Энма ждет

Ночь опускалась на городок мягко, как тёплое покрывало. Воздух пах осенью — сухими листьями, дымом и чем-то прохладным, свежим. Лёгкий ветер шевелил ветви и поднимал опавшую листву, которая шуршала под ногами двух фигур, идущих бок о бок. Даичи и Хироши возвращались домой после долгого вечера в мастерской. Они говорили обо всём подряд — о жизни, о людях, о картинах, о мечтах. Их разговоры всегда текли легко, словно ручей, — без неловкости, без пауз. — Знаете, сэнсэй, — сказал Даичи, держа руки за спиной. — Когда-нибудь я стану художником, как вы. Только... лучше. Нарисую такой пейзаж, что люди будут плакать. — О, плакать? — усмехнулся Хироши. — Странная цель для художника. — Не от горя! От... красоты. Чтобы внутри становилось светлее. Хироши посмотрел на него сбоку, и на лице мелькнула мягкая улыбка. — Знаешь, Даичи... если ты уже думаешь о том, что хочешь сделать мир светлее, — ты уже художник. Мальчик засмеялся. — Тогда я почти как вы! — Почти, — с улыбкой ответил сэнсэй. — Осталось лишь лет двадцать практики. Они оба рассмеялись. Смех эхом разошёлся по тихой улице, затихая где-то вдалеке. Городок был небольшой — всего пара десятков улиц, мост через речку, чайная у перекрёстка. Но в этот вечер он казался особенно тихим, будто затаившим дыхание. В воздухе чувствовалась лёгкая тревога, едва уловимая, как холодок под одеждой. Даичи время от времени поглядывал на Хироши — просто чтобы убедиться, что тот рядом. Сэнсэй шагал спокойно, с прямой спиной, чуть улыбаясь, будто мысли его были где-то далеко. Они не заметили, как сзади уже несколько минут шёл человек. Он был одет во всё тёмное, и шаги его тонули в шорохе листвы. — Сэнсэй... — начал Даичи. — А вы ведь, наверное, тоже когда-то мечтали быть кем-то другим, да? — Кем-то другим? — переспросил Хироши. — Возможно. Но потом понял — быть собой труднее, зато интереснее. Он говорил спокойно, но глаза его вдруг чуть потемнели. В них мелькнула тень — как будто воспоминание. Даичи хотел что-то спросить, но не успел. Из темноты впереди шагнул человек. Ещё двое вышли из переулка, окружая их. На миг повисла тишина — тяжёлая, холодная. Первый из них достал короткий клинок. — Кошельки. Всё, что у вас есть, — быстро. Голос у него был резкий, молодой, но пропитанный хрипотой и запахом дешёвого сакэ. Даичи вцепился в рукав учителя. Хироши почувствовал, как мальчик дрожит, и тут же сделал шаг вперёд, закрывая его собой. — Спокойно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Мы не хотим проблем. Вот кошельки. Забирайте. Он снял пояс, бросил его на землю. Но мужчины не отступили. В их движениях было слишком много уверенности — они знали, что делают. Даичи почувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. Хироши понял: слова не помогут. Он повернулся к ученику, взглянул прямо в глаза. — Беги, — сказал он тихо. — Что?.. — Беги домой! Сейчас же! Он резко толкнул Даичи в сторону. Мальчик не послушался сразу — хотел остаться, но крик сэнсэя был таким, каким он не слышал его никогда: — Беги! Даичи рванул прочь. Он мчался, сбивая дыхание, с криками звал на помощь. Один из соседей, услышав его, выбежал с ножом для самообороны. Они вдвоём вернулись к тому месту — но было уже поздно. Трое воров исчезли, оставив лишь темноту, запах крови и Хироши, лежащего на земле. Даичи бросился к нему на колени. — Сэнсэй! Сэнсэй!! — руки дрожали, глаза застилали слёзы. Хироши был бледен, на груди — багровое пятно. Дыхание рвалось коротко, с