Монетка

Прошло почти три недели. Конец декабря подкрался незаметно — вместе с холодом, огнями и тем странным ощущением, когда прошлое ещё держит за рукав, но будущее уже осторожно зовёт вперёд. Всё это время Феликс не оставался один ни на день. Ребята будто негласно выстроили вокруг него живой круг: совместные завтраки, шумные вечера на кухне, прогулки даже тогда, когда хотелось просто остаться под тёплым одеялом. А Хенджин… Хенджин был рядом всегда. Он не давил, не расспрашивал лишнего. Просто был — тёплый, внимательный, надёжный. Он держал Феликса за руку в толпе, укрывал шарфом, когда поднимался ветер, оставлял короткие записки в карманах куртки. Иногда Феликсу всё ещё снились сны — тёмные, липкие. В них чужие руки тянули его прочь, отрывали от Хенджина, и он просыпался с сдавленным криком. Тогда Хенджин сразу обнимал его, шептал: «Ты здесь. Я рядом. Это просто сон». И страх отступал. Бан Чан будто растворился. Полиция так и не смогла его найти — ни следов, ни зацепок. Это пугало и одновременно выматывало. После долгих разговоров они решили: жить дальше, но не терять бдительность. Выдохнуть — но не расслабляться до конца. Феликс постепенно снова начал искренне смеяться. И Хенджин ловил каждый такой момент, как доказательство: они справляются. *** Сеул в конце декабря был похож на открытку. Улицы утопали в огнях: гирлянды оплетали фонари, витрины сверкали золотом и красным, из кафе тянуло корицей и горячим шоколадом. Люди шли быстрее обычного —укутанные в пальто, с подарочными пакетами в руках, с розовыми от холода щеками. В воздухе висело предвкушение. Рождество. Новый год. Надежда, что следующий виток времени будет мягче предыдущего. Хенджин и Феликс шли рядом, плечо к плечу. Снег тихо поскрипывал под ногами. Хенджин вдруг остановился, развернулся к Феликсу и, поправив его шарф, спросил: — Как ты хочешь отпраздновать праздники? Феликс моргнул, будто вопрос застал его врасплох. Он задумался, глядя куда-то мимо — на огни, на людей, на отражение гирлянд в окнах. — Я… — он неловко улыбнулся. — Честно? Я давно ничего не праздновал. Настоящего. Даже не знаю, чего хочу. В его голосе не было грусти — скорее растерянность. Как у человека, который отвык загадывать желания. Хенджин кивнул, принимая этот ответ, и на секунду задумался. А потом в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти озорное. — Тогда давай я предложу, — сказал он мягко. Феликс посмотрел на него с интересом. — Поедем в те самые загородные домики? Феликс замер. — Те самые?.. — тихо переспросил он. — Да, — кивнул Хенджин. — Там всё началось. Но, может быть… там же мы сможем начать что-то новое. Без страха. С друзьями. С огнями, пледом и тишиной. Только если ты хочешь. Феликс несколько секунд молчал. Потом его губы дрогнули в тёплой, почти детской улыбке. — Я хочу, — сказал он. — Очень. Хенджин переплёл их пальцы и сжал крепче. Над городом медленно падал снег. И впервые за долгое время будущее не казалось пугающим. *** Общежитие встретило их привычным теплом и гулом голосов. Где-то хлопали двери, кто-то смеялся в коридоре, пахло лапшой быстрого приготовления и мандаринами — запахом декабря, который невозможно ни с чем перепутать. Хенджин и Феликс первым делом направились к ребятам. Дверь в комнату Джисона была приоткрыта, и оттуда доносился приглушённый смех. Когда Хенджин заглянул внутрь, он невольно улыбнулся. Минхо и Джисон сидели на кровати, прижавшись друг к другу, укрытые одним пледом. На ноутбуке шла какая-то дурацкая комедия — та самая, где шутки глупые, но почему-то смешные. Джисон смеялся слишком громко, Минхо закатывал глаза, но не отстранялся, только лениво обнимал его за плечи. — Идиллия, — фыркнул Хенджин. — А где все остальные? Минхо, не