Упыри

      Володя вёл их по коридорам быстро, но без суеты, точно знал, где можно пройти, а где лучше не шуметь. Когда они были вдвоём, всё это действительно сходило за мальчишескую шалость: свернули не туда, открыли не ту дверь, посмеялись и забыли. Но сейчас всё было иначе. Дама. Маскарад. Чужой дом, полный глаз и ушей.       У дверцы стоял Константин — высоко, уверенно, с фонарём в руке. При виде незваной гостьи на его лице мелькнуло что-то — лёгкий, но острый тревожный свет. — Вы что, притащили даму? — спросил он тихо, не так, чтобы с укором, а скорее в удивлении, как будто не ожидал такой дерзости.       Филипп чуть склонил голову, будто сам оценивал ситуацию со стороны, и едва заметно улыбнулся. — Она сама решила, что ей с нами интереснее.       Он сказал это спокойно, почти лениво, но взгляд не отводил — ни от брата, ни от Татьяны.       Константин медленно перевёл взгляд на неё. Она явно была из тех, кто берёт от жизни больше, чем ей полагается. Но Константин знал цену ответственности: одна распущенная легенда — и они оба могли оказаться затёртыми в пыли слухов, а Филипп потерял бы репутацию. — Филипп, это может… обернуться, — тихо сказал он Филиппу, почти шёпотом.       Филипп пожал плечом, будто речь шла о пустяке. — Всё стоящее обычно оборачивается.       И, уже чуть тише, почти вполголоса, добавил: — Не начинай сейчас, Костя.       Константин уловил в лице брата нечто — едва заметное, но тревожное. Взгляд Филиппа, задержанный на этой женщине в маске, был не просто внимательным — он был захваченным, поглощённым, будто в груди юноши уже разгоралось неостановимое. Константин слишком хорошо знал это выражение. Не столько у Филиппа, сколько в себе самом, в те короткие, роковые мгновения, когда его собственный взгляд останавливался на Полечке. Пути назад из этой бездны уже не было, и всё, что мог Константин — помочь своему брату. Поддержать его, защитить.       Он вздохнул медленно, с ноткой тяжёлого смирения — и почти театрально приложил два пальца к груди: — Пусть будет по-твоему. Обещаю: никто, даже мышь в этом погребе, не проболтается. Дамы вперёд.       Филипп тихо усмехнулся, коротко глянув на него, как на человека, который в итоге всегда уступает. — Я на это и рассчитывал.       Он пропустил Татьяну вперёд, легко, без лишнего жеста, но взглядом всё равно проводил — слишком внимательно для случайной встречи.       Татьяна сделала шаг первой. Каблучок её туфельки мягко ступил на холодный камень, обнажился шлейф платья. Внизу пахло сыростью, бренностью древесины и многими столетиями вина — своего рода храм, где священным мог стать любой бокал. — Господи, тут как в раю для порочного монаха, — пробормотала Татьяна, слегка дотронувшись до одной из бутылок, покрытых пылью.       Филипп усмехнулся, уже спускаясь следом. — Осторожнее, — тихо сказал он. — Здесь легко увлечься и забыть, что наверху ждут приличные люди. — Которым как раз стоит подождать, — бросил Володя.       Константин хмыкнул. Плечи его расслабились — впервые он будто немного позволил себе эту ситуацию. — Выбирайте. Всё, что пожелаете. Только, прошу, не трогайте в левом углу — там самые дорогие и старые бутылки, такую пропажу точно заметят.       Татьяна остановилась и обернулась, их взгляды встретились. Её рука скользнула к ближайшей бутылке, нежно приложила её к щеке. Холод стекла обжёг. Она подмигнула, игриво и дерзко, но без пошлости — как свой человек среди заговорщиков. — А если пожелаю всё?       Филипп чуть наклонил голову, наблюдая за ней с явным интересом. — Тогда нам придётся пересмотреть планы на ночь. — Тогда у нас длинная ночь, мадемуазель, — добавил Константин, уже ровнее.       Татьяну вдруг будто ударило. Она сделала шаг назад, и в глазах её мелькнуло что-то резкое, колючее. Вызов, настороженность хищницы. В тусклом свете фонаря её зрачки сузились: слишком уж свободно эти двое ориентировались в подземельях, слишком уверенно открывали дверцы, знали, где прятались самые древние вина.       Она приподняла веер, не как аксессуар, а как указку. Сначала направила его на Константина: — Подождите-ка… Константин…       И, почти без паузы, качнув подбородком в сторону Филиппа, добавила с игривой насмешкой: — …и Филипп. Как младшие Юрьевы?       Константин не ответил сразу. Лицо его осталось почти тем же — спокойным, собранным, лишь в уголке рта что-то дрогнуло, будто он на секунду сдержал то ли смешок, то ли досаду на собственную беспечность. Фонарь в его руке чуть качнулся, и жёлтый свет скользнул по стеклу бутылок, по камню, по белому рукаву Филиппа. Прежде, чем тот успел раскрыть рот, Константин всё же тихо выдохнул носом и покачал головой, с той усталой усмешкой человека, которого поймали не на вине, а на небрежности. — Вот и привели, — сказал он негромко, скорее Володе и самому себе, чем ей. — Не даму, а чистую беду. Я ведь сразу говорил.       