спустя тысячи выигранных битв моя оборона па́ла.

даже если всё уничтожено

и наполнено

ядом

жизнь не так чудовищна

когда ты

рядом.

п.шалчюс

      Тот самый осенний холод, что во всё горло орёт благим матом "зима близко", окончательно пробирается до костей, покрывая льдом, кажется, каждую клеточку тела.       Отопление, ожидаемо, всё ещё не дали, и Арсений, только успевший забежать домой и скинуть в попыхах всю одежду в коридоре, со скоростью звука залетает в ванну, подставляя дрожащие закоченелые конечности под струи воды.       боже, наконец-то.       Кожа горит, каждый нерв в теле пульсирует в такт с бешено колотящимся сердцем, работающим, кажется, на последнем издыхании, и Арсений мысленно желает сейчас только одного — как можно скорее согреться и смыть с себя очередной долгий суматошный день.       Сегодня усталость всё-таки догнала его, оказавшись даже проворнее и быстрее злоебучего холода.       Ни длинные ноги, ни подготовка к марафону не помогли Арсению удрать от неизбежного — он сдался этому резко накрывшему и ранее неизведанному чувству тут же, без привычного (в подобных ситуациях) отрицания и сопротивления. Что достаточно но́во для него, но уже не так странно, как было раньше — складывается впечатление, что лишь после сорока он наконец-то начал осознавать простую и давно очевидную для всех вокруг истину: даже самой мощной батарейке рано или поздно понадобится подходящий переходник и длительная, воскрешающая из мёртвых, зарядка.       А чем сильнее высажена батарейка, тем дольше и мощнее требуется заряд, способный вернуть ей прежний уровень работоспособности — казалось бы, ничего сложного в этом нет, всего-навсего физика за восьмой класс — прислушайся к ней и просто не совершай глупости, человек.       Но человек этот, возомнивший себя вечным источником бодрости, до последнего был уверен, что подобный конфуз его никогда и ни за что не коснётся.       Никогда — никогда, ни за что — ни за что.       Ну, что тут сказать? На этот раз Арсений конкретно так просчитался, истратив все запасы, казалось бы, неиссякаемой энергии почти что в ноль. И, проебав момент пи́ка, когда точно следовало остановиться, он вдруг находит себя в той самой, крайней точке, когда подзарядка эта, будь она не ладна, не просто нужна, а катастрофически и даже жизненно необходима — мозгу, душе и, прежде всего, телу.       особенно телу. истощенному и изношенному, как старый рваный башмак.       Он себя не узнает в этих ощущениях странных — взвалил и не осилил.       Облажался.       Надорвался.       надломился.       За громким плеском воды и шумом своих беспокойных мыслей Арсений не заметил, как за его спиной скрипнула дверь и легонько брякнули друг об друга колечки отодвинутой в сторону шторки.       Родные мягкие губы коснулись раскрасневшегося от перепада температур плеча — легонько, едва-едва ощутимо. Арсений вздрогнул от неожиданности и не успел развернуться, как оказался захвачен огромными бесконечными руками в тугое кольцо и прижат своей мокрой и всё ещё прохладной спиной к сухому голому животу.       Тело моментально отозвалось на контрастные прикосновения и тут же покрылось приятными мурашками — они зародились где-то на затылке, слегка путаясь в волнистых отросших локонах, а после начали спускаться всё ниже и ниже, рассыпаясь по плечам, спине и бокам.       Рука сама непроизвольно потянулась назад, нащупала ворвавшуюся в его пространство щетинистую щёку и провела по ней пальцами туда-сюда, вверх-вниз — лаская и невербально здороваясь.       Арсений губы свои растянул в слабой улыбке от непередаваемого словами чувства, что тёплым лучом пронзило грудь и осело меж заледенелых рёбер невесомым бархатным облачком — он наконец-то дома, он не один.       — Замёрз, — утвердительно произносит Антон, крепче вжимаясь в Арсения, и , поставив острый подбородок тому на влажное плечо, тянется к крану, выкручивая до упора вентиль с красной облупившейся точкой.       