C'est la vie

Немигающий, усталый взгляд покосился чуть ниже, где-то между стыками ламината, выискивая в нём то, чего там не было и быть — не могло, по определению, по всем ещё работающим и не особо законам логики, если таковая оставалась в их положении вообще. Первые сомнительные мысли выскользнули наружу, растворившись до этого в горечи и жаре, дыма, наполнившего коридор тут же сизым и неприятным — плохо. Курил в последний раз — а, даже и не вспомнит; да и неважно особо. Сигарета придавала уверенности так или иначе, как в старой-доброй криминальщине, когда-то крутившейся по телику. Космос? Не, хватило экшена русскому народу; в пизду Белого, смотрите, ебать, за лебедями. Только аккуратнее, озеро не наплачьте! И чуть больше капало от веса пушки в руках — приятно. Знакомо. Против пули идти — это надо быть откровенно долбаебом или, как минимум, диагностировано умалишенным; не выстрелом, так прикладом. У него ружьё — как проходной пропуск, как аргумент и ксива — хотя не перед КЧС, но они мозги ебут по-своему — выслуживаются для персонального отношения к их рвотно-желтым капюшонам, козлы. Он беззвучно выдохнул обжегший слизистую дым, задумчиво отстукивая сбивчивый ритм по предохранителю. Как-то все-таки криво они ходят под Богом. И все-таки полицейский — человек наполовину. За дверью было тихо — оглушительно, пугающе, до скрежета кошачьих когтей прямо по ушам, по моторчику, разгоняя нихуя не застывшую кровь — привет, аритмия; мёртвая тишина, да? А вот стук сердца хуярил оглушительно, проезжаясь болгаркой или хотя бы газонокосилкой — он усмехнулся. Просыпаться под неё летом казалось тогда — когда-то, когда случившееся могло произойти только в научной фантастике под пером писателя в пьяном или вдохновленном угаре, когда-то — что было давно и неправда — несправедливостью обозленной судьбы, — зато сейчас он бы отдал, наверное, все за ту безмятежную ярость, направленную на духоту и садовника в комбинезоне, но увы. И сердце от этих воспоминаний зудело едва ли меньше, чем от колкого страха — по иголочкам с блядски узким ушком в каждый нерв, из аорты по всем желудочкам, артериям и венам, от шейных позвонков до крестца и там по накатанной; оставит борозд больше, чем от оспы, и чесаться будет изнутри — так, что не раздраконить мелкие ранки, зато на говно изойти — запросто. Огонёк слегка обжёг пальцы, и от рефлекторного движения пепел осыпался на пол, и что самое неприятное — на джинсы и боты, бля. Ещё и их отстирывать, хотя. Бычок впечатался аккурат в трёх сантиметрах от глазка. Кажется, никто больше не придёт в эту ночь. Он выдохнул — в меру расслабленно и напряжно от не отпускающей тревоги. Эта тварь грозилась задушить, но не сегодня. Неа, блять. На сегодня у него ещё триста миллилитров силы, рассчитанных на то, чтобы донести хабарик до кухни, до мусорки, как все нормальные люди, и завалиться в сон, но дверь, открывшаяся с откровенного и неожиданного нихуя, обескуражила едва ли не до выстрела — близко было, блин. — Выглядишь напряжённым. Женщина прислонилась голым, веснушчатым плечом к косяку, лёгким, совершенно небрежным и обыденным — как будто так и надо — даже ленивым движением цепляя пальцами лямку торчащего лифчика, поправляя до боли медленно, непременно коснувшись выступа ключицы в процессе. А глядя — только в его ясные глаза. Ну, почти. — Я должен балет с ружьём отплясывать? Язвить вроде бы и не хотелось, но все равно вышло — а стыда как такового и не почувствовал; сплошное только раздражение от усталости и выпитого кофеиносодержащего, отразившегося в лопнувших предательски капиллярах — тут все работало против. А ведь мама говорила в детстве, что кофе — во вред! Ну, гудбай значит детство. Уголки её пухлых губ дернулись едва заметно, но ощутимо — каждой клеточкой тела он чувствовал её стылый взгляд, охлаждающий ум, и не совсем — затылок, покрывшийся испариной — пот грозился стечь вниз, по загривку и шее, к позвонкам и в спинной мозг — мерзко. Прокатится, бля, по всем ганглиям и затечет между переплетений вен, смазывая и заставляя вздрогнуть. Жарко. Душно. И от её настырных глаз становилось только хуже. От её глаз, выворачивающих его мыслями изнутри; от её цепких рук, тёплых и нежных, мягких по-женски и таких же отвлекающих — от всего вообще. — Котик, ну, не злись, — промурлыкала она, уже пуская пальцы, острые коготки по его коже, под свитер непривычным жаром — она им пышила абсолютно, он весь ощущался даже в паре сантиметров от её тела, окружая, как та злоебучая «аура», которая проявлялась на фотках; она — и была тем жаром, который разливался до самой поясницы и обратно, в затылок, растекаясь кровавой лужицей мурашек и чужого холода — игра на контрастах. Игра для двоих, игра — не совсем ПвП, но за лидирующую позицию они собачились, не