Легенды Конохи

      Мне по наследству достался старенький портрет.       Впервые за долгое время Саске зашёл в родное поместье. Пустующий и одинокий, дом и сам будто осунулся. Время отпечаталось на стенах, полу и мебели слоем пыли. Саске снял с полки вазу, смахнул ладонью пыль и отёр её о штаны. Любимая ваза мамы; синяя, рассечённая золотыми швами, фигурная и изящная — как сама мама. Саске покрутил вазу в руках и поставил на место, вздохнув. Наруто предлагал заглянуть в дом вместе, но зачем здесь лишние уши и глаза?       Пол скрипел под ногами, пока Саске медленно, словно чужой, проходил по комнатам. От дома всё ещё веяло одиночеством и смертью. Наконец Саске дошёл до кабинета отца; дверь легко поддалась, старые петли жалобно запищали. Стоило лишь переступить порог, как он столкнулся со странным из глубины комнаты. Напротив двери, над тяжёлым дубовым столом, висел портрет основателя рода — Мадары, в тонкой позолоченной раме.       Всё, что сохранилось от рода Учиха.       — Никого не осталось, — усмехнулся Саске, остановившись напротив стены, — ты зря старался.       Глаза старика словно сверкнули. Саске вгляделся в портрет — но, как ни старался, больше ничего не мог разглядеть. Должно быть, показалось.       — Раз рода больше нет, нечего тебе здесь висеть. Но до завтра побудь ещё в доме.       Саске прошёл по комнате, оставляя на пыльной мебели следы, как будто помечая нового хозяина. Глянул в окно — когда он прибыл в дом, был вечер, но улица так скоро погрузилась во тьму. Одинокий фонарь вдалеке бледно светил да молодой серп луны желтел в небе. Под окном трещали цикады, в кронах деревьев изредка попискивали засыпающие птицы.       — Переночую здесь, — прищурился Саске и оглядел комнату. Жёлтый свет тянулся по кабинету, не заглядывая в дальние углы. Саске одним решительным движением сбросил старый плед с кожаного дивана, уже местами потрескавшегося; погасил свет и растянулся на диване.       Сон, однако, никак не шёл. В голову лезли всякие странные мысли. Саске поворачивался то на один, то на другой бок, усердно жмурясь. Он сам не заметил, в какой момент сквозь плотно закрытые глаза почувствовал свет. Неохотно приоткрыл один глаз — и увидел, как картина светится. Приснилось, что ли?Приоткрыл второй глаз — и правда, светится. «Ну что за бред?» — Саске привстал на диване и мотнул головой, отгоняя дрёму.       Но видение никак не хотело исчезать. Слабый голубой отблеск шёл от картины, а строгий, несколько печальный старик вдруг хитро заулыбался. Видя, что Саске смотрит в упор на портрет, он подмигнул и поманил юношу рукой. Тихий, твёрдый, хрипловатый голос разлился по комнате, звуча будто из ниоткуда:        — Заходи в мою обитель, будешь дорогой мне зритель!       Я тебе спектакль волшебный покажу.       Мадара в картине вздохнул. Его дыхание пронеслось лёгким свежим ветерком по комнате.       — Ну, а коль не согласишься, сам в картину превратишься       И начнёшь висеть, как я вишу.       Саске замер. «Сплю. Или с ума схожу уже». Он потёр глаза и ещё раз вгляделся в портрет. Жуткая, слово застывшая, улыбка не сходила с лица Мадары, а мистический голос продолжал звать к себе. «Это сон, ничего со мной не случится», — Саске выдохнул и встал с дивана, подошёл к картине и коснулся позолоченной рамы.       — Как же я войду? — хмыкнул он.       — Просто протяни мне руку.       Саске лишь на мгновение заколебался. Но затем подчинился; рука слишком легко вошла в картину, и он не ощутил никакой боли. Он не боялся. Если всё это во сне, с ним ничего не случится. И Саске подался вперёд.       В картину шагнул по-свойски, так пафосно, по-геройски.       Саске упал. Приподнялся на локтях, оглянулся, но всё равно ничего не увидел. Словно мир вокруг смазался. Тяжёлые шаги послышались за спиной, и он быстро перекатился на спину. Не успел Саске опомниться, как рука в перчатке вцепилась ему в шею стальной хваткой и приподняла над землёй, как провинившегося котёнка.       Знакомый косматый силуэт возник перед глазами из ниоткуда. Мадара злобно прошипел:       — Ты пришёл в мою обитель, ты теперь мой вечный зритель!       И Саске действительно стал зрителем пьесы далёкого прошлого. 

***

      Сколько бы Мадара ни тёр руки, ему чудилось, что засохшая кровь с них не смывалась. Вода была красно-розовой, хотя давно должна стать проточной. Мадара повернул кран, сделав напор сильнее, и продолжил тереть. Казалось, будто он попал в замкнутый круг: нескончаемый спектакль, от которого никуда не деться, который никогда не закончится, будет продолжаться вечность.       Дверь в ванную открылась. Мадара не обернулся на шаги и не дёрнулся, когда на плечо легла тяжёлая ладонь. Хаширама потянулся к крану и выключил воду, на мгновение обдав предплечья Мадары ледяными каплями. Боли Мадара не почувствовал и поморщился, скорее, по инерции.       — Прекрасное изобретение эти краны, нет? Жаль, пока не во всех домах есть, — как ни в чём не бывало отметил Хаширама.        — Со мной всё в порядке, — рыкнул Мадара, хотя вопрос не был задан. Хаширама всегда тактичен, даже в их противостоянии — и понятно, что он пришёл поговорить не о новых достижениях в сфере науки.       — Я вижу.       Мадара не стал вырываться, когда ему, словно ребёнку, начали вытирать руки полотенцем. Он смотрел в сторону, поджав тонкие губы.        — Тобирама был не прав. Он зря начал этот разговор о твоём брате.       — Какая разница, если ты всё равно не приструнишь своего брата? Говори, что хочешь, но это никогда не закончится. Все будут припоминать Учихам ошибки моего отца.        — Ты неправ. Все меняются, твой клан…       — Навсегда останется в тени великих Сенджу!       Мадара отстранился и отобрал у Хаширамы полотенце. Кинул его в деревянную раковину, едва сдержав желание ударить по ней кулаком. Толку от этого всё равно не было. Хаширама мог ругать брата, но по-настоящему никогда не наказал бы. Мадара понимал его, вспоминая собственного, и… не мог не винить. Что толку от разговоров о мире и единстве, если семье Учих из раза в раз указывали на их место — подальше от всех, желательно в тени, чтобы никто не посягал на величие Сенджу.       — Мадара, прекрати. Нет никакой тени, мы все равны, — в голосе Хаширамы прозвучала вековая усталость. Мадара скривился от смеси вины и раздражения. Он не хотел доставлять проблем, но и сдаться не мог. Только не тогда, когда его пытались раздавить, словно надоедливую букашку.       — Это не так, и ты это знаешь лучше всех. Я видел списки должностей.       — Не окончательные.       — Сколько имён ты добавишь? Одно? Два? — Мадара хрипло рассмеялся и толкнул Хашираму в плечо. — А стелла с героями Конохи? Где имя моего брата? Скажи мне, где Изуна?       Хаширама отвёл взгляд. И это звучало громче любых слов: Тобирама, убийца, убрал имя Изуны, сделав всё, чтобы вычеркнуть его из истории их общей деревни и задеть Мадару. Это знали и понимали все, а бездействие старшего, Хаширамы, развязывало младшему руки сильнее и сильнее.       — Мы добавим его. Обязательно добавим. Поверь, я это исправлю, и списки мы с тобой посмотрим завтра. Вместе. — Хаширама поймал друга за локоть и заглянул в глаза. Мадара ненавидел, когда он так делал, потому что искренность и честность Хаширамы обезоруживали и заставляли ненавидеть самого себя. Мадара не мог быть таким же хорошим, как он.       —  Твои обещания…       — Я сдержу их. А пока пойдём домой? Дети спрашивали, когда к ним заглянет любимый дядя.       Мадара нехотя кивнул, но не улыбнулся. Наследство детей Сенджу определённо станет великим… а что получат его собственные потомки в будущем?       И будут ли у него эти самые потомки? Хаширама с Узумаки Мито давным-давно завели семью, а он…       Уходя следом за бывшим врагом, а ныне лучшим другом, Мадара в последний раз оглянулся, вглядываясь в мутное зеркало. Отражение глядело в ответ такими же алыми глазами с чёрными томоэ, но узор был другой, а волосы словно бы короче, до плеча. Как у Изуны. Иллюзия, не иначе.        В призраков Мадара не верил.       

***

      Саске моргнул, тщетно пытаясь прогнать тяжёлую, внезапно навалившуюся усталость. Спектакль, развернувшийся перед ним, совсем не соответствовал характеру того сурового и немного злобного старика с портрета.       — Ты пришёл в мою обитель, ты теперь мой вечный зритель! — воскликнул ещё раз Мадара.       Саске хотел возразить, но голос не слушался — он даже рта раскрыть не мог. Слова застряли комом где-то в глотке. Саске попробовал поднять руку, но и она никак не хотела слушаться.       Мы немые лица спектакля одного.       Мадара же тем временем поправил кожаную перчатку на правой руке, скупо улыбнулся и вздохнул:       — Я не знаю, кто ты, но вижу по глазам — кто-то из потомков. Только мне от этого не легче.       Саске шумно вдохнул. Хоть дышать позволено. Рука в одном положении затекла, её покалывало, но непреодолимая сила не давала ею пошевелить.       — Семью, знаешь, не вернуть. И ничего не поменять.       «Не вернуть», — повторил про себя Саске. Как они со стариком были удивительно похожи. Саске тоже сожалел.       — Но я хочу отомстить, — продолжил Мадара.       Саске поднял на него тяжёлый взгляд.       — Только тебе придётся остаться здесь.       Только фокус мой не в этом:       Будешь ты теперь портретом,       А я — житель дома твоего.       Мадара потрепал Саске по щеке и отвернулся. Саске хотел выкрикнуть вслед, возмутиться, но он и вправду словно онемел. Мелькнул плащ, и Мадара исчез из поля зрения.       Саске зажмурился. Затем открыл глаза.       Перед портретом стоял Мадара.