Unknown Melodies/Неизвестные мелодии

ГЛАВА 1

Полупомнящаяся песня

Каждую ночь мне снился один и тот же сон. Он повторялся из года в год, становясь всё ярче, как забытое воспоминание, всплывающее из глубин сознания. Там была женщина, играющая на сямисэне. Мелодия была мягкой, почти магической, но в ней звучала лёгкая печаль. Казалось, она рассказывает историю, которую я не могу объяснить словами. Но в её звуках таилась эмоция, знакомая мне: кто бы ни был музыкант, он вложил в музыку заботу и нежность для того, кому она предназначалась. Для любимого человека? Для ребёнка? Иногда мне казалось, что мелодия играется для меня, но это была глупая мысль. Возможно, мама научила меня играть на сямисэне в восемь лет, но я чувствовала — интуитивно — что это не она. Она бы уже научила меня. Сон был расплывчатым. Сямисэн в руках женщины казался почти живым — она обнимала его, как дорогого спутника. Её руки были мягкими и изящными, пальцы длинные, идеально подходящие для игры. Но черты лица я различить не могла. Странным было то, что я ощущала лёгкий ветер и слышала шелест листьев над нами. Рядом пробегала река, а утренняя роса весны добавляла ощущение свежести и начала сезона. Свет солнца делал картину почти нереальной, словно она существовала между сна и яви. Кем она была? Я перестала играть. Нота ещё звучала на струнах моего сямисэна, словно ждала следующей фразы. Но я не знала, что будет дальше — сон всегда обрывался на полуслове, уступая место чему-то другому. Но мелодия оставалась со мной после пробуждения. Я сжала инструмент и палочку сильнее, пытаясь воспроизвести музыку по памяти. Ничего не выходило. Всегда чего-то не хватало. Казалось, я играю на чужом инструменте, хотя это был точно тот же самый сямисэн. Я тяжело выдохнула и поставила его на место. Почему мне всё время снится этот сон? Я снова вздохнула, наблюдая за тремя струнами, словно они могли дать мне ответ. Провела пальцем по одной из них — и из инструмента разлилась безцветная волна. Я ещё забыла сказать: я вижу звуки. Глупо, знаю. Но это правда. Сначала я заметила это, играя с куклами — волны цветов исходили из радиоприёмника. С тех пор я не знала, что с этим делать. Весь город — Ниндзяго — виделся мне как калейдоскоп цветов, ослепляющий глаза и резонирующий в ушах. Красиво, но одновременно раздражающе. Я любила и ненавидела этот дар — болезнь, как её называл наш доктор. Но я ему не верила. Кто я такая, чтобы спорить с профессионалом? — Сатоми! Я вздрогнула, мысли обернулись в реальность. — Да, Kā-san? — ответила я, открывая дверь спальни. — Готова? Я подвезу тебя в школу. Я оглянулась на время и беспорядок в комнате. — Минуточку! — Isoide! Мы не хотим, чтобы ты опоздала. Без лишних слов я начала собирать сямисэн, возвращая его на подставку, расправила постель и накинула рюкзак на плечо. В зеркале поймала себя: чёрные волосы в беспорядке. Вздохнула, быстро поправила их и разгладила фланель. Кивнув самой себе, спустилась по лестнице двумя ступенями за раз и оказалась у входной двери. Мама стояла там, её фиолетовый кардиган казался огромным на хрупкой фигурке. В отличие от меня, её глаза были тёмно-карими, волосы того же оттенка. На фоне одежды она казалась почти бледной, но «слабой» её назвать было бы несправедливо. — Будь осторожнее. Я же говорила — не спускайся по лестнице бегом, — руки на груди, брови нахмурены. — Да, мам, — тихо ответила я, надевая туфли. Она выдохнула, пробормотав что-то себе под нос, и мы вышли из дома. Сразу же дыхание окутало паром, и я дрожала, прижимая куртку к телу. Ещё одно из этих утрений. — Я же говорила надеть ещё один слой вчера, — сказала она, заводя машину и включая обогреватель. — Не думала, что будет так холодно. — Ну теперь видишь. Поэтому смотри прогноз. Я посмотрела в окно. Цветные волны мелькали перед глазами: зелень природы, почти серо-белый оттенок ветра, следуя за машиной, а потом сменяясь новым потоком. Мысли начали блуждать. Всегда удивляло, почему у меня такой дар. Я пыталась рассказать родителям в пять лет — они считали