Володя прыснул невовремя и искренне. Он стоял чуть в стороне, опершись плечом о старую стойку, и в маске барсука вид у него был совсем уж разбойничий. Он окинул Татьяну быстрым, оценивающим взглядом, в котором любопытства было заметно больше, чем тревоги, потом посмотрел на кузенов и почти ласково развёл руками. Голос у него, когда он заговорил, был уже откровенно весёлым: — Зато не скучно, — заметил он. — А то я уж боялся, что мы просто напьёмся и разойдёмся, как приличные люди. Теперь, по крайней мере, есть о чём волноваться.       Филипп всё это время смотрел на Татьяну, и в лице его не было ни испуга, ни раздражения, ни даже досады от того, что их так быстро раскусили. Напротив — именно теперь интерес в нём стал совсем настоящим, плотным, почти жадным. До этой минуты она была для него красивой женщиной, удачной случайностью, приятным приключением на балу; сейчас же в ней вдруг проступило то, что задевало его сильнее любой красоты, — ум. Он усмехнулся медленно, будто попробовал на вкус эту новую версию вечера и нашёл её куда удачнее прежней. Потом шагнул ближе, не вплотную, но так, чтобы уже нельзя было сделать вид, будто её догадка его не задела. — А Вы, выходит, не просто хорошенькая, — сказал он легко, и в лёгкости этой уже чувствовалось возбуждение, которое он не особенно пытался скрыть.       Константин бросил на него короткий взгляд — тот самый, старший, предупреждающий, — но поздно: Филиппа уже понесло туда, куда его всегда несло при запахе опасности. Он поднял руку, будто хотел поправить маску, но вместо этого просто коснулся пальцем собственного подбородка, продолжая смотреть на Татьяну с откровенным, почти мальчишеским интересом. Взгляд его скользнул по её лицу, по вееру, по руке с бутылкой, задержался на улыбке. — Скука здесь ни при чём, — ответила Татьяна, и тон её был всё ещё игрив, но под игрой уже чувствовалась сталь. — Просто вы оба ведёте себя так, будто имеете право открывать любые двери в этом доме. Не думаю, что вы бы так смело залезли в погреб в чужом доме. — А вдруг? — вставил Володя. — Особенно после третьего бокала.       Константин повернулся к Татьяне. В нём самом тревога никуда не делась, просто ушла глубже, перестала быть выражением лица и стала счётом в голове: — Допустим, Вы угадали. Что дальше?       Татьяна прыснула себе под нос. Смех, фырканье и почти хрюк, едва приглушённый веером, вырвался наружу, как нечто непозволительное в салонах высшего света. В иной обстановке её бы осудили за этот звук, сочли бы дурно воспитанной, но здесь, под сводами погреба, среди вина и тьмы, он прозвучал уместно. И даже заразительно. То был не просто смешок — то было недоверие, сорвавшееся с языка. — Господи, — прошептала она, качнув головой, — конечно, Юрьевы. А я, выходит, Мария-Антуанетта.       Филипп тихо усмехнулся, склонив голову, и лениво провёл пальцами по горлышку ближайшей бутылки. Татьяна обвела взглядом всех троих. В глубине её глаз теплилось другое: не насмешка, не ирония, а странная нежность. Потому что в этих мальчишках, в их винном заговоре, озорстве и неуловимой теплоте, было куда больше живого, чем в любой фамильной ветви на гербовой бумаге. Она просто наслаждалась — их обществом, их смехом, этим странным ощущением своей причастности. Всё сложнее было помнить, что она здесь по зову службы. — Я сама выберу бутылку, — отрезала она, как бы ставя точку в разговоре о титулах и фамилиях. — Она хочет выбрать сама, — тут же с театральным возмущением передразнил её Володя, толкнув Филиппа в бок. — Ты что, нашёл свою женскую версию?       Филипп даже не отшатнулся, лишь бросил на него короткий взгляд с ленивой насмешкой.       Выбор пал на мадеру. Татьяна обошла погреб. Константин опёрся на стойку с винами и наблюдал, как она проходит между полок, словно хозяйка места, которым владели его предки. Рука остановилась на бутылке с выцветшей этикеткой и чёрной сургучной печатью. — Нет бокалов? — невинно уточнила Татьяна, но с саркастичной нотой. — Это же трагедия, — отозвался Филипп. — Придётся пить, как варварам. — Тебе не привыкать, — сухо бросил Константин.       Никаких бокалов — ни хрустального звонкого изящества, ни жеманных тостов. Бутылка пошла по кругу, как трубка мира, как старое братство, где вместо клятв — хмельной смех. Пили с горла, не заботясь о приличиях, с дерзкой свободой; стекло было чуть тёплым от чужих губ, вино — сладковато-жгучим, с тяжёлым послевкусием выдержки, и оно быстро разливалось по телу, снимая остатки осторожности.       