Три-четыре

Музыка вальса обволакивала зал Белого замка, словно туман, холодный и чужой. Как сама Лисса, чье незримое присутствие витало в каждом атоме этого места, дразня ее, Елену Мортинову, напоминая о вечном поражении. Но сейчас все это не имело значения. Потому что его рука лежала на ее талии. Все ее существо сжалось в точку под этим прикосновением. Оно было формальным, почти безжизненным, но для нее оно прожигало ткань платья, кожу, плоть, достигая самого нутра. Она чувствовала каждый палец, каждую линию его ладони с такой мучительной остротой, будто он касался обнаженного нерва. «Вот он. Мой миг. Мое мучение и мой рай», — пронеслось в голове. Он вел ее в такт музыке, и ее тело, идеальне и послушное, следовало за ним. Но внутри все кричало, рвалось на части. Она ловила взгляд его зеленых глаз, таких глубоких и пустых одновременно. Он смотрел сквозь нее, будто она была призраком, стеклянной преградой, помехой на пути его мыслей. Куда они уносились? К Лиссе? К вечным заботам о хрупком равновесии Эфлары? К чему угодно, только не к ней. «Посмотри на меня. Узри меня. Я здесь. Я из плоти и крови, что горит ради тебя», — молила она безмолвно, и эти слова бились в висках кровавым рубином. Ее любовь к нему была не чувством. Это была болезнь. Одержимость. Пожирающая всепоглощающая стихия, что выжгла в ее душе все иное, оставив лишь голый, изможденный ландшафт, на котором царило одно-единственное имя — Нортон. Она ненавидела его за эту власть над собой. Ненавидела себя за собственную слабость. И вновь преклонялась, жаждала еще одной капли его внимания, еще одного мига этой вымученной близости. «Ты ненавидишь этот танец, не так ли?» — думала она, следя за малейшим изменением в его лице. «Ты терпишь его, как терпишь мое присутствие на Совете. Как необходимое зло. А я… я готова прожить вечность в этом аду, лишь бы ты продолжал держать меня вот так». Пальцы его руки, сжимавшие ее кисть, были прохладны. Она вообразила, что чувствует сквозь кожу пульсацию его часовой силы — могучей, древней, недосягаемой. Ей хотелось прижать его ладонь к своей щеке, к своим губам, вдохнуть его запах, смешанный с ароматом старого дерева и времени. Сдержать этот порыв было физической болью. Он сделал поворот, и его предплечье чуть сильнее на мгновение обхватило ее стан. Ее сердце сорвалось в бешеный галоп. «Да! Вот так! Не отпускай!» Это было мимолетно, случайно, продиктовано лишь ритмом вальса. Но она ухватилась за этот миг, как утопающий за соломинку, вкладывая в него всю историю своей безумной, неразделенной страсти. Она видела, как мог бы сложиться их танец, если бы он захотел. Не этот церемонный шаг, а падение в бездну. Страстный, яростный, где не было бы места ни Белому замку, ни прошлому, ни будущему. Только они двое, ее пожирающая жажда и его, наконец, ответный огонь. Но музыка утихала. Его рука ослабела. Ледяная пустота стала заполнять пространство там, где только что было его тепло. Конец. Он отступил, сделав вежливый, небрежный кивок. Представление окончено. Ее величество необходимость удовлетворено. Она осталась стоять одна, застывшая, как ее коллекция часовых стрел. Внутри бушевал пожар, способный спалить дотла весь Белый замок. А снаружи — лишь идеальная, холодная маска. Он уже уходил, его спину поглощали тени зала. И Елена поняла, что только что пережила не танец. Она пережила еще одну маленькую смерть. И будет переживать их снова и снова, до самого конца. Потому что ее часовая стрела, ее судьба, ее имя — все было навеки зачаровано им. Нортоном Огневым. Ее проклятием и ее единственным божеством.

***

Вальс в Белом замке был частью ритуала. Еще одной церемониальной пыткой в бесконечной череде политических маневров. Нортон Огнев ощущал ладонью упругость талии Елены Мортиновой — точный расчет, ничего более. Ее тело было идеальным механизмом, отлаженным и послушным. Как и ее ум. И так же, как с особым часовым механизмом, он знал каждую ее пружинку, каждое колесико. И знал, где нажать, чтобы она сработала нужным образом. «Она жжет платьем», — констатировал он про себя, чувствуя исходящий от нее жар. Не физический, а тот, что рождался от внутреннего напряжения, от этой вечной, удушающей страсти, которую она даже не пыталась скрыть. Ему было все равно. Нет, не так. Это было не «все равно». Это было — утомительно. Как постоянный гул на задворках сознания. Его взгляд скользнул по ее лицу, по припухшим губам, по взгляду, в котором плескалась буря. Он читал ее как раскрытую книгу. Каждую мысль, каждую мольбу, каждую яростную вспышку надежды. «Ты хочешь, чтобы я сломался. Чтобы я забыл о долге, о причине и следствии, и просто поддался этому… безумию». Но он был Нортон Огнев. Дух. Архитектор реальности. Его собственные чувства были для него набором инструментов, а не повелителями. Он повернул ее, и его рука чуть сильнее прижала ее к себе — исключительно для сохранения баланса. Но он видел, как вспыхнули ее зрачки, как учащенно забилась жилка на шее. «Получается. Всегда получается. Один неверный, ничего не значащий жест, и ты уже строишь воздушные замки, прочнее, чем этот». Ему стало почти жаль ее. Почти. Его мысли унеслись прочь от зала, от этой женщины в его объятиях. К Лиссе. Всегда к Лиссе. Не к ее образу Белой Королевы, а к той девочке с рыжими волосами, чей смех заставлял на ее плечах расцветать изумруды. К горькому пеплу их общего прошлого. К той лжи, в которую он так легко поверил, потому что его гордыня оказалась сильнее любви. Эта мысль жгла его куда сильнее, чем любая страсть Елены. «Я оттолкнул одно пламя и обрек себя на вечное горение у другого», — с холодной ясностью осознал он. Елена была его наказанием. Его каменной глыбой, которую он был обязан нести, потому что ее власть, ее влияние были необходимым шестеренком в огромном часовом механизме, который он пытался спасти. Он чувствовал на себе ее взгляд, словно прикосновение. Вязкий, требовательный. Он встречал его тем же ледяным, аналитическим взором, за которым скрывалась бездна усталости. Ей нужен был огонь, а он мог предложить лишь вечную мерзлоту своего сердца. Вернее, того, что от него осталось. Музыка подходила к концу. Его пальцы ослабили хватку еще до того, как прозвучал последний аккорд. Он уже отпустил ее — мысленно, физически, энергетически. Отступил на шаг, создав между ними дистанцию, непреодолимую, как Временной Разрыв. «Все кончено, Елена. Представление окончено». Он кивнул с безупречной, отполированной вежливостью, которая была острее и холоднее любого открытого пренебрежения. И повернулся, чтобы уйти. Спиной он чувствовал ее ненавидяще-любящий взгляд, впивающийся ему в спину. Это не причиняло боли. Это было частью фона. Частью цены, которую он платил за каждую свою ошибку, за каждое неправильно принятое решение. Он шел по залу, и его шаги отдавались в полной тишине, будто отсчитывая секунды до следующего кризиса, до следующей битвы. А тихий шепот ее невысказанных слов и ярости был лишь эхом в коридорах его сознания, где царили лишь холодный расчет и тяжесть тысячелетнего долга.