это воображением. В девять лет снова попробовала — и тогда отвели к доктору. Диагноз: синестезия — музыка и цвет. Гиперакузия. — Ты наушники не одела, — мама прервала тишину. — В сумке, не переживай. — Лучше стало? — Скорее терпимо. — Хорошо. Ты же не травмируешь уши, играя? — Нет, Kā-san. Я знаю, что делать. Она кивнула: — Iine. Между нами снова воцарилась тихая пауза — комфортная, наполненная внешними шумами. С тех пор, как родители узнали о моём «состоянии», телевизор и радио использовались аккуратно. Кинотеатр и шумные места — нет. Конечно, я слушала музыку, пользовалась телефоном, но всё ограничено. Природа и музыка никогда не причиняли боли, в отличие от техники и машин. Мы приехали в школу, студенты выходили из машин и автобусов. Ninjago High School — полный странных и ярких личностей. Я достала наушники, приглушив шум вокруг. — Осторожно и весело проведи время. Поздоровайся с Микой от меня, — мама обернулась. Я расстегнула ремень: — Буду. До встречи. — О, Сатоми… Я замерла, взглянув на неё. Мама задержала взгляд на мне чуть дольше, чем обычно, рот приоткрыт. Руки сжались на руле, костяшки побелели, и она перевела взгляд — от меня к панели, на детей, проходивших мимо, и снова обратно. Её лицо оставалось непостижимым, но что-то в этой тишине заставило меня ощутить тревогу. Это было сомнение. Не то, что возникает, когда человек не знает, что сказать, — а то, что появляется, когда пытаешься что-то удержать внутри. Секрет, слишком тяжёлый, чтобы его назвать. И тогда я это увидела. Странная рябь. Внезапная, резкая волна, исходящая от неё, закручивающаяся наружу, словно свет, играющий на воде. Я уже видела такое раньше — цвета, узоры, движения, которых нет при первом взгляде, но которые остаются, если смотреть долго. Жёлтый смешался с оттенком синего: страх, переплетённый с печалью. Сильнее всего, что я когда-либо видела. Эти волны начали появляться год назад. Я никому не говорила. Сначала думала, что просто устала или вижу странности, но они продолжали появляться — особенно когда люди были эмоциональны. Впервые я заметила это на подруге, Мике. Мы готовились к финальной презентации, и она старалась держать себя спокойно. Но когда я посмотрела на неё, я увидела это — колючие, дрожащие узоры оранжевого и белого света, искривляющиеся вокруг неё, как электрические разряды. Я сказала ей: «Дыши», и она уставилась на меня так, будто я читала её мысли. Но эта волна от мамы… была другой. Глубокой. Тяжёлой. Как будто она держала это в себе долгое время и собиралась произнести вслух. — Что случилось, Kā-san? — осторожно спросила я. Это, похоже, вернуло маму в реальность. Она слегка покачала головой и подарила мне маленькую улыбку. — Ой… Забыла. Прости, дорогая. Я изучала её взглядом, понимая, что она лжёт, но также зная, когда не стоит настаивать. — Приезжай домой целой, мам. — Обязательно. А ты теперь развлекайся. Я отошла, закрывая дверь, и наблюдала, как она выезжает с парковки, прежде чем направиться внутрь кампуса. Мои глаза бегали по коридорам, где группы людей стояли у шкафчиков, некоторые прислонялись друг к другу, разговаривая и смеясь. Даже в наушниках звуки пробивались сквозь барьер, вызывая лёгкую боль в голове, когда я пыталась игнорировать постоянные волны шумов. Телефон завибрировал в кармане. Я взглянула вниз и достала его. Это была Мика. Мика Мы в кафетерии. Конечно, они были в кафетерии. Всегда. Не то чтобы я их за это виню, но одно из немногих, что я терпеть не могу в школе, — это кафетерий. Я на мгновение задержала взгляд, затем снова положила телефон в карман и направилась туда. Глубоко вдохнула, готовясь к потоку звуков и усиливающейся боли в голове. Рука инстинктивно коснулась наушников, проверяя, что они на месте. Чем ближе я подходила, тем громче становились звуки, а волны цветов приобретали резкие грани вместо привычной мягкости. Я глубоко вдохнула, положила руку на грудь и сосредоточилась на биении сердца, а не на толпе вокруг. Вдох — выдох — и я вошла, задержав дыхание, ощущая, как удары сердца глухо гремят в