. — Спасибо... правда, спасибо, Хироши-сэнсэй! Хироши лишь хлопнул его по плечу, чтобы скрыть улыбку. С тех пор Даичи не расставался с этой кистью. Он стал писать свои истории, а Хироши помогал — исправлял, советовал, вдохновлял. Их связывала настоящая близость, редкая даже для учителя и ученика. Однажды Даичи остался дома помогать матери. Он вышивал бело-голубое кимоно — аккуратно, терпеливо, как её учили руки. Но в груди ныло: хотелось к сэнсэю, в его тихую мастерскую, где пахнет тушью и спокойствием. Когда вечерний свет стал розовым, он бросил работу и побежал туда — но дверь была заперта. «Наверное, ушёл», — подумал он с разочарованием. Дома отец встретил его у порога. — Что, сын? Сэнсэй занят? Поссорились? — Нет, просто его не было. Наверное, занят — Ну ладно. Тогда отдыхай, ты и так устал. — Спасибо, пап. Спокойной ночи. Он ушёл в комнату, не дожидаясь конца фразы отца. Тот только тяжело вздохнул. На следующий день Хироши снова не пришёл. И на третий — тоже. Тревога грызла изнутри. На рассвете Даичи побежал к дому учителя и постучал. Дверь открыл сам Хироши — бледный, осунувшийся. — Привет... я немного приболел, — сказал он хриплым голосом, пытаясь улыбнуться. — Сэнсэй! Вам плохо? Может, ляжете? Я заварю вам чай! — Не волнуйся, — мягко ответил он. — А ты как, мой юный драматург? — Я беспокоился... — прошептал Даичи, опустив взгляд. Хироши положил руки ему на плечи. — Эй, посмотри на меня. Всё в порядке. — Но вы не выходили... я думал... — он осёкся, и голос дрогнул. Хироши обнял его. — Тише, тише... всё хорошо. Я рядом. — Обещаете? — Обещаю. — прошептал он, гладя его по голове. Позже они сидели за столом с чашками чая. В комнате было уютно и тихо. Глаза Даичи были покрасневшие от недавних слез, но в них уже появилась улыбка. — Сэнсэй... а вы живёте один? — спросил он вдруг. Хироши удивился, даже поперхнулся. — Да, — наконец ответил он, усмехнувшись, но опустил взгляд, как будто разочарован в себе. — Я ёмэ-торазу*. Без жены, без детей. — Не называйте себя так! — вспыхнул Даичи. — Вы просто ещё не встретили своего человека. — Моя семья так не считала. Отвернулись все — позором назвали. — Мне жаль... — Даичи опустил взгляд.  — Всё в порядке, я привык. — Он улыбнулся чуть грустно. — А ты? Уже нашли тебе невесту? — Почти. Отец говорит, к семнадцати пора жениться. Но кто захочет простого ремесленника... Отец  и мать ищут среди друзей и знакомых — Надеюсь, тебе достанется красавица и умница, — подмигнул Хироши. — Эй! Сэнсэй! — Даичи покраснел, а учитель рассмеялся. — Что? Я желаю тебе лучшего, — ответил он, всё ещё улыбаясь. Они молчали какое-то время, слушая, как в тишине тихо потрескивает лампа и как за окном капает дождь. Даичи водил пальцем по краю чашки, а потом тихо произнёс: — Помните, как вы учили меня рисовать первый раз? Я тогда так испугался испортить бумагу, что у меня руки дрожали... Хироши тихо рассмеялся, глядя в чай. — А я помню, как ты тогда сказал: «Если не получится — просто нарисую заново». И это сказал мальчишка, которому было восемь лет. Умнее многих взрослых. — Ха, да... — улыбнулся Даичи. — А потом я всё равно разлил тушь по всему столу. — И по полу, и по себе, — добавил Хироши, смеясь. — Я неделю отмывал тот коврик! Оба рассмеялись. Но потом смех стих, и в воздухе осталась тёплая, уютная тишина. — А помните ту зиму, когда вы учились писать стихи и всё время рвали листы? — спросил Даичи, взглянув на него. — Как же не помнить, — кивнул Хироши. — А ты тогда подошёл и сказал: «Не рвите. Пусть они живут — даже если не идеальные». Он улыбнулся. — Думаю, с тех пор я больше не выбросил ни одной своей строчки. Даичи замер, а потом тихо улыбнулся, глядя в пол. — Вы ведь тогда сказали то же самое мне. Помните? Когда у меня ничего не выходило, вы сказали, что ошибки — это не конец, а шаг дальше. — И ты поверил? — мягко спросил Хироши. — Я и сейчас верю. Хироши посмотрел на него внимательно. В его взгляде было всё — нежность, гордость и то тихое уважение, которое редко испытывают взрослые к ребёнку. — Знаешь, Даичи, — сказал он после короткой паузы. — Иногда я думаю, что не я тебя учу, а ты — меня. — Я? Вас? — Даичи удивлённо поднял брови. — Да. Ты напомнил мне, что творчество — это не про совершенство. Это про сердце. И что... даже если бумага испорчена, она всё равно дышит, если на ней осталась жизнь. Они снова замолчали. Тишина была не неловкой — тёплой, как плед. Хироши сделал глоток чая и сказал почти шёпотом: — Вот такие вечера я люблю. Просто сидеть и говорить. Без уроков, без задач. Просто быть рядом. — И я тоже, — ответил Даичи, не поднимая взгляда, но улыбаясь Они долго болтали, шутили. Смех то и дело прерывался тихими глотками чая. Когда за окном стемнело, Хироши заметил, как уже темно на улице. — Уже поздно, — сказал он, положив руку ему на плечо. — Пойду провожу тебя. — Не стоит,  вы же больны, а я сам могу дойти — Немного простыл, не страшно. А ты ещё ребёнок — темно уже, если с тобой что-то случиться - я ответственен  — Эй! вы все еще болеете! — возмутился Даичи — Не возмущайся, мы идем вместе и точка.  — Ладно..  — Не дуйся, идем уже   Они вышли в вечерний воздух. Небо было усыпано звёздами. Даичи шёл рядом с учителем, и ему казалось — рядом с ним ничего плохого случиться не может. * минагэ (みなげ / 身投げ) — самоубийство через утопление. * сэнсэй (先生) — учитель, наставник. * хадзимэте но шо (初めての書) — «первое письмо». * ёмэ-торазу (嫁取らず) — человек, не взявший жену к зрелому возрасту.