Татьяна, не сказав ни слова, опустилась на ближайшую бочку. Дерево холодило через платье, но она лишь поправила складки, устроившись с той небрежной грацией, которая не нуждается в одобрении. Одной рукой она потянула Филиппа за лацкан — мягко, но настойчиво. Он подчинился без паузы, словно ждал этого жеста.       Между их телами не осталось пространства. Её нога коснулась его — и осталась там, будто так было естественнее всего. Филипп на секунду замер, но не отстранился; напротив, лишь чуть наклонился к ней, принимая эту близость без лишнего движения, и в лице его мелькнуло то самое внимательное спокойствие, за которым всегда скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть.       Татьяна поймала себя на том, что почти не слышит слов — только пульс. Он бился у него в шее тонко, ясно, непристойно близко. От этого у неё пересыхало во рту так резко, что язык прилипал к нёбу, а пальцы сами впивались в в собственную юбку, лишь бы не потянуться туда, куда тянулось всё тело. — Тут слишком тесно, — шепнула она, не глядя на него. — Совершенно невозможно сидеть, не нарушая границ. — Тогда, боюсь, придётся их нарушить, — так же тихо ответил он.       И усмехнулся краем губ. — Если Ваш папенька узнает, — прошептал Володя с выражением трагического героя, — я шмякнусь в обморок. Ты, Константин, хватай меня, чтобы лбом не об камень, а Филипп пусть благородно возьмёт вину на себя.       Татьяна опередила ответ. Веер в её руке взметнулся, как хлыст, рассек воздух с изяществом. — Не трожьте его, — её голос был мягок, почти ленив. — Он сегодня исключительно мой. Под моей протекцией.       Филипп тихо рассмеялся — коротко, почти беззвучно, и в этом смехе не было ни протеста, ни смущения. — Я, признаться, не возражаю, — заметил он.       Константин выхватил с полки очередную бутылку, поднёс её к свету, изучая этикетку. — Смотри, Володя, вот это вино старше тебя. А выглядит лучше. — Конечно, — фыркнул Володя. — Мы с тобой ещё цветочки, а вот Филипп… Ему, между прочим, барышни стихи посвящают. Знали?       Филипп закатил глаза. — Не начинай.       Константин прыснул от смеха, резко закашлявшись. — Володя, ты ж им свои черновики подсовываешь! Побойся Бога. — Это клевета! — возмутился Володя. — Только отредактированные версии!       Константин поднял бутылку в воздух. — Господа. Тост: за глупости.       Володя, окончательно вообразивший себя хозяином происходящего, взобрался на бочку так, будто под ним и впрямь качалась палуба, закинул ногу на ногу, постучал каблуком по дереву и объявил с тем ненатурально торжественным видом, который в его исполнении всегда выходил особенно заразительным: — Всё. Я капитан.       Слова его, конечно, были глупостью, но глупостью удачной, той самой, которая попадает в правильное место и тут же заражает остальных. Константин, лениво перебирая бутылки на полке и щурясь на выцветшие этикетки так внимательно, будто решал не вопрос выпивки, а дипломатический конфликт, даже не сразу поднял голову. Усмешка, впрочем, уже лежала у него в уголке рта, и фонарь, когда он чуть сдвинул руку, выхватил этот блеск на лице лучше любого признания. — Чего именно? — спросил он, поворачивая бутылку к свету. — Судна, разумеется, — важно ответил Володя и широко, почти с морским размахом, обвёл рукой весь погреб: бочки, полки, камень, пыль и их самих. — Корабль «Бесстыдство». Плывём ко дну, но красиво. — Тогда ты уже прекрасно справляешься, — сухо сказал Константин. — У тебя, Костя, совершенно нет чувства великого, — возмутился Володя, но не обиделся, потому что именно на такую реакцию и рассчитывал. — Ты боцман. Назначаю. Будешь следить за порядком, ворчать и всем отравлять настроение. — Я и без назначения справляюсь, — отозвался Константин. — Филипп, — Володя повернулся к кузену уже с тем видом, с каким распределяют роли в дурной, но любимой пьесе, — ты юнга. Слишком хорош собой, чтобы доверить тебе что-нибудь серьёзное.       Филипп, который с самого начала смеялся больше глазами, чем ртом, усмехнулся и провёл большим пальцем по запылённому горлышку бутылки, не потому даже, что хотел его очистить, а просто от праздной, почти нервной привычки занимать руки. — Значит, я просто стою красиво? — В твоём случае этого более чем достаточно, — заявил Володя. — А вы, — тут он перевёл взгляд на Татьяну и задержался, оценивая её уже не как залётную даму с бала, а как часть сцены, которую надо правильно вписать в общее безобразие, — вы у нас либо сирена, либо контрабандистка, либо женщина, из-за которой потом повесят всех мужчин на корабле.       