ушах. Головная боль начала немного отступать, став терпимее, когда я медленно открыла глаза — и цвета успокоились. Этот приём я открыла на дне рождения Челси: шум был такой сильный, что наушники не помогали. Я закрыла глаза, ушла в угол, стараясь успокоиться и заглушить звенящие цвета. И это сработало. Фокус на собственном сердцебиении помог успокоить голову. С тех пор я пользуюсь этим методом. Он не длится долго — минуту, две максимум — но достаточно, чтобы привыкнуть. Оглянувшись ещё раз, я заметила знакомое оливковое лицо у конца комнаты. Я направилась к нашему обычному месту, и Мика мгновенно заметила меня. — Сатоми! — она улыбнулась, отодвигаясь, чтобы дать мне место. — Привет, — ответила я, снимая рюкзак. — Я что-то пропустила? — Нет, не особо… — — …Кроме того, что она, как обычно, фанатеет от одного парня, — вставила Юна, поднимая взгляд от телефона, её каре обрамляло острое лицо, а карие глаза блестели. — Эй, это не я. Я тихо застонала, уже зная, о ком она говорит. Конечно, Мика думала о нём. — Ты была, Мик, — подметила Челси, кивая на неё уголком глаза, продолжая наносить румяна. — Всегда говоришь о том блондине. — Что? Все о нём говорят, — Мика обиженно надула губы и посмотрела на меня с мольбой: — Подтверди! — Я не стану спорить, — сказала я, поправляя наушники и пожимая плечами. — Ты действительно много говоришь о Ллойде, особенно после того, как весь город узнал, что он Зелёный Ниндзя. — А я в свою защиту скажу, что и другие девочки тоже обсуждают его — даже парни! Ты знаешь, сколько людей влюбилось в него? Вся школа перевернулась, когда мы узнали. Я вздохнула, опираясь подбородком на ладонь, пока они продолжали спорить. Я на мгновение посмотрела в окно кафетерия. Одно было ясно: школа действительно стала относиться к нему иначе. Я помню день, когда он впервые пришёл. Как все сторонились его, будто он чума — даже учителя. Просто потому, что он сын Лорда Гармадона, человека, который постоянно сеял хаос в нашем городе. Не буду отрицать: я была частью тех людей. Так же, как и моя компания. Возможно, мы просто не знали, как себя вести. Или не хотели ввязываться в травлю, особенно когда популярные группы по очереди делали его жизнь адом. Но даже тогда, когда я замечала его, он всегда был один и выглядел совершенно безобидным. Иногда я украдкой смотрела, ощущая болезненное чувство вины за то, как с ним обращались. Лёгкость пришла, когда пятеро других начали общаться с ним без осуждения — и он казался по-настоящему счастливым. Я видела эти волны: обычно мрачные и слабые, они становились более естественными и спокойными. Позже мы узнали, что эти «одноклассники» — остаток его команды ниндзя. Но к тому времени они уже окончили школу. И всё же что-то в нём оставалось… Не потому что он Зелёный Ниндзя. А что-то большее. Каждый раз, когда он рядом, даже если я его не вижу или он ещё не вошёл в класс, в животе возникает странное чувство — защитный механизм, словно предчувствие. Такое же, как в день прихода Они, когда они заморозили весь город, накрыв тёмным облаком. Ещё до того, как это случилось, я уже чувствовала… Холод. Что-то, что невозможно объяснить, но я знала: это плохо. Звонок возвестил о начале перемены. Мика громко зарычала, уткнувшись лицом в руки. Я вздохнула и подняла рюкзак. — Пошли, нам нужно идти. — Но я ещё его не видела, — простонала она. — Увидишь позже, — сказала я, беря её за руку и поднимая с места. — Мне нужна моя доза, Сато. Без неё я не могу жить. Юна скользнула взглядом, закатив глаза с лёгкой улыбкой. Челси была слишком занята, печатая сообщение для своего парня. Я ещё раз вздохнула и потянула Мику с собой. Мы направились к классам, прощаясь в разветвлении коридоров. Я оставила Мику на уроке правоведения, пока она продолжала дуться. Когда я шла к своему первому уроку по почти пустым коридорам, вновь охватило то странн ое чувство. Я остановилась и тут же обернулась — знакомые пепельно-блондовые волосы, почти серебристые на свету, зелёный свитер, пересекли коридор в молчаливом беге и скрылись за углом.