Не плачьте, сенсей

Жизнь обрела новый, идеальный ритм. Бакуго, как тень, был рядом с Изуку. Он провожал его до больницы, забирал после смены, ворчал на его долгие часы, но всегда ждал. Они были неразлучны, и это было естественно, как дыхание. Изуку, сбросивший, наконец, груз прошлого и сомнений, расцвел с новой силой. Он снова был тем самым солнечным, лучезарным человеком, чей смех заражал всех вокруг. Но теперь его энергия была направлена на одного-единственного человека. Иногда, за ужином или просто сидя на диване, Изуку вдруг хмурил брови, снимал несуществующие очки и смотрел на Бакуго с преувеличенно строгим видом учителя. «Кацуки Бакуго, — говорил он, пытаясь скрыть улыбку. — Твоя тактика мытья посуды оставляет желать лучшего. Полная нерациональность движений! Ставлю тебе «два»!» Или, просматривая отчет о патрулировании, он мог воскликнуть: «Опять пошел в лобовую атаку без должной разведки? Это же элементарно! Снова двойка! В журнал!» И прежде чем Бакуго успевал что-то ответить — возмутиться, фыркнуть или начать спорить, — Изуку стремительно закрывал расстояние между ними и целовал его. Это были не нежные, робкие поцелуи, а страстные, уверенные, полные огня и обжигающей нежности, которые заставляли Бакуго терять дар речи и забывать все на свете. После таких поцелуев Изуку отстранялся, его глаза сияли озорным торжеством, а губы растягивались в победной ухмылке. «Воспитательная мера,— объявлял он, и его голос звенел от счастья. — Чтобы в следующий раз исправился.» Бакуго, отдышавшись, лишь хмурился и бормотал что-то вроде: «Чёртов извращенец... используешь служебное положение...» — но его руки всё так же крепко держали Изуку за талию, не отпуская. Это была их игра. Их уникальный, странный и идеальный для них способ выражать любовь. Сплав прошлого и настоящего, где учитель и ученик, герой и врач, слились воедино в двух влюбленных, которые наконец-то нашли своё счастье и не собирались его отпускать.

***

Их квартира стала тем самым местом, куда всегда можно было прийти без приглашения. Дверь то и дело распахивалась, впуская шумную ватагу бывших учеников, а ныне — лучших друзей. И неизменно, среди этого хаоса, возрождалась магия. Кто-то из них, обычно Каминари или Джиро, с хитрым блеском в глазах вытаскивал старую зачетку или просто кричал: «Так, все сели! Контрольная по геройскому праву!» И Изуку, смеясь, позволял усадить себя на импровизированное «учительское место» у стола. Он диктовал каверзные вопросы, а они, взрослые, матерые герои, с азартом первокурсников склонялись над листочками, спорили и писали. А потом он собирал «работы» и с той самой, хитрой учительской ухмылкой, начинал разбор полетов. «Иида-кун, ваш пункт 3.2 устарел на пять лет! Двойка!» — «Киршима-кун, твердыня — это не протокол! Пересдача!» И они не злились. Они сияли. Потому что каждая такая «двойка» была живым доказательством чуда. Доказательством того, что он здесь. Жив. С ними. В перерывах между «уроками» они просто тусили. Готовили вместе, смотрели фильмы, играли в приставку, вспоминали старые истории. Изуку, их ровесник, был душой компании — смешной, энергичный, всегда готовый на дурачество. В самые тихие моменты, когда они сидели все вместе, просто молча наслаждаясь обществом друг друга, кто-нибудь обязательно ловил на себе взгляд другого, и в их глазах читалось одно и то же: лёгкое, почти суеверное неверие и безмерная, оглушающая благодарность. Они привыкли к его присутствию, к его смеху, к его заботливым упрёкам. Но глубинная, подсознательная радость от того, что он жив, что он с ними, никуда не уходила. Это было счастье, которое не притуплялось со временем, а становилось лишь глубже. Потому что каждый новый день с ним был подарком, который когда-то казался невозможным. И они ценили каждый его миг.