отрывая взгляда от экрана, ответил спокойно: — Пошли за ёлкой. Феликс моргнул. — За… ёлкой? — переспросил он. — В общежитие? Джисон тут же подскочил, будто только и ждал этого вопроса. — Ага! — радостно заявил он. — Я уговорил администрацию поставить ёлку в главном холле. Настоящую. Большую. Праздничную Представляешь? Минхо фыркнул, покосился на него и, наклонившись, легко чмокнул Джисона в макушку. — Он три дня им мозги выносил, — прокомментировал он. — Я уже думал, его выселят нафиг. Джисон довольно улыбнулся. Феликс ничего не сказал. Он просто замер, будто это слово — ёлка — задело внутри что-то очень старое и тихое. В голове вдруг всплыло детство. Их дом. Тишина. Зима — как просто холодное время года, а не праздник. В их семье не наряжали ёлку. Не потому что запрещали — просто… не было принято. Не было времени, желания, сил. Феликс помнил, как стоял у окна и смотрел на соседние дома. На тёплый свет в окнах. На силуэты украшенных ёлок, мигающие гирлянды, звёзды на верхушках. Тогда ему казалось, что праздник — это что-то чужое. То, что бывает только у других. Но сейчас — здесь, в общежитии — он вдруг почувствовал, как внутри поднимается странное, щекочущее чувство. Робкое. Детское. — А… — он нерешительно посмотрел на Минхо и Джисона. — А можно… мы её нарядим? Минхо повернулся к нему, явно удивлённый вопросом. Несколько секунд он просто смотрел, потом его лицо смягчилось. — Конечно можно, Феликс, — сказал он так просто, будто это было самым очевидным на свете. — Что за вопросы? И в этот момент что-то внутри Феликса словно вспыхнуло. Радость накрыла его неожиданно, резко — настоящая, чистая, почти детская. Он широко улыбнулся, не пытаясь это скрыть, и Хенджин сразу заметил это. Его сердце сжалось от нежности. — Спасибо… — тихо сказал Феликс, и в этом «спасибо» было гораздо больше, чем просто слово. И тут по всему общежитию раздался громкий, надрывный голос: — ЧАНБИН АККУРАТНО! ТЫ СЕЙЧАС УБЬЁШЬСЯ! Из коридора донеслось тяжёлое кряхтение, глухие удары о стены и чей-то смех. — ДА БЛЯ! ОНА РЕАЛЬНО ОГРОМНАЯ! — добавил Чанбин, явно еле дыша. Феликс вздрогнул, а потом рассмеялся — так легко и искренне. Праздник был ближе, чем он когда-либо думал. *** Холл общежития постепенно наполнялся шумом, смехом и суетой. Огромная ель, которую Чанбин с таким героизмом дотащил до центра зала, сейчас выглядела почти комично — криво поставленная, ещё без украшений, но уже какая-то по-домашнему тёплая. — Ты чего так раскорячился? — хохотнул Сынмин, наблюдая, как Чанбин, упершись ногами, пытается выровнять ствол. — Да она не хочет стоят ровно — пыхтел тот. — Она сопротивляется! Чонин согнулся пополам от смеха. — Спасите Чанбина, его сейчас утащит ёлка! С горем пополам ель всё-таки встала ровно. Чанбин отошёл на шаг, вытер лоб и гордо заявил: — Всё. Я герой этого Рождества. — Герой с грыжей, — тут же добавил Минхо. Джисон, сияющий как гирлянда, начал бегать вокруг ёлки, размахивая руками. — Она НАСТОЯЩАЯ! Вы только посмотрите! Запах! Атмосфера! Я гений! Феликс стоял чуть в стороне. Он не двигался, будто боялся спугнуть момент. Свет в холле был тёплым, мягким, отражался в зелёных иголках. Голоса друзей смешивались в единый живой шум. Всё это казалось нереальным. Как сцена из фильма, где он вдруг оказался главным героем. — Ну что стоим! — раздался голос Сынмина. Он появился с большим пакетом игрушек и мишуры. — Давайте наряжать. И они начали. Игрушки перекочёвывали из рук в руки. Кто-то спорил, куда повесить звезду, кто-то смеялся, когда гирлянда путалась. И каждый, украшая эту ёлку, будто ненадолго уходил в себя. В своё детство. Хенджин, аккуратно вешая стеклянный шар, вдруг вспомнил руки сестры — тёплые, нетерпеливые. Как они с