Соприкосновение со смертью.

Взять. Укусить. Сжать. Потрогать. Попробовать. Стиснуть. Облизнуть. Тронуть. Сдавить. Прикоснуться. Погладить. Сломать. Разорвать. Оторвать. Вырвать.

Он никогда не ощущал подобного. Его никогда не интересовала человеческая жизнь в привычном понимании того слова. « Жизнь » нравилась ему в изощренной, ужасающей обычного человека, форме. Биение и стук сердца, звук того, как переливается по венам и артериям, благодаря нему, кровь. Вид того, как вздымается и опускается грудь с каждым вдохом и выдохом, как дыхание может учащаться или наоборот, замирать в секунду, если человек чувствует подступающую к нему опасность. Все эти ощущение были приятны в большей степени из-за того, что их можно было легко оборвать. Сломать, закончить, завершить. Та самая человеческая жизнь настолько быстро обрывалась, что как раз таки это и было тем, почему Бледный Гость так любил её. Жизнь людей была ничтожна. У неё было много ключей, много способов её завершить, и самое сладкое – смерть можно было ощутить. Больно, долго, мучительно. Окончание своего жалкого существования можно было прочувствовать до кончиков пальцев с помощью страха, с помощью ужаса, которое создавал твой собственный организм, пробуждая древние рефлексы и включая – как это говорят люди – инстинкт самосохранения. Ты не просто совершал уход, переставал существовать в духовном мире, оставляя только физическую оболочку – ты имел шанс ощутить, прочувствовать агонию того, как физическое тело завершает свою деятельность, даже при том, что мозг ещё работал, а ты находился в здравом уме и сознании. Именно безысходность, холодная смерть и запах страха нравился Бледному Маньяку, когда речь заходила про человеческую жизнь. Потому он и ходил каждую ночь по домам, не задерживаясь лишь у одного. Он был терпелив и не боялся ждать. Ждать того момента, когда вновь почует отчаяние, попробует чужой страх на вкус. Только вот этого человека не хотелось мертвым. Его хотелось живым. С его бьющимся сердцем, мягкой и эластичной кожей, тёплым дыханием, искренней и доброй улыбкой, и полным жизни взглядом. В нём никогда не было того страха, который появлялся у всех, кто когда-либо встречал, общался или просто видел Бледного Гостя. А в глазах, даже сквозь пелену утомления и такого же осознания безвыходности как и у многих других людей, теплился огонек жизни. Огонек надежды на все хорошее, что могло было быть. Что-то было в этом. Что-то, что приятно выделялось на фоне паники и хаоса, творящегося во всем мире. Тот человек принимал это. Принимал, осознавал и пытался продолжить жить так, как жил. От этого он не был таким же противным, как те, кто сразу же пытался изменить всё или слишком отчаянно пытался выжить. С ним интересно было разговаривать, интересно было слушать. Он был приятен, его было жалко убивать. А ещё... Его хотелось трогать.

***

Первые прикосновения не сулили ничего серьезного: соприкосновение плечами, когда они сидели вместе ночью и болтали о чем-то; соприкосновение тёплой руки с ледяным запястьем, когда человек хотел подтолкнуть Гостя пойти куда-то за ним; соприкосновение головы человека с чужим плечом, когда тот, устроившись поудобнее, рассказывал о том, что он является репортёром и ведущим новостей, и что до боли знакомый фоторобот не так давно крутили во время эфира. Все это были, хоть и непривычные для Бледного, но обычные человеческие прикосновения. Он видел, как такое делают другие люди, потому, не был удивлен, что его человек тоже мало-мальски, но будет проявлять тактильность. Такова человеческая природа. Это был лишь вопрос времени. Проблема возникла когда Гость решил проявить большее любопытство к самому Телеведущему. Точнее, так посчитал человек, ибо для Бледного не было чётких границ дозволенного, а концепт тактильности не для биологических нужд не был до конца понятен. Он не понимал и не замечал разницы между тем, чтобы взяться за руки или же схватить кого-то за голову, ноги, туловище. Маньяк, оправдывая своё прозвище, данное ему от человеческого народа, зачастую соприкасался с различными частями тела людей: отрывая голову, тяжело не ухватиться за волосы или шею; выворачивая руки или ноги, приходилось придерживаться за бедра или плечи, да и отдирая скальп от черепа, даже ненароком, но с платью руки или тело соприкасалось. Потому, как таковой разности между местами соприкосновения он видел. Просто в один момент, длинные холодные пальцы проскользнули по задней части шеи телеведущего, частично заходя под ворот его рубашки и сжимая её. Мертвенно-холодная рука ощутила тепло мягкой кожи, эластичность плоти, почувствовала биение пульса и нашла очертание вен, по которым большой палец прошёл некий "путь", вжимаясь в сосуд и опускаясь по нему чуть ниже. Эту часть тела хотелось мять, трогать, сжимать, раздирать, царапать, кусать. Ощущение чего-то живого в собственных руках было завораживающим, интригующим и волнительным. Отпустить пришлось лишь тогда, когда репортёр, сам не выдержав удушья, прикоснулся к чужой руке, пытаясь ослабить хватку. Реакция человека, к слову, тоже была весьма приятной – то, как он жадно хватает воздух, слышать, как сердцебиение увеличивается, видеть, как в глазах мелькает страх. Это было началом конца.

***

Руки сжимаются на громоздких плечах мертвеца. Тело бьет лихорадка, а воздух застревает ещё не подступив к горлу, из-за чего изо рта слышится лишь странное хрипение, напоминающее совсем тихий кашель. Глаза мечутся, не зная, за что можно зацепиться. Он играет. Неумолимо непривычно, медленно, тошно, но с чувством, кое вообще может в нём присутствовать. Сжимает бока, выпирающие у бёдер кости, виднеющиеся из под брюк, пересчитывает рёбра, ведёт пальцем линию от сонной артерии и доводит до паха, останавливая там руку с каким-то ожидающим любопытством. Смотрит ровно в глаза, мыльные от пелены страха и жара, с интересом изучает поведение и реакцию, словно перед ним не человек, а животное. Следом впивается в шею. Идеально ровный ряд зубов впивается в плоть настолько, насколько может. Оттягивает кожу, играя с тем, чтобы не оторвать кусок вовсе. Вкус его не интересует. Люди слишком грязные существа, для употребления в пищу. Гостю интересна текстура, эластичность, реакция самого человека. Именно этого человека. Репортёру не страшно. От него не веет запахом страха. Слишком доверяет тому, кому доверять не стоит, или же не боится смерти как таковой? А ведь она ждет. Тихо, мирно ожидает того, когда можно будет забрать душу и разум того, кто не был слишком осторожен. Он чувствует запах вожделения. Запах адреналина. То, что не должен был ощущать человек, чью жизнь можно было оборвать в один единственный, быстрый момент. Он наслаждался этим так, как не должен был наслаждаться. Страхом, неизвестностью, приближением конца. Тело было напряжено. Брюки казались тесными. Гость наклонился, останавливаясь в нескольких сантиметрах от лица. Репортёр неуверенно положил руку на чужую голову, приближая её и оставляя краткий поцелуй в уголок губ существа. Рука Бледного маньяка легла ниже пояса, и человек задохнулся во вздохе.