Татьяна тихо фыркнула, провела пальцами по стеклу ближайшей бутылки, оставляя на серой пыли чистую дугу, и только после этого подняла глаза. — Удобная роль, — сказала она спокойно. — Я выбираю третье. — Я так и думал, — с удовлетворением кивнул Володя.       Константин продолжал делать вид, будто его главным образом занимают бутылки. Володя, напротив, разогревался всё сильнее, как человек, которому компания, вино и удачный вечер дают право вести себя ещё бессовестнее обычного.       Татьяна снова усмехнулась, но уже куда рассеяннее, потому что её внимание, как бы она ни старалась его распределять, упрямо разрывало надвое. С одной стороны — Володя. Именно от него тянуло чужой кровью. Не большим количеством, нет, буквально парой капель, застывших на одежде. И всё же для аристократа и это было подозрительным. Мог ли он быть убийцей? С другой стороны — Филипп, сидевший слишком близко и смотревший на неё с той ровной, не нарочитой, но уже совсем не случайной заинтересованностью, от которой у неё то и дело тянуло под рёбрами.       Она ловила движение Володи краем глаза, отмечала, как тот безошибочно шарит между полками, как командует, как запрыгивает на бочку и с неё же едва не сваливается, и одновременно всем телом чувствовала рядом Филиппа: тепло его рукава, его бедро под собственной ногой, слишком внимательный, слишком молодой взгляд. Именно это и злило, и веселило её сильнее всего. Она приехала сюда работать, следить, вынюхивать, ловить на нестыковках, а вместо этого сидела в фамильном погребе с тремя пьянеющими аристократами и позволяла одному из них смотреть на себя так, словно ей это нравилось. Что было хуже всего — ей и правда нравилось.       Филипп, впрочем, был в не меньшем беспорядке, хотя носил его куда тише. Он почти не участвовал в Володином балагане напрямую, но всё равно оставался внутри него: вовремя подбрасывал реплику, усмехался, смотрел на брата, на Володю, на бутылки, однако всякий раз — слишком быстро — возвращался взглядом к Татьяне. Это происходило с ним уже без всякого решения. Когда Татьяна потянулась за бутылкой, он подал её не торопясь и на краткий миг задержал стекло в руке, вынуждая её пальцы коснуться его пальцев, и лишь потом спросил негромко, уже не для всех, а так, чтобы слова легли только между ними: — Вы не устанете от нашего общества?       Она, не убирая руки, бросила на него короткий взгляд. — От Вашего — ещё нет.       Он усмехнулся, и это было уже не мальчишеское кокетство, а почти довольство охотника, увидевшего, что лес не так пуст, как казалось.       Татьяна чуть качнула бутылку в сторону Володи, который как раз в этот момент торжественно обвинял Константина в отсутствии романического духа. — Володя способен утомить и за пять минут, — заметил Филипп.       Она сделала глоток, и мадера легла на язык сладко, густо, с той медленной, обманчиво мягкой крепостью, которая сначала кажется почти ласковой, а потом бьёт в грудь жаром.       Татьяна, у которой губы уже начали предательски подрагивать, всё же прикрыла рот веером и спросила с той ровной, ленивой сладостью, в которой яд всегда появляется раньше улыбки: — А вы всегда так разговариваете в погребах? — Только когда хотим произвести дурное впечатление, — ответил Константин. — И как, удаётся? — Судя по тому, что вы до сих пор не ушли, — вмешался Филипп, — не слишком.       Володя хлопнул себя по груди. — Господа, я требую тост. За удавшиеся дурные впечатления. — За дурные идеи, — поправил Константин. — За всё сразу, — решила Татьяна.       И, когда бутылка снова пошла по кругу, это уже не было просто выпивкой в подвале. Это было почти маленькое братство, нелепое, шаткое, хмельное, в котором каждый был на своём месте и всё же немного не там, где должен.       Именно эта смесь и делала вечер опасным. Татьяна, смеясь вместе с ними, чувствовала, как внутри у неё всё время работает второй слой внимания: Володя, Володя, не упускай Володю. Она замечала, как он ловко перепрыгивает с одной темы на другую, как уверенно ориентируется между стеллажами, как свободно берёт на себя шум и глупость — слишком свободно, пожалуй, для человека, у которого на руках не должно быть никаких грязных тайн. И одновременно, к собственной досаде, она не могла перестать ощущать Филиппа рядом. Он не лез, не лип, не сыпал комплиментами, и, может быть, именно поэтому действовал сильнее. Когда он подавал ей бутылку, когда наклонялся, чтобы расслышать её ответ, когда смеялся негромко, почти ей в плечо, она всё яснее понимала, что не просто позволяет ему быть рядом, а уже ждёт этого рядом. И хуже всего было то, что он это, кажется, тоже понимал. Не с торжеством даже, а с каким-то почти нежным, опасным любопытством.       