мамой спорили, куда поставить ангела на верхушку. Тогда дом был полон смеха. Тогда мама ещё была рядом. А сестра жива. Джисон улыбался, привязывая ленточку, и слышал в голове голос дедушки. Его смешные истории, сказанные с серьёзным лицом. Тот всегда говорил: «Ёлка — это не про украшения. Это про людей рядом». Минхо, цепляя гирлянду, вдруг увидел отца, который под старую песню изображал Майкла Джексона, скользя по полу в носках. И маму, смеющуюся до слёз. Чонин повесил фигурку кораблика и на секунду снова стал ребёнком, который вместе со старшими братьями одновременно украшал ёлку и играл в пиратов, деля комнату на «палубы». Сынмин тихо напевал себе под нос, сам не замечая этого. Это была та самая песня, которую когда-то пела мама, пока они вдвоём вешали игрушки. Чанбин, поставив огромную игрушку в виде медведя, фыркнул, вспомнив, как однажды ёлка рухнула прямо на него. Как он лежал под ветками, а отец смеялся и вытаскивал его, приговаривая: «Вот это настоящее погружение в праздник». А Феликс… Феликс держал в руках маленькую игрушку — простую, деревянную. Он не спешил вешать её. Он просто смотрел вокруг. На друзей. На Хенджина, который улыбался, ловя его взгляд. На общежитие, которое вдруг стало домом. У него не было прошлого воспоминания, связанного с ёлкой. Зато было это. Первый раз. Его любимый человек рядом. Люди, которые приняли его и всегда защищали. Место, где он больше не одинок. Где его любят. Где он больше не боится быть собой. И, кажется, больше не боится выбирать. Не по монетке, не из страха, а по сердцу. Он осторожно повесил игрушку на ветку. Хенджин подошёл ближе и тихо переплёл их пальцы. Феликс улыбнулся — широко, по-настоящему. И даже о монетке, которая до сих пор лежала в кармане хенджиновских джинс, он больше не вспоминал. *** Феликс ещё раз посмотрел на ёлку — теперь уже полностью украшенную, сияющую, живую. И внутри что-то щёлкнуло окончательно. — Подождите… — выдохнул он вдруг, и в следующую секунду уже сорвался с места. — Я сейчас! — Куда?! — крикнул ему вслед Джисон. — За сокровищем! — донеслось из коридора. Он взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, ворвался в свою комнату и почти бережно достал из ящика камеру. Ту самую. Потёртую, с маленькой трещинкой сбоку. Камеру, которая за последние месяцы сохранила слишком много хорошего, чтобы быть просто вещью: смех, поездки, объятия, лица людей, которые стали его миром. Феликс улыбнулся сам себе — широко, по-детски — и побежал обратно вниз. — Я готов! — объявил он, уже включая запись. Красный огонёк загорелся. Он медленно прошёлся камерой по ёлке: по игрушкам, по огонькам, по отражению друзей в стеклянных шарах. Потом развернулся к ним. — Я хочу, чтобы мы сказали себе что-нибудь, — немного смущённо начал он. — Ну… в будущее. Чтобы посмотреть это лет через пять. Если мы вдруг забудем, какими были сейчас. На секунду повисла тишина. А потом Джисон хлопнул в ладоши. — О, я первый! Он встал прямо перед камерой, сделал серьёзное лицо — и тут же не выдержал. — Привет, будущий я, — сказал он. — Надеюсь, ты всё ещё умеешь смеяться так же громко. И если вдруг тебе тяжело — вспомни, что ты уже был счастлив. Вот прямо здесь. И ты не один. Никогда. Он отошёл, уступая место Минхо. Минхо посмотрел в объектив спокойно, почти строго. — Если ты смотришь это, — сказал он, — значит, ты выжил. Значит, ты справился. Не забывай беречь тех, кто рядом. И… — он усмехнулся. — Иногда можно быть мягче. Это не слабость. Сынмин чуть помялся, потом кивнул самому себе. — Эй, — сказал он тихо. — Надеюсь, ты всё ещё поёшь. Даже если не на сцене. И всё ещё позволяешь себе чувствовать. Не закрывайся, ладно? Чонин улыбался так светло, что камере будто стало