Он к пульсу на чужой шее губами своими припадает, сканирует и слушает — тук-тук-тук, быстро и сбивчиво. Словно нервная испуганная аритмия, словно сердце разучилось держать ритм, словно Арсений не стоит сейчас под горячим душем в его объятиях с улыбкой на губах, а всё ещё несётся куда-то стремглав — не по земле, нет, а где-то глубоко-глубоко внутри себя. И Антона такое положение вещей совершенно не устраивает — состояние Арса уже давно вызывает тревогу, — и так отчаянно хочется помочь и донести, наконец, гонщику своему неугомонному, что смысла продолжать бежать нет — что он уже успел.       уже везде успел.       Напор и температура воды мгновенно увеличились, а нужные правильные прикосновения растеклись по Арсению тёплым тягучим мёдом от макушки до кончиков пальцев ног, медленно отодвигая в сторону напряжение и буквально заставляя натянутые мышцы выдохнуть и расслабиться. Арсений чувствует, как впервые за очень долгое время его плечи рухнули вниз, а стягивающие все внутренности невидимые нити наконец-то начали ослаблять хватку — веки мгновенно налились тяжестью и сами собой опустились, а свинцовая голова безвольно откинулась назад, обнажая длинную фарфоровую шею и позволяя прозрачным, жалящим огнём, змейкам проползти по каждому оголённому сантиметру кожи.       Тело постепенно плавится, превращаясь в безвольный воск, и Арсений чувствует, как с каждой секундой всё сильнее и сильнее обмякает в чужих руках, пальцы которых уже успели скользнуть вниз, очертив талию, бока и задержавшись (чуть дольше для простого будничного  поглаживания) на чёрных волосках внизу живота.       будто знают, что это сейчас необходимо.       будто знают, чем лечить и как помочь.       Арсений, хмыкнув про себя — столько лет вместе, конечно же, знают, — подаётся навстречу рукам этим вездесущим, инстинктивно раскрывая бёдра в предчувствии новых, глубоких прикосновений.       Непрерывно стекающие струйки ласкают кожу, а вторящие им мягкие, но в то же время настойчивые гипнотические касания отзываются возбуждением, кажется, в каждой клеточке внутри Арсения — и от ансамбля такого слаженного, что вырисовывает ладную мелодию на теле, его коленки усталые готовы сдаться и подкоситься в любой момент. Он губы свои дрожащие распахивает в немом стоне, хватая ими тяжёлый мокрый воздух, и пальцами впивается в антоновы бёдра, ища в них столь необходимую сейчас опору.       и ведь находит — устойчивую и надёжную.       Антон лица Арсения из-за головы запрокинутой разглядеть не может, но уверен, что от возбуждения нарастающего у того сейчас ресницы дрожат, как травинки пойманные ветром в поле. Он знает о происходящем наверняка — то ли потому, что воображение от природы хорошее, то ли оттого, что память бережно хранит бесчисленные повторения этой самой картины — чувственные, нежные, интимные и до одурения трепетные, разделённые только на двоих, моменты.       ему не обязательно видеть, чтобы безошибочно интерпретировать этого человека. у них свои процессы связи и возведённые мосты понимания там, где слова оказываются бессильны.       И сейчас Антон Арсения своего, как книгу раскрытую, просто на раз-два считывает — благо, по технике чтения у него давно стоит пять "автоматом". Знает, что тому необходимо помочь — отпустить контроль и облегчить наконец-то душу, сняв с неё груз, который тот носит так давно, что уже, кажется, не замечает его вес. Секс, в данной ситуации, определенно точно не решение проблемы, скорее инструмент, что позволит сбросить с тела первый слой напряжения — будто острый нож в умелых руках, что счищает с луковицы грубую коричневую кожуру — постепенно, бережно и аккуратно. И Антон намерен продолжить этот процесс и после — шаг за шагом снимать с Арса всё лишнее, пока они вместе, наконец-то, не дойдут до сути — до внутренней уязвимости, до самой сердцевины, до той недосягаемой глубины, где обитают слёзы.       Антон рукой своей усталость чужую собирает — всё ниже спускается, к паху. Ладошкой широкой проводит по яйцам, вверх скользит по твердеющему члену, подушечкой большого ласкает головку и выдыхает горячий шёпот, тут же смешивающийся с белым облаком пара.       — Красивый.       И без того красные щеки по ощущениям вспыхивают ещё сильнее, и Арсений в ответ на это — то ли признание, то ли констатацию неоспоримого факта — глухо стонет, чуть выгнувшись в пояснице и подавшись бёдрами вперёд. А Антон лишь улыбается ему в плечо, сыпет еле слышными обещаниями и широко мажет языком по распаренной в алых пятнышках коже — вверх до скулы и обратно, — слизывая воду и вырывая судорожный рваный вздох.       Не отрываясь от изящной шеи, он слепо тянется свободной рукой к полочке, жмёт на дозатор и вспенивает вытекший на ладошку гель прямо на чужом теле, доставляя необходимое и скользкое к уже вставшему от незамысловатых движений члену.       Арсений глаза свои не открывает, лишь позволяет нести себя этой неумолимой и быстрой реке — вверяя и подчиняясь ей, — чувствуя, как сильная рука крепко обвивает его поперёк живота, словно разрешая этим жестом всецело опереться и больше ни о чём не думать — хотя бы на время, хотя бы сейчас. И Арсений от осознания этого плавится и тает, тает, тает, хотя, казалось бы, больше уже просто некуда, пока другая рука — в импровизированной смазке — так правильно и размеренно надрачивает каменный член, что были бы силы — Арсений заскулил бы в голос от накрывшего его безграничного блаженства.       Но он лишь едва слышно хрипит, пальцами ног цепляясь за ребристый резиновый коврик, и слегка раскачивается в такт фрикциям, растекаясь в приятной тесноте окольцованных рук, где между их телами почти не осталось свободного места — даже для крошечной молекулы воздуха. От чужой эрекции, что безбожно впивается в скользкую напряжённую поясницу, жаром простреливает низ живота, а слишком влажные от количества пролитой воды губы продолжают выцеловывать его плечи, шею и неумолимо что-то шепчут, шепчут, шепчут, выдыхая раскалённые гласные в кожу и тут же, жадно слизывая, крадут их обратно.       Пальцы сжимаются, гуляют, скользят, исследуя каждый сантиметр, каждый изгиб, каждый нервный импульс — так удивительно точно и до ужаса необходимо, что голову от этого обносит, и комнату по ощущениям кружит. Но Арсений глаза по-прежнему не открывает, чтоб чувствами окончательно не захлебнуться — итак эмоции на пределе, итак через край, итак выше меры, вплотную, на грани.       он вспыхнуть готов и тут же пеплом упасть на дно ванны. или серым осадком осесть на руках этих крепких, которые ни на секунду не дают усомниться, что удержат его в любом состоянии.       Арсений исступлённо дышит и беззвучно шлёпает губами, теряясь в водовороте движений и касаний. Он напрягается всем телом, когда понимает по накатывающим друг за другом жарким волнам, что он уже совсем близко, едва-едва, вот-вот, сейчас. И, замерев на долю мгновения, высоко всхлипывает и жмурится со всей силы от пробивающей насквозь мощной электрической разрядки, которая могла бы запросто лишить его равновесия, если бы не опекающая рука, так основательно продолжающая держать его за тонкую, обсыпанную мурашками, талию.       В ушах звенит.       Горячие струи падают в распахнутый рот, стучат по прикрытым дрожащим векам, собираются на подбородке и стекают вниз, унося за собой, кажется, тысячу килограммов невидимого груза и захватывая по пути мутные вязкие капли, только что изрядно окропившие низ вздымающегося от спазмов живота.       Арсений, кажется, отключается на мгновение — звуки воды резко стихают, куда-то исчезают поддерживающие руки, а на плечи вдруг приземляется мягкое махровое полотенце. Каким образом он продолжает стоять на ватных ногах, с закрытыми глазами да ещё и без опоры — похоже, одному лишь богу известно. И только эта мысль проникает в разум, порождая в нём тревогу, а коленки обессиленные уже готовы вот-вот сдать без боя свои позиции — уверенные руки возвращаются на вверенное им место и подхватывают Арсения так легко, словно он невесомое пёрышко, уносимое сильным ветром и взмывающее далеко-далеко ввысь.       Он хочет начать сопротивляться и даже силится возразить, пытаясь разлепить глаза свои и губы непослушные:       — А как же ты..?       — Потом, — успокаивающе шепчет Антон, мягко касаясь губами его лба, — всё потом, а сейчас — пожалуйста, не волнуйся.       — Я в порядке, Шаст, — не убедительно и совершенно неуверенно, — правда.       — Сомневаюсь, — мотает головой Антон, — ты на ногах еле стоишь, Арс, тебе нужен отдых.       — Цццц, надо же, какой серьёзный. Может будешь моим доктором на сегодня? — пытается отшутиться в своей манере Арсений, но его и без того слабый голос от чего-то подсрывается ещё сильнее.       Антон хмурится — снова свои защиты включил.       — Я кем угодно буду для тебя, Арс. Только позволь мне помочь и позаботиться о тебе, хорошо?       Кожу неприятно покалывает, а желание исчезнуть становится почти что физическим — потому что слова эти, будь они не ладны, бьют в ту самую болезненную точку. Хочется свернуться в клубок и выпустить все свои иголки наружу, чтобы ни одна живая душа не смогла приблизиться к нему даже на миллиметр — всё происходящее ощущается так странно, неловко и отчаянно невыносимо, что конечности выворачивает от внутреннего ощущения растерянности. Арсений не привык быть таким уязвимым, даже дома, даже с Антоном — и что теперь делать со всей этой тонной бурлящих, подкатывающих к горлу и просящихся наружу чувств — он понятия не имеет.       кажется, вот он — тот самый край. а дальше за ним его ждёт, похоже, только одно — бездна.       Арсений замирает в огромных антоновых руках и перестаёт дышать, готовый вот-вот разрыдаться — здесь, на этой грани, с огромным чувством стыда за свою слабость и столь же огромным чувством благодарности, что до боли распирает грудную клетку, его нутро орёт так громко, что, кажется, Антон просто не может этого не слышать. Оно истошно молит об освобождении и жаждет выплеснуть скопившееся наружу, оставив на щеках тонкие мокрые следы чего-то глубинного и наболевшего — от чего Арсений так долго и упорно бежал, но всё же был настигнут и, поверженный, позорно сбит с ног.       Горло стягивает колючая проволока, и сил на сопротивление уже катастрофически не осталось — да и какой в этом смысл, если он и так уже нараспашку — совершено голый, что внешне, что внутренне. И зверски уставши от всех этих метаний и терзаний, Арсений слепо утыкается носом в участок чужой кожи, разрешая беззвучным жгучим слёзам наконец-то найти путь наружу и пробиться сквозь мощную плотину самоконтроля, обжигая сомкнутые веки и оставляя давно забытый солёный вкус на поджатых дрожащих губах.       Антон сцеловывает капли с его ресниц, что-то нашёптывает про хорошесть и важность, а Арсений от этого лишь сильнее льнёт к широкой груди, за которой можно укрыться и переждать, кажется, любой шторм — он всё ещё до конца не уверен, но почему-то знает об этом точно — парадокс. Но как есть. Сейчас ему и этого достаточно.       И дурацкое, сотканное из ниток доверия "спасибо" почти что бесшумно срывается с его губ и оседает мокрым пятнышком на чужой коже. И, казалось бы, это всего лишь слово, простое рутинное слово, но для Арсения — это горячее, брызнувшее наружу, словно кипящая лава, признание, извлечённое, кажется, из самых потаённых уголков души, которое далось ему в сотню раз сложнее самого длинного мотора и в тысячи раз тяжелее самой изнуряющей тренировки.       Как бы не было в моменте тяжело морально, но каждый последующий вдох становится вдруг глубже, а каждый выдох – будто, свободнее и прозрачнее.       Арсений чувствует, как его заносят в спальню и как тень облегчения подступает к нему неспешными плавными шагами; она протягивает свои невидимые руки и кладёт ласковые ладони на его плечи, будто разрешая наконец-то забыться и утонуть в баюкающем коконе из тепла и безопасности.       Следующее, что помнит Арсений, прежде чем окончательно провалиться в бездонную тёмную тишину — опустившееся сверху приятное в своей тяжести одеяло и тихий щелчок закрывающейся спальной двери. конец.