Володя, уже окончательно решивший, что сидеть просто так недостойно капитана корабля «Бесстыдство», устроился на бочке с важностью нелепой и трогательной одновременно, постукивал каблуком по дереву, покачивал бутылкой, как штурвалом, и продолжал нести ту чушь, которая в иной обстановке раздражала бы, а здесь, под вином и тайной, только связывала их крепче. Константин, прислонившись плечом к полке, уже не особенно скрывал усмешку и перебирал бутылки с видом человека, который прекрасно понимает, что обязан бы прекратить весь этот балаган. Филипп же, смеясь вместе со всеми и всё ещё подыгрывая Володе, ловил себя на том, что внимание его работает неровно и упрямо: стоило отвлечься на секунду, как взгляд снова возвращался к Татьяне, к её руке с бутылкой, к изгибу рта, к той ленивой, уверенной посадке тела.       Татьяна, в свою очередь, наслаждалась этой маленькой подпольной компанией больше, чем ей следовало, и это уже само по себе раздражало. Всё это делало её работу сложнее, чем должно было быть. Она пыталась. Татьяна, устроившись чуть удобнее и всё ещё держа ногу на Филипповом колене, позволила себе посмотреть на Володю внимательнее. Вино уже мягко шумело в крови, растапливая края мыслей, и от этого приходилось быть даже осторожнее: она знала за собой эту опасную склонность, когда удовольствие и интуиция начинали смешиваться, и одно принималось за другое. Именно поэтому, дождавшись, пока Володя в очередной раз запнётся в собственном остроумии и Константин сухо добьёт его замечанием про кораблекрушение, Татьяна чуть приподняла подбородок и спросила так, будто ей просто было скучно молчать: — А где же плавал ваш славный корабль неделю назад, команда?       Константин и Филипп ответили что-то скучное про вечерний ужин дома с родителями.       Володя моргнул, сначала даже не поняв. Потом фыркнул, поправил бутылку в ладони и ответил слишком быстро: — Неделю назад? Всё там же. На мели. — Как жаль, — протянула Татьяна, чуть качнув бутылкой в сторону света. — А мне почему-то показалось, что у Вас лицо такое знакомое.       Володя усмехнулся, но на этот раз в усмешке мелькнуло замедление — крошечное, совсем крошечное, то, что иной бы не заметил, а она заметила. Филипп тоже заметил, хотя не понял ещё, зачем она туда идёт, и от этого в нём неприятно кольнуло.       Константин перевёл взгляд с Володи на Татьяну и обратно, как человек, слишком привыкший чувствовать смену тона ещё до того, как слова успеют её оформить. Он не вмешался, но перестал улыбаться так открыто. Володя покрутил в пальцах бутылку, будто искал в ней ответ, потом пожал плечами с нарочитой беспечностью. — Я всю прошлую неделю занимался делами, которые неприлично пересказывать даме. — Так уж и неприлично? — Татьяна прищурилась, и в её голосе ещё жила мягкость, почти шутливая, но уже с тонкой иглой внутри. — Значит, я, должно быть, обозналась. Подумала, мы встречались в одном ресторане. — Это вряд ли, — отозвался он и тут же засмеялся, точно сам хотел затереть неловкость собственным смехом. — Я, уверяю Вас, не настолько интересен.       Филипп, до того молчавший дольше обычного, повернул к ней голову и посмотрел уже совсем не весело. Ему не нравилось, что её внимание так настойчиво держится на Володе, и это недовольство, мальчишеское, глупое, он сам в себе сразу же узнал и оттого разозлился ещё больше. Он наклонился чуть ближе, так что его голос лёг между ними тише, чем общий шум. — Вы допрашиваете его или флиртуете? — спросил он.       Татьяна перевела взгляд на него, и на мгновение всё остальное в погребе будто отошло дальше — Володя на своей бочке, Константин у полок, фонарь, тени, запах старого вина. — Разве это нельзя совместить? — ответила она.       Володя хотел отшутиться и на этот раз, но Татьяна уже сама слышала, как тяжелеет её язык и как труднее становится удерживать вопрос на той грани, где он ещё выглядит светской игрой, а не работой.       Именно это было хуже всего. Вино брало своё не грубо, а постепенно. Думать можно было, смеяться — тем более, чувствовать — сколько угодно, а вот держать одновременно и работу, и удовольствие становилось невыносимо трудно. Татьяна ощущала рядом Филиппа слишком сильно. Его колено под своей ногой, тепло его рукава, его дыхание, когда он наклонялся к ней через общую бутылку, даже его молчание — уже не рассеянное, а густое, почти телесное — всё это раздражающе мешало ей мыслить чисто. Она снова попробовала вернуться к Володе. — Значит, неделю назад вы были заняты? — Чудовищно, — подтвердил он, расправляя манжеты. — И Вы не были на Фонтанке?       На этот раз заминка была заметнее. Не долгая, не разоблачающая, но уже достаточно плотная, чтобы внутри у неё что-то щёлкнуло. Володя открыл рот, глянул сначала на Константина, потом на Филиппа, засмеялся слишком громко и ответил: — Мадемуазель, у меня такое лицо, что меня везде видят. — Какая неприятность, — сказала Татьяна.       