теплее. — Привет! — сказал он. — Я надеюсь, ты всё ещё умеешь радоваться мелочам. И что рядом с тобой есть люди, с которыми можно быть настоящим. Как сейчас. Чанбин почесал затылок и хмыкнул. — Если ты это смотришь… значит, я не сломался, — сказал он. — Хорошо. Гордись собой. И не забывай: даже если что-то падает на тебя, — он кивнул в сторону ёлки, — Ты всё равно встанешь. Феликс засмеялся, чувствуя, как щиплет в глазах. Камера слегка дрогнула, когда он повернул её к себе. Он смотрел в объектив долго. Слишком долго. Потом тихо сказал: — Привет… я надеюсь, ты счастлив. Правда. И если вдруг тебе снова страшно и ты снова испугаешься выбора — вспомни этот момент. Ты был любим. Ты был в безопасности. Ты сделал выбор — сам. И он был правильным. Хенджин подошёл ближе и мягко обнял его со спины, попадая в кадр. Он наклонился так, чтобы их лица были рядом. — А я, — сказал он спокойно, уверенно, — Надеюсь, что ты всё ещё рядом со мной. Он посмотрел не в камеру, а на Феликса. — И если по какой-то причине ты смотришь это один… — добавил он тише. — Знай: я любил тебя всем, чем мог. И выбирал тебя каждый день. Феликс резко вдохнул. Он повернулся к Хенджину, забыв про камеру, и прошептал: — Я всегда буду выбирать тебя. Он выключил запись. На секунду никто не говорил. Потом Джисон шумно всхлипнул: — Всё. Я официально растроган. Смех снова заполнил холл — тёплый, живой, настоящий. Феликс прижал камеру к груди, будто это был ещё один способ удержать момент. Он знал: даже если время пойдёт дальше, даже если что-то изменится — это останется с ним. Как свет в зимнем холле. Как голоса друзей. Как ладонь Хенджина, крепко держащие его за руку. И этого было достаточно. *** Комната Чонина оказалась самым логичным местом для продолжения вечера. Там всегда было чуть больше пледов, чуть меньше правил и какое-то особенное ощущение «можно просто быть». Пока кто-то растягивал удлинитель, кто-то уже выбирал фильм, а Джисон — как по расписанию — заказывал еду, комната постепенно наполнялась уютом. — Так, — объявил он, глядя в телефон. — Берём всё. Абсолютно всё. Они расселись кто куда: кто на полу, кто на кровати, кто прислонился к стене. Фильм оказался лёгким, смешным, таким, где не нужно думать — только смеяться и иногда комментировать происходящее на экране. Чонин хохотал громче всех, Чанбин возмущался нелогичными сценами, Сынмин отпускал сухие реплики в самый неожиданный момент. Феликс сидел рядом с Хенджином, поджав ноги и иногда украдкой оглядывая всех — будто всё ещё не до конца верил, что это реально. Хенджин время от времени подсовывал ему кусочек еды, поправлял плед на плечах, и Феликс ловил себя на том, что улыбается просто так. Где-то между второй коробкой курицы и третьей частью фильма Хенджин вдруг сказал: — Слушайте… а вы вообще думали, как будете отмечать праздники? Разговор в комнате постепенно стих. Фильм поставили на паузу. — Если честно… — Чонин почесал затылок. — Я думал просто выспаться. — Я планировал пережить сессию, — вздохнул Сынмин. — А дальше — туман. — То же самое, — пожал плечами Минхо. — Экзамены выжали всё. — У меня был грандиозный план: лежать и не существовать, — добавил Чанбин. Феликс посмотрел на Хенджина, уже догадываясь, к чему тот ведёт. — А если… — Хенджин сделал паузу, словно проверяя момент. — А если снова поехать за город? На секунду стало очень тихо. — В те домики!