Легенды Конохи

На прокуренной стойке подвального бара

Лежат гримуар и святая вода.

И эта история кажется старой,

Но она повторяется с нами всегда.

      Орочимару слишком долго не выбирался из подземелий после Того самого дня. Сначала — потому что был слишком слаб. Потом — потому что уже не доверял ни себе, ни миру вокруг; единственной его крепостью стал тот самый схрон, где всё и произошло. А единственным посетителем — та, что не нашла в себе сил или способа от него раз и навсегда избавиться. Тсунаде.        Большую часть времени Орочимару проводил в окружении лучших друзей — колб, старых приборов, которые тут сохранились ещё с тех давних времён, когда он планировал завладеть телом Учихи Саске. Никаких новых разработок — Тсунаде не приносила ему ничего из того, что могло быть потенциально опасно. Для него или для мира вокруг — он точно не знал, но, честно говоря, было всё равно.        В центре лаборатории, словно памятник тому дню, стоял обелиск — тот самый артефакт, из-за которого всё и случилось. Орочимару уже не помнил ни кем он был найден, ни кто доставил монумент ему в лабораторию. Он забыл даже, какие именно опыты ставил над обелиском.        Помнил только, к чему это привело.       К тому, что в тот день в схроне не осталось никого, кроме него и Тсунаде, и, наверняка, именно благодаря ней они всё ещё были живы.        Сегодня вечером — утром? ночью? — он ждал её появления в дальнем углу, рядом с небольшим баром, который в своё время организовала Карин, пытаясь хоть как-то обжить неуютное пространство. Те запасы были давным-давно истрачены, но Тсунаде всегда приносила новые.        За все эти годы — десятилетия? века? — она так и не бросила пагубную привычку.  

Тысячи лет мы с тобой, дорогая,

Кружимся в танце взаимных убийств,

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист.

      — Отвратительно выглядишь, старый змей.        — А ты, как всегда, молода и прекрасна.        Он даже не врал. Не знал, сколько точно ей сейчас, — он давно перестал вести учёт времени, хотя первое время был буквально одержим этим, — но Тсунаде ни на йоту не изменилась с Того дня. Всё то же девичье лицо практически без морщин, тонкая шея. Тяжёлая, но не обвисшая грудь, на которой гипнотически покачивался кулон Хаширамы. Кажется, когда-то Тсунаде отдала его Узумаки Наруто. А потом он вернулся обратно к ней, по наследству. Или до этого кто-то ещё им владел? У Наруто же вроде были дети?        — Сакэ?        — У меня с собой.        — С очередным ядом?        — Тебя ничто не берёт, — устало прошипела Тсунаде, не хуже любой из его змей, падая в кресло напротив того, в котором он уже устроился. Помолчала и добавила чуть тише: — И меня тоже. Чтоб тебя, проклятый ведьмак.        — Прокляты мы оба, — напомнил Орочимару, подавляя желание встать и дойти до зеркала. Оно где-то было, в каком-то из углов, но он в какой-то момент начал бежать прочь от отражения, предпочитая не знать, как теперь выглядит то лицо, которое хотел видеть вечно молодым. — Не понимаю, почему ты не оставляешь попыток меня изгнать, но возвращаешься сюда вот с этим.       Он кивнул в сторону корзины с нехитрым набором самых простых блюд. Их хватит на три-четыре порции, но еда ему давно не нужна. И он прекрасно знал, что та бурда, которую они будут сегодня распивать, ни на грамм их не опьянит. Он подозревал, что это — самая большая боль Тсунаде в их положении.        Она с силой сжала подвеску, которую всё вертела в тонких пальцах, — та хрустнула и мельчайшими осколками осыпалась на холодный каменный пол. Орочимару моргнул — и через мгновение всё тот же голубой кристалл, целый и невредимый, снова покачивался у Тсунаде в вырезе туники, а пальцы теперь крутили стакан с уже сервированным пойлом.       Он поднял свой, непонятно как оказавшийся у него в руке, и совершенно невыразительным голосом произнёс какой-то поминальный тост. Сделал глоток, потом отставил стакан в сторону и предложил Тсунаде потанцевать.   

Я на тебя насылала проклятья.

Шрамы, что ты мне оставил, горят.

И пока я растворяюсь в объятьях,

В стакане твоём растворяется яд.

      Они кружили вокруг обелиска, словно на приёме у даймё. Тсунаде — привычно обхватив его за совсем истончавшую талию, Орочимару — положив одну бледную руку на её лопатку, другой зарывшись в распущенные светлые волосы. Под зелёной лёгкой туникой не чувствовались шрамы, но он знал, что они там есть. Прямо как у него, мелкие, по всему телу, чуть более крупные в тех местах… ну, где, наверное, его разорвала сила артефакта.         У них было всего два негласных правила: никогда не говорить о том, что Тогда случилось, а ещё — не говорить про любимых мертвецов Тсунаде. Про Узумаки Наруто. Про Джирайю. Ну, и про всех тех, кого она пережила. Список длинный, просто эти двое занимали лидирующие позиции.        У Орочимару же в принципе не было желания говорить о ком-то. Было достаточно уже её компании, но сегодня Тсунаде не торопилась ни изображать из себя пьянь, словно плохая актриса, ни крушить лабораторию, которая всё равно восстановилась бы в мгновение ока.        Она бросала задумчивые взгляды то на обелиск, то на стакан, оставшийся на подлокотнике его кресла, то на лицо Орочимару, словно пыталась найти там правду жизни, смысл бытия или хотя бы намёки на то, что он немедленно упадёт в конвульсиях и наконец-то отправится в Джодо. Ну, или куда там им суждено попасть на этот раз в случае смерти?       Орочимару тонко улыбнулся и тоже вгляделся в карие, широко распахнутые глаза: не только Тсунаде была искусным медиком и знатоком ядов. Просто она действовала прямо и честно, а ему всегда были присущи хитрость и манипуляции. Когда взгляд напарницы снова скользнул к артефакту, вокруг которого лениво обвивалась большая белая змея, Орочимару сделал резкое па и наклонился за поцелуем. 

Моя дорогая, я всё ещё помню —

Хотя за сто лет, правда, можно забыть:

Если ты смотришь в глаза мне так томно,

Значит, что здесь ничего нельзя пить.

      — Совсем спятил? — первое, что произнесла Тсунаде, когда он оторвался от её губ. И скривилась: его были сухими, холодными, и даже слюна во рту ощущалась вязкой. — Всё-таки подействовало?       — Не тешь себя иллюзиями, — усмехнулся Орочимару, как ни в чём не бывало продолжая их странный танец. Теперь он нарочно не отпускал её взгляд, заставляя вглядываться в глубину его чёрных зрачков, окружённых ярким золотом радужки. Ну, он надеялся, что его глаза не потухли так же, как большинство воспоминаний. — Если мы и помрём, то вместе.        — Не смотри на меня так.       — Как?        Она промолчала, но Орочимару неуловимо понял: словно бы она единственное живое существо в этом помещении. Только её губы были мягкими, полными и приятными. Только её тело под тонкой туникой ощущалось тёплым и гибким. Орочимару не растерял изящности в движениях, но его организм давно иссох, и вечная бледность кожи только подчёркивала разницу.        — Зря я пришла, — Тсунаде резко отстранилась, толкнув его в грудь. Её пальцы снова потянулись к кулону на шее, но огромным усилием воли женщина остановила себя.        — Ты говоришь это каждый раз, как приходишь, — заметил Орочимару, возвращаясь к креслу и теряя остатки грации — с каждым шагом его походка становилась всё деревяннее, спина — сгорбленнее, а мысли — спутаннее. Он уже не был уверен, зачем решил сегодня поучаствовать в игре. Лучше бы вернулся к колбам и аппаратам. — Оставь меня наконец. Почему ты меня никак не оставишь?       — Потому что ты единственный, кто остался, — совсем тихо произнесла Тсунаде.        Орочимару молча допил свой стакан и кинул пустую тару в обелиск. Прикрыл глаза и не услышал звука битого стекла.  

Может, однажды попробовать снова

Нам чуть подольше потанцевать.

Ведь мы оба знаем волшебное слово,

Но захотим ли его мы сказать?

      Колбы, аппараты, змеи. Колбы, колбы, колбы. Обелиск.       В стеклянных колбах даже ещё есть какие-то жидкости, перетекающие из одной в другую, что-то светится и попискивает, но не вызывает жажду открытий, а причиняет лишь нескончаемую головную боль.        Орочимару не знал, зачем продолжал что-то делать. Словно бы то, что перетекало из одного хрупкого сосуда в другой, то, что меняло агрегатное состояние, было суррогатом его собственных вен и артерий.        Обелиск стал безмолвным наблюдателем, хранителем, творцом, Богом этой богами позабытой лаборатории под тоннами земли, и его несуществующий взгляд Орочимару с каждым прожитым днём — годом? вечностью? — чувствовал всё сильнее.        Часы в ожидании очередного появления Тсунаде превратились в бесконечную пытку, от которой спасали только колбы, белые, полуисдохшие — прямо как он сам — змеи и последнее же желание воспалённого мозга: чтобы всё это как-то закончилось, желательно без его, Орочимару, участия.        У него не было сил на то, чтобы придумать выход. Когда-то были, но это когда-то растворилось в памяти и бесчисленных попытках, не увенчавшихся успехом.        Орочимару ненавидел Тсунаде за то, что в Тот день она его вытащила из ада, который сам же и устроил. Правда, он не был уверен, что это была её вина. Он же так и не спросил.        Она появилась раньше, чем он ожидал. В той же зелёной тунике, с тем же голубым кристаллом на полной груди, которой вечно делал комплименты Джирайя, рискуя костями. С теми же распущенными светлыми волосами, с той же корзинкой продуктов, которые гнили где-то в одном из углов лаборатории.        — Потанцуем? — как ни в чём не бывало предложила Тсунаде, на этот раз не предлагая выпить. Да и бутылок с собой она не принесла. — Ты выглядишь…       — Отвратительно, я знаю, — оборвал Орочимару. Он действительно посмотрелся в старое, треснувшее зеркало и не увидел в нём ничего хорошего. Вообще ничего не увидел. — И ты тоже. Я вижу, что прячется за фасадом. И знаю, что в твоих силах нас обоих освободить.        — Ты слишком веришь в мои способности, — усмехнулась Тсунаде.        Тёмной, совершенно чужой усмешкой той, которая прожила слишком долго. Которая, возможно, и не была Тсунаде на самом деле. Которая слишком долго общалась с ним, а Орочимару и вовсе общался лишь с ней — неудивительно, пожалуй, что они слишком многое переняли друг у друга? Слились, как чёрный обелиск и белая змея, отказывающаяся покидать насиженное место. Возможно, это уже и не змея была, а оставшаяся от неё шкурка, которую тварь подло скинула, оставив в качестве вечного украшения артефакта.        — Нет. Я слишком верю в то, что ты не хочешь меня отпускать. 

Тысячи лет мы с тобой, дорогая,

Кружимся в танце взаимных убийств,

Будто бы вальс между адом и раем

Танцуют ведьма и экзорцист.

      Тсунаде прижалась щекой к тёмной обсидиановой поверхности, не обращая внимания на то, что все пальцы и стопы были в мелких порезах из-за бесчисленных осколков вокруг. Заброшенное, забытое, мёртвое помещение — и лишь обелиск в центре стоял живым памятником тому, что не на все загадки этого мира стоило искать ответы.        Впрочем, её и не интересовали ответы.        За закрытыми веками она видела совершенно другую реальность, и там она была не одна.