Вот тут она и поняла, что дальше аккуратно вести этот разговор не сможет. Не потому что Володя был слишком ловок — наоборот, она слишком отчётливо слышала в себе вино.       Татьяна, будто между делом, стянула с рук длинные бальные перчатки — медленно, почти лениво, проводя тканью по запястьям, — и, не глядя, вложила их Филиппу в ладонь, как нечто само собой разумеющееся. Он принял их машинально, но пальцы чуть сжались, словно вместе с тонким шёлком ему досталось что-то куда более личное.       Это произошло именно как щелчок, как вспышка. Филипп сидел рядом слишком близко, слишком тихо, слишком живо. Мадера поднялась в кровь и размягчила ту внутреннюю пружину, на которой Татьяна обычно держала свои реакции. Она даже не успела до конца оформить мысль. Просто резко повернулась, протянула руку, схватила Филиппа за шиворот и дёрнула к себе так властно и бесцеремонно, будто он уже принадлежал ей хотя бы на эти несколько секунд. Лица столкнулись почти больно. Веер взметнулся вверх, закрывая их от чужих глаз тонкой, нелепой, почти дамской занавесью, и она поцеловала его — не робко, не как девица, решившаяся на шалость, а жадно, с тем пьяным правом на жизнь, которое не просит, а берёт.       В поцелуе было всё разом: веселье, злость на саму себя, утомление от работы, внезапная ревность к собственному рассеянному вниманию и просто крепкий, сладкий, опасный вкус этого вечера. Филипп замер лишь в первое мгновение — короткое, как удар сердца, — а потом ответил так же резко. За поднятым веером раздался сначала Володин задушенный смешок, потом Константин шумно выдохнул сквозь нос, и в тот же миг где-то в глубине подземелий глухо грохнуло — тяжёлая дверь, упавшая бочка, что-то большое и чужое, — а следом послышались шаги. Не их. Чёткие, уверенные, уже слишком близкие.       Константин среагировал первым и потому самым страшным образом — без единого лишнего слова. Вино, смех, братская расслабленность, весь этот подпольный балаган слетели с него так мгновенно, будто их и не было. Он тут же подхватил всё самое ценное для него: одной рукой он ещё недопитую бутылку, другой — рванул за собой Филиппа под локоть. — Не стой. Бежим, Ромео.       Филипп, ещё не до конца вернувшийся из поцелуя в реальность, моргнул, вдохнул резко, как человек, которого вытащили из воды, и тут же сорвался с места. Володя метнулся следом, но не налегке: он вцепился в пустые бутылки, потом в одну полную, потом, кажется, сам не понял, за что именно хвататься, и на бегу ещё ухитрялся трагически вопить: — Я не уйду без неё! Мы с ней вместе всё пережили!       Он действительно едва не грохнулся, зацепившись полой фрака за бочку, и рухнул бы, если бы не ухватился за полку в последний миг; бутылка жалобно стукнулась о камень, но не разбилась, и Володя, уже вскакивая, заорал с искренним торжеством: — Всё в порядке! Это был отвлекающий манёвр! — Идиот, — процедил Константин на бегу. — Бегите, я их задержу! Скажите моим детям, что я умер, как герой! — У тебя нет детей! — рявкнул Филипп, уже втянутый в общее безумие и потому смеющийся почти так же громко, как дышащий. — Господи, — завыл Володя, подхватывая бутылку к груди, — я даже не оставил наследников! — Не шумите, идиоты, — рыкнула Татьяна. — нас услышат!       Они неслись по подземным переходам, цепляясь плечами за стены, поднимая пыль, то влетая в слишком узкие проходы, то резко сворачивая вслед за Константином, который действительно ориентировался здесь лучше всех и в эту минуту выглядел уже не как брат и сообщник, а как маленький полководец, спасающий неразумное войско от позора. Володя орал через плечо, что в следующий раз они обязаны взять с собой карту подземелий, проводника, гнома и священника, потому что без этого экспедиция обречена, и Татьяна, догнав его на повороте, с размаху пихнула его в плечо, придавая ускорение. — Бегите, пока ваши попы не узнали розог! — Налево! — скомандовал Константин, резко вскидывая фонарь. — Там проход. — Ты уверен? — выдохнул Филипп. — Нисколько. — Прекрасно, — огрызнулась Татьяна. — Если заперто, я сделаю из вас лестницу и вылезу в окно.       Они вылетели в боковой зал, где между книжными шкафами и пыльным глобусом пряталась старая створка с резным замком. Она поддалась не сразу, жалобно, с хрустом вековой древесины, но всё же открылась, и в тот же миг, не сговариваясь, они рассыпались в стороны — так, как умеют только люди, слишком быстро договорившиеся без слов. Татьяна исчезла первой, нырнув в коридоры на звук музыки и света, обратно в толпу, в шёлк, в маски, в безопасное безличие бала, где можно было затеряться и стать опять просто дамой в маске.       Константин остановился только тогда, когда стало ясно, что прямо за ними уже никто не летит. Грудь у него тяжело ходила, и в тусклом свете лицо его казалось одновременно измотанным и странно довольным. Филипп стоял рядом, тоже пытаясь отдышаться, всё ещё слишком горячий — от бега, от вина, от поцелуя, от общего безумия вечера, — и только теперь до него начинало доходить всё разом. Константин посмотрел на него сбоку, долго, без обычной усмешки, потом всё-таки подмигнул, но в подмигивании было не одно только братское злорадство. — Теперь я за тебя спокоен, — сказал он тихо. — Если бы ты привёл сюда какую-нибудь жеманницу, я бы возмутился всерьёз.       После этого между ними легло молчание — не пустое, а тяжёлое, густое, почти горькое. В Константине на миг шевельнулась усталая, почти нежная жалость — не к брату даже, а к той неизбежности, с которой они оба, каждый по-своему, умудрялись ввязываться именно туда, где потом будет больнее всего. Он не торопился говорить. Дал тишине настояться, стать густой, ощутимой, а потом, не глядя на Филиппа прямо, почти шёпотом спросил: — Я, пожалуй, отправлюсь к Полечке. Ты пойдёшь искать свою даму? — Пожалуй, да.       Татьяна вынырнула из коридора в зал слишком резко, словно не из подземелья вышла, а из воды — и на мгновение даже сбилась с шага от избытка света, звука и движения. Она обернулась почти сразу, машинально, не давая себе подумать, просто потому что за спиной должны были быть они — их дыхание, их шаги, их беспорядочный смех. Но коридор стоял пустой, тёмный, уже отрезанный от неё, и в этой пустоте не осталось ничего — ни движения, ни звука. Улыбка на её лице ещё держалась, выверенная, привычная, но в глазах уже мелькнуло раздражение, острое, почти обиженное: исчезли. Все трое.       Она сделала шаг вперёд, собираясь окончательно вернуться в зал, раствориться в толпе, найти кого-нибудь из них, но не успела. Чья-то рука резко сомкнулась на её запястье. Холод ткани через кожу, давление пальцев, слишком точное, чтобы быть случайным. Она повернула голову резко, уже зная, кого увидит, и раздражение внутри сменилось чем-то более тяжёлым, привычным и неприятным.       Дашкевич.       Он был в маске волка — тяжёлой, будто выкованной из потемневшего железа. Острые линии, заострённые уши, оскал — всё в ней стремилось к угрозе, к хищному величию. Но под слоем металла сквозило нечто иное. Что-то невыразимо жалкое. В этом облике не было ни охотничьей стати, ни хищного благородства. Перед ней стоял не зверь, а облезлый дворовый пёс — ожесточённый, изуродованный улицами, пёс, что натянул на себя чужую, неподъёмную шкуру, мечтая хоть на вечер показаться волком. — Гуляете, Татьяна Алексеевна? — произнёс он тихо, и голос был безупречен, как всегда: вежливый, ровный, холодный, с той самой интонацией, за которой всегда пряталось нечто гораздо менее приличное.       Он заметил её голую руку не сразу. Его пальцы, затянутые в белые перчатки, уже касались её кожи — тёплой, живой, слишком открытой. На долю секунды в его движении возникло едва заметное колебание, как будто он хотел отдёрнуть руку, но не позволил себе этого. Внутри у него, кажется, что-то неприятно сжалось, но на лице не отразилось ничего, кроме слабой, почти незаметной тени брезгливости — не к ней даже, а к самому факту этого касания. Он сжал её запястье сильнее.       Кость отозвалась тупой болью, и пальцы Татьяны побелели, но она не издала ни звука. Только прищурилась, медленно, с усилием, и в этом взгляде уже не осталось ни светской мягкости, ни ленивой игривости — только злость, чистая и упрямая. Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать боли дыханием. — Простите, граф, — процедила она, почти не разжимая губ, — но я занята. Я ищу… — Да-да, — перебил он сразу, не повышая голоса, но обрывая её на полуслове так, будто продолжение было заранее известно и не имело значения. — Всех подозрительных личностей. В погребе. Между мадерой и портвейном.       Он наклонился чуть ближе, и голос стал глуше, плотнее. — Прекрасный метод слежки. Вы, должно быть, полагаете, наш убийца — страстный поклонник спиртного. Как Вы.       Татьяна почти зарычала, тихо, сквозь зубы, и попробовала вырвать руку — не резко, а с усилием, но хватка не ослабла ни на мгновение. — Прекратите. Отпустите меня. У меня задание. — Задание? — он приблизился ещё, опасно близко, но всё ещё не касаясь ничем, кроме её запястья. — Напиться с юношами, забыть, зачем Вы здесь, и флиртовать в подвале с объектами подозрения — это теперь служба?       Внутри у неё неприятно похолодело — не от слов, от точности. — Вы поставили за мной слежку, Дмитрий Александрович? — Разве это стало для Вас неожиданностью?       Пауза легла между ними, короткая, но тяжёлая. — Я рассчитывал, что Вы поймёте это сразу, — добавил он уже лениво. — Или я переоценил Вас?       Он дёрнул её за руку, вынуждая остановиться в тени, где их разговор становился невидимым для остальных. Со стороны это выглядело как обычная беседа, почти приличная, но пальцы её уже начали неметь от сжатия, и боль становилась глубже, тупее.       Граф стоял слишком близко, не позволяя себе прикосновения, но создавая пространство, в котором она чувствовала его присутствие почти физически — в дыхании, в напряжении, в том усилии, с которым он удерживал себя в рамках. — Я проявляю к Вам исключительное терпение, Татьяна Алексеевна, — произнёс он негромко. — И начинаю подозревать, что Вы этого не замечаете.       Она дёрнулась, но остановилась под его взглядом — сухим, жёстким, не мигающим. — Господин Савин уверял меня, что Вы извлекли уроки из…       Он на миг запнулся — и всё в его лице дало понять: слово «ссылка» ему не по вкусу. Слишком грубо. Слишком точно. — …из Вашей службы в Олонецкой губернии, — закончил он сдержанно, сухо, будто смакуя горечь. — И что Вы готовы вновь вступить в дело.       Граф отпустил её руку резко, и боль сразу вспыхнула сильнее, словно только и ждала свободы. Он обошёл вокруг неё, не торопясь - плавно, беззвучно, как зверь, готовящийся к прыжку на добычу. — Вы — женщина, — сказал он у неё за спиной. — И нам обоим известно, сколько раз это использовали против Вас. Сколько заслуг исчезало. Сколько раз Вас пытались устранить.       Он сделал паузу, давая словам осесть. — Вам пришлось драться за своё место вдвое ожесточённее. И даже теперь Вам платят меньше.       Дашкевич снова оказался перед ней, резко, точно. Идеально положение, чтобы убить её резко и тихо, но он снова не воспользовался возможностью. — И всё же Вы до сих пор в опале. И если рассчитываете остаться — Вы обязаны работать безукоризненно. Можете злить меня, но не смейте разочаровывать.       Тишина между ними стала плотной, почти ощутимой. — Вы действительно готовы променять всё это на минутные удовольствия?       Граф не повышал голос, и именно это делало его слова тяжелее. — Думается, сейчас самое разумное — покинуть зал. Вы вряд ли извлечёте из оставшегося вечера хоть что-то полезное. Вы были заняты. И, как видно, не тем.       Он сделал шаг в сторону, освобождая ей дорогу, и кивнул едва заметно. — Учитесь уходить вовремя. Это может оказаться полезным.       Граф уже уходил, когда обернулся — резко, будто вспомнил что-то важное. — В понедельник жду отчёт. И объяснительную записку.       После этого он исчез окончательно, растворившись в движении зала, как будто его и не было.       Татьяна осталась стоять на месте чуть дольше, чем следовало, позволяя боли в запястье улечься. Вино всё ещё шумело в голове, но теперь оно уже не грело — только мешало, размывая мысли, делая раздражение гуще и липче. «Ух, выкидыш ходячий…» — вспыхнуло резко, зло, почти с облегчением, и она с усилием проглотила эту мысль, не позволяя ей вырваться наружу. Потом выпрямилась, поправила платье, вернула на лицо ту самую улыбку — не для него, уже для всех остальных, — и двинулась дальше, словно ничего не произошло.       Она прошла через несколько залов. Хозяев бала она нашла не сразу — пришлось пройти через толпу, через чужие разговоры. Когда нашла, остановилась, поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет, и поблагодарила за вечер спокойным, безупречным голосом, в котором не было ни намёка на спешку или усталость.       Татьяна вышла из особняка, и холодный воздух ударил в лицо резко, почти болезненно, мгновенно проясняя голову. Музыка осталась внутри, свет погас за спиной, и всё произошедшее вдруг сжалось до одного короткого, слишком насыщенного отрезка времени. Карета тронулась почти сразу, и когда она откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза на мгновение, внутри осталось странное ощущение незавершённости: разговор оборвался, работа сорвалась, вечер закончился раньше, чем должен был.       В это же время Филипп прошёл один зал, потом другой, зацепился взглядом за несколько фигур, похожих на неё, но ни одна не оказалась той самой. Сначала это не тревожило — только раздражало. Потом он стал искать внимательнее, уже не по инерции, а целенаправленно, всматриваясь в лица, в движения, в тёмные силуэты среди света. Музыка мешала, люди мешали, всё мешало, и он поймал себя на том, что двигается быстрее, чем нужно, почти резко.       Он остановился только тогда, когда это стало ясно: она ушла.