подозревая: — Мозги не еби. Хотя, поздно. Уже поплыл. Это минус примерно пять очков. Не знал даже, отчего накрыло конкретно, но накрыло конкретно, и на эту ночь — точно. Она по его солнечному сплетению — ногами, а он и не знает, имеет ли смысл сопротивление; губами по челюсти, вдоль, рассекая запястья тем же путём ногтями, и вверх, к ушам — алым горящим шепотом, таинственным и грязным; она в его доме — на правах подножного корма, но раз уже здесь, то — хули, здравствуй. — Родной. Ружьё с тихим стуком опустилось на тумбочку. Её тихий вздох опустился на пол его сознания, встретившись с его губами — мучительно сладко, мучительно мягко; до почти-стона с её стороны и быстрой реакции тела — с его. Собственные пальцы цепко впились в волосы, проводя по слегка спутанным прядям и оттягивая — чтобы пройтись между, раздвигая и распутывая — собственный комок мыслей. С ней по-сложному и легко, и страшно но пока она сама подаётся вперёд, ласковой кошкой выгибаясь под рукой самым идеальным углом, он не в силах противиться. — Забудь о тревогах, — и её вкрадчивый шепот, заползающий через проплешины стенок, слишком просто оказывается в сознании; этот вирус уже внутри, эта зараза не стала даже искать обходных путей — напролом, по прямой, прямо в мозг, и что пугает — обернуться он смог, когда стало поздно. С ней, впрочем, поздно всегда. Ещё могло показаться, что есть вариант развернуться, но — поздняк метаться. Её язык умело обводил его собственный, сбито между вдохами обещая многое, и даже если это был очевидный пиздеж, он заставил себя подыграть: обводя ладонями ямочки на бёдрах, с предупреждением — надавливая на пожелтевшую гематому, большим пальцем исследуя её контур, на равных сводя с ума и с намёком не отдавая контроля. Не угроза, нет. Просто напоминание. Ведь он сам — уже приучил себя ходить полубоком: честно, ссался открыть спину, потому что не в их ситуации; но открыл — и где же они теперь? Теперь её руки возились с ширинкой — слишком долго, но она как минимум ангел и в равной же степени Лилит, — хотя, от Дьявола в ней все-таки больше; такая же чуткая и ласковая — и руки сменились зубами прежде, чем он с намёком оттянул её волосы. Умно. А рыжие, видимо, ведьмы — по определению. Иначе невозможно было объяснить, как она двигалась; зубы протянули собачку вниз, голова немного опустилась, но глаза — господи, эти бесовские глаза — смотрящие ровно в точки его расширенных зрачков, творили что-то совершенно неясное, умопомрачительное. Рыжие, светящиеся как-то неестественно даже в темноте волны — кудри, или не совсем — волос, заломанных у ушей, накрученных локонами на концах, выделяли её почти божественным светом; открывали мнимую тайну — там, где светился уже синяк под глазом там, где расцветал точно такой же на бедре, неизменно привлекающий взгляд сильнее, чем декольте. Веснушчатые щеки — полное очарование, она красива от слова «несомненно», женственная и мягкая во всем; «соблазнительница» — как самый честный о ней термин, и вряд ли — как говорят в местах не столь отдалённых — путана; это просто оскорбительно, её так звать — национальное преступление, откровенная несправедливость, и только на эту ночь он готов защитить её честь, разморенный и плавящийся от влажности рта. Привязываться к кому-то в такой ситуации — нельзя абсолютно, блять, нет, это смехотворно, это ебучее самоубийство, но он и не, просто приятно откидывать голову, чувствовать её скребущие внутреннюю часть бедра ногти, вес женской груди у ног; и под мокрые на грани слышимости звуки понимать, что окончательно потерян. У него крест на горбу и парочка грехов за ошибки — за неправильный выбор — за которые в обычное время прописывают строгач, но в их ситуации — только голову пеплом посыпать и каяться, — причём неважно, перед алтарём или КЧС. Все одно. Молиться, наверное, что не найдут — если бы он в эту хуйню вообще верил. Креста на стене зала хватит с лихвой, он ему ещё добрую службу сослужит, если только не упадёт аккурат на темечко раньше. Но смотрящие снизу невинные, блестящие от слез глаза, были точно благословением, а как максимум — самим посланием сверху, обещанием, внушающим лишнее доверие. И даже если в ней было немного от палача, за веснушчатый изгиб плеча прощалось, смягчая настороженность, расслабляя — до упора. Но не привязывался, нет. Да и не хотел — отшельнический образ временами ухал в сердце, отдаваясь приливом крово- и тока прямо по грудине, заставляя секундно предаться мечтам о блаженном уединении, но иногда можно было потупиться принципами, когда «кто-то» смотрел снизу вверх с распухшими губами, тяжело дыша и глотая. Тогда можно было пересмотреть свои взгляды, но всего раз. Всего на ночь. Особенно, если между её ног — не ад и не рай, но место, куда он руку кладёт, когда засыпает.