хрипом. Сосед прижал пояс к ране, но кровь не останавливалась. — Я за лекарями! — крикнул он. — Оставайся с ним! Даичи кивнул, не отрываясь от учителя. — Вы должны выжить... слышите? Вы же обещали, что всегда будете рядом... Хироши попытался улыбнуться. — Даичи... послушай. — Нет, не говорите! Помощь уже идёт! Вы... вы... — Тише, — хрипло прошептал Хироши. — Слушай меня, мой мальчик. Он сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами. — Я горжусь тобой. Всегда гордился. В моей мастерской есть завещание — оно теперь твоё. Всё: кисти, книги, картины. Это всё тебе. Ты должен продолжать. Писать. Жить. Не опускай голову... никому. Даичи тряс головой, не в силах поверить. — Вы не умрёте... вы же не можете... — Слушай, — шептал Хироши, глаза его медленно закрывались. — Я люблю тебя, Даичи. Как собственного сына. — И я вас! Пожалуйста, только живите! Прошу вас... Но Хироши уже не ответил. Когда прибежали лекари и стража, Даичи всё ещё держал его за руку, не в силах отпустить. Его лицо было мокрым от слёз, губы шептали одно и то же: — Простите... простите... я должен был... это я... Похороны были тихими. Только близкие соседи, родители Даичи и несколько знакомых. Семья Хироши не пришла. Пустые места в первом ряду будто звенели тишиной. Даичи стоял, не чувствуя ног. Слёзы текли, но он даже не замечал. В голове была лишь одна мысль: если бы я не убежал... После похорон он перестал выходить из комнаты. Не помогал родителям, не рисовал, не ел. Смотрел в одну точку, стискивая в руке кисть, подаренную Хироши. Мать сидела у его постели, гладила по плечу. — Сынок... поешь хоть немного. Пожалуйста. Я знаю, тебе тяжело, но нужно жить. — Хорошо, — хрипло ответил он. — Я поем. Она кормила его с ложки, как маленького, и он ел молча, безвкусный рис, глотая вместе с ним собственные слёзы. Когда он снова лёг, мать поцеловала его в лоб и тихо сказала мужу в соседней комнате: — Сколько это ещё продлится? Отец вздохнул. — Не знаю. Но он должен пройти это. Просто должен. Они обнялись. А за стеной Даичи лежал с открытыми глазами и шептал едва слышно: — Я не смогу... я не уверен, без вас я не смогу Хироши-сэнсэй, это я тогда должен был быть на вашем месте тогда... Осень стояла тихая. Воздух пах старым деревом и прелыми листьями. Мастерская Хироши дышала памятью — всё в ней казалось живым, но без жизни. На столе, где когда-то рождались картины, теперь лежали только тени: свитки, чашка с засохшей тушью, кисть, покрытая пылью. Даичи вошёл босиком, ступая осторожно, будто боялся потревожить сам воздух. Доски пола под ним слегка скрипнули. Он остановился у стола и долго смотрел — так, как смотрят на лицо ушедшего, пытаясь запомнить каждую черту. Пальцы потянулись к кисти. Он взял её, сжал в руке. Лёгкий запах туши, смешанный с древесиной, ударил в ноздри — и внутри что-то болезненно сжалось. Кисть зависла над чернильной чашей. Одна капля — и можно было бы начать. Но Даичи не смог. Он медленно положил кисть обратно. Шум её падения прозвучал громче, чем стоило бы. Даичи опустился на пол, обнял колени и уткнулся лицом в рукава кимоно. Тихо. Только ветер за окном шевелил шторы, играя с остатками света. На мгновение показалось, будто в этом ветре прозвучал знакомый голос — мягкий, чуть грустный: «Живи с поднятой головой...» Но в ответ — только шорох листвы и звук дыхания, ставшего слишком тяжёлым для такого маленького тела. За окном опускались сумерки, и тени, словно вода, медленно заливали мастерскую.