— тут же оживился Феликс, глаза у него загорелись. — В те самые, — кивнул Хенджин. — Три дня. Без спешки. Без давления. Просто мы. Феликс даже не пытался скрыть восторг. — Да! — вырвалось у него. — Пожалуйста, давайте! — Я, вообще-то, был против выхода из комнаты… — протянул Минхо. — Но за город — это аргумент. — Там был камин, — задумчиво сказал Чанбин. — И тишина, — добавил Сынмин. — И можно будет снова готовить вместе! — радостно подхватил Чонин. Джисон вскочил на ноги, подняв руки вверх, как будто объявлял что-то судьбоносное: — РЕШЕНО! — торжественно заявил он. — Едем навстречу новым моментам! Комната наполнилась смехом, одобрительными возгласами и внезапным ощущением предвкушения. Не громкого, не праздничного — а тёплого, как огонь в камине. Феликс посмотрел на Хенджина. Тот поймал его взгляд и мягко сжал его руку. И в этот момент Феликс понял: праздники — это не даты и не гирлянды. Это когда рядом есть люди, с которыми не страшно идти дальше. Особенно в новый год. *** Два дня пролетели как один длинный выдох. Наступило 24 декабря. Канун Рождества. Экзамены были сданы — кое-как, на чистом упрямстве и кофеине, но сданы. Уставшие, с синяками под глазами и пустотой в голове, ребята выходили из кампуса уже с другим настроением: впереди не дедлайны, а дорога. Отдых. Свобода. Сеул в этот день был особенно живым. Улицы светились гирляндами, витрины переливались тёплым светом, люди спешили с пакетами в руках, кто-то нёс ёлки, кто-то — подарки, кто-то просто улыбался без причины. В воздухе чувствовалось ожидание — не шумное, а тихое, почти интимное. Город словно знал, что сегодня можно быть мягче. Орендованная машина выехала с парковки под смех и суету. — Я клянусь, если вы будете орать, я высажу вас в ближайшем сугробе, — предупредил Минхо, садясь за руль. — Ты же знаешь, мы не воспринимаем угрозы всерьёз. Особенно твои! — фыркнул Джисон и тут же включил музыку. И через минуту машина уже гудела от голосов. Кто-то пел в такт, кто-то мимо нот, Чонин отбивал ритм по сиденью, Чанбин подпевал слишком громко, а Минхо… смеялся. Громко. Искренне. Даже сам этого не замечая. Феликс сидел рядом с Хенджином. Их плечи соприкасались, и каждый раз, когда машина подпрыгивала на кочке, Хенджин будто случайно наклонялся ближе — чтобы прошептать что-то, чтобы коротко коснуться губами виска, чтобы украдкой поцеловать, когда никто не смотрит. А если кто-то смотрел — он просто тянул Феликса ближе, прикрывая от мира. Сеул постепенно остался позади. Огни сменились темнотой, шум — тишиной, а асфальт — дорогой, укрытой снегом. Когда показались знакомые домики, сердце у Феликса странно сжалось. Здесь всё было иначе. Снега было много — он лежал плотным слоем, искрился под фарами, висел на ветках, укрывал крыши домов. Воздух был холодный, чистый, пах сосной и зимой. Тишина — такая, что слышно собственное дыхание. — Мы правда снова здесь… — выдохнул Чонин. Вопрос, кто какой домик займёт, даже не обсуждался. — Как в начале осени, — сказал Сынмин. — Без споров, — кивнул Минхо. — Без изменений, — улыбнулся Хенджин. Пока они вытаскивали вещи из машины, накатывала тёплая, почти болезненная ностальгия. Кто-то вспомнил, как они тогда впервые купались — холодная вода, крики, смех. Кто-то — как жарили мясо, обжигали пальцы и ели слишком быстро. Волейбол, падения в траву, солнце, ранняя осень … Тогда всё только начиналось. Хенджин поймал Феликса за руку, отвёл чуть в сторону — будто просто помочь с сумкой — и быстро, почти жадно поцеловал. В губы. Потом ещё раз. И ещё. — Я здесь, — прошептал он. Феликс улыбнулся и прижался лбом к его плечу. Когда вещи были разнесены, ребята начали расходиться по домикам — разобрать сумки, переодеться, немного перевести дух. Перед ними был вечер. Праздник. И, как все знали, самая сложная часть — готовка. — Я не беру ответственность за кухню, — сразу заявил Джисон. — Поздно, — ответил Чанбин. — Ты уже взял. Феликс ушёл в их с Хенджином домик. Там было тепло. Тихо. Хенджин поставил сумки у стены, развернулся — и тут же снова притянул его к себе. — Ты опять, — тихо засмеялся Феликс. — А вдруг потом не успею, — серьёзно ответил Хенджин и поцеловал его, медленно, спокойно, будто закрепляя реальность. За окном падал снег. Впереди был вечер. И Рождество, которое обещало быть по-настоящему домашним. *** Ребята, наконец, пришли в себя после отдыха. Кухне в основном большом доме, где не было спален, наполнилась энергией предстоящего кулинарного марафона. Минхо уже стоял у плиты с крестиком на груди и тихо молился, чтобы никакой кастрюльный «апокалипсис» не произошёл. Джисон, напротив, прыгал вокруг с ложкой в руке, сияя как ребёнок в кондитерской. — Чанбин, перестань валяться на полу, — строго, но с улыбкой сказал Джисон, аккуратно поднимая его за руку. — Ты будешь моим «кухонным помощником», хочешь того или нет. Чанбин только притворно охнул и сделал вид, что падает обратно, но Джисон ловко удержал его на месте. Минхо тихо шептал молитвы за каждый взмах ножа, а остальные ребята уже энергично взбивали, резали и жарили. Процесс пошёл не без курьёзов. У Феликса случайно подогрел тост слишком сильно — он вспыхнул небольшим огнём, на что Джисон откликнулся войной из шуток: — Отлично, Феликс, теперь у нас хлеб с карамельной корочкой «альдente»! Минхо попытался спасти салат, но вместо этого пересолил заправку. Он сам смущённо съежился, а Чанбин с ехидством произнёс: — Я бы сказал, что это кулинарное чудо… если бы оно не убивало вкус. Все смеялись, перепрыгивая от одной катастрофы к другой, но к удивлению каждого через четыре часа мучений на кухне стояли настоящие праздничные блюда. Кухня была почти чистой — только пол и плита требовали внимания. Чанбин, явно недовольный своей судьбой «кухонного пленника», вздохнул и взял на себя это «тяжёлое бремя», пока остальные уже радостно тащили тарелки за обеденный стол. Тем временем Хенджин и Феликс незаметно сбежали от всего хаоса в свой домик. Уже в комнате Хенджин, не в силах сдержать порыв, налетел на Феликса с поцелуями. Он был настолько увлечён, что не заметил, как аккуратно завалил его на кровать, и его руки осторожно, но уверенно скользнули под футболку. Атмосфера накалилась, и казалось, что весь мир вокруг исчез. Но внезапно дверь распахнулась, и Джисон влетел, крикнув на весь дом: — А теперь надо наряжаться к празднику! Хенджин и Феликс отскочили друг от друга, смущённо переглядываясь, а Джисон, сияя, как всегда, объявил: — Всё, любовь оставим на потом! Время блистать в праздничных нарядах! Комната наполнилась смехом и суетой — каждый пытался спрятать своё смущение, но праздничное настроение уже было заражающе. *** Остальные ребята быстро перекочевали из кухни в гостиную и спальни, где начали подготовку к празднику. Джисон с Минхо устроили себе отдельный «модный показ», а Хенджин не мог оторвать глаз от Феликса. — Подожди… — Хенджин остановил Феликса у зеркала, склонив голову набок и улыбаясь, словно ребёнок, который увидел подарок под ёлкой. — Ты выглядишь… невероятно. Этот голубой цвет так подчёркивает глаза… и… вообще всё на тебе идеально! Феликс, слегка смущённый, попытался отшутиться, но Хенджин не отпускал: — Нет, серьёзно. Тебе идёт абсолютно всё! Даже если бы ты надел мешок, я бы сказал, что это гениально. Феликс рассмеялся, щёки покраснели, а Хенджин продолжал, не скрывая трепета: — Чёрт, я даже не знаю, как тебе удаётся быть таким сексуальным и одновременно милым. Это нечестно! Тем временем Джисон и Минхо устроили свой «мужской» фэшн-баттл. Минхо, в строгом костюме, поправлял галстук и выглядел максимально аккуратно, словно модель из журнала. Джисон же, с развевающейся на плече жилеткой и слегка растрёпанной причёской, бросал шутливые взгляды: — Минхо, ну посмотри на себя! Это реально шикарно. Я не знаю, как у меня получилось с тобой, но… — Джисон сделал паузу, глядя на него с искренним восхищением, — Ну как же мне повезло с парнем! Сам себе завидую! Минхо тихо рассмеялся и только кивнул, слегка краснея, но его глаза сияли от радости. В это время Чанбин, уже вымывший пол и протёрший плиту, вяло наблюдал за модным парадом остальных. Он пытался играть «строгого судью» и делал вид, что всё это его не впечатляет, но каждый раз, когда Джисон и Минхо обмениваются взглядами, или Хенджин снова застывает перед Феликсом, его губы невольно дрожат от скрытой улыбки. — Ну что, — сказал Джисон, хлопнув Минхо по плечу, — Похоже, мы готовы к празднику. Красота, стиль и немного хаоса — идеальная комбинация! Хенджин снова взглянул на Феликса и не смог удержаться: — Даже не знаю, как я переживу вечер… Ты выглядишь настолько прекрасно, что я прямо хочу держать тебя рядом всё время и никуда не пойти. — Э! — возмутился Джисон. — Я вам дам не пойду! Феликс лишь рассмеялся и покраснел, но глаза его сияли от счастья. Праздничная суета закончилась — и каждый чувствовал лёгкую дрожь волнения и радости. В этот вечер они точно знали: вместе, несмотря на шутки, подгорающий тост и четыре часа кулинарных приключений (страданий), им удалось создать что-то особенное. *** Поздний вечер наступил, и ребята наконец собрались в общем дома в гостиной. Всё сияло мягким светом гирлянд, на столе стояли закуски, а аромат еды ещё держался в воздухе, вызывая довольные улыбки. Они обменялись взглядами и решили, что самое время для подарков. — Ладно, ребята, — сказал Джисон, расставляя коробки на полу, — Давайте посмотрим, кто кого удивил! Минхо открыл свой подарок первым. Это были аккуратно упакованные кроссовки для бега. Он посмотрел на Джисона: — Для тебя, — сказал Джисон. — Чтобы ты стал ещё более крутым! Минхо улыбнулся и тихо рассмеялся, аккуратно трогая новую обувь. — Спасибо, белка! — А это тебе! — сказал Минхо и протянул Джисону огромный бумажный кулёк. — Опа! — радостно крикнул Хан и начал рвать бумажное нечто. — СЕРЬЕЗНО? ЦЕЛЫХ 13 КОМИКСОВ! СПАСИБО МИНХОО! — вопил Джисон. — Все для тебя! — усмехнулся Минхо. Чанбин же подарил Джисону набор мини-кухонных гаджетов и прикольную фартук с надписью «Главный повар-герой». Джисон моментально надел фартук и размахнулся ложкой, делая вид, что спасает кухню от очередной катастрофы. — Отлично! Теперь я официально могу готовить и пугать всех одновременно! — радостно воскликнул он. Феликс подарил Минхо небольшой браслет с символической гравировкой — знак дружбы и благодарности за то, что Минхо всегда поддерживает и защищает их всех. Минхо надел его сразу же и слегка сжал руку Феликса в благодарность. Но когда очередь дошла до Хенджина и Феликса, атмосфера слегка замерла. Хенджин протянул аккуратно упакованную коробочку с золотой лентой и сказал: — Для тебя. Я надеюсь, тебе понравится. Феликс открыл подарок, и внутри лежал тонкий серебряный кулон в виде звезды с маленьким сапфиром. Он поднял глаза на Хенджина, и тот с лёгкой улыбкой сказал: — Я выбрал её потому, что она напоминает мне о тебе… маленькой, сияющей, особенной. Я хочу, чтобы она всегда напоминала тебе, что я рядом, даже если мы далеко друг от друга. Феликс, краснея, мягко улыбнулся и надел кулон на шею. Он тихо прошептал: — Я никогда её не сниму… В это время Ликс, не удержавшись, вручил Хенджину небольшой, но тщательно оформленный альбом с фотографиями их совместных моментов, шутками и памятными заметками. Хенджин открывал страницы и тихо смеялся, пробираясь от одной шутки к другой, пока взгляд его не задержался на фотографиях, где они просто смотрят друг на друга с теплом. — Ликс… — прошептал Хенджин, слегка сжимая альбом, — Это… так трогательно. Ты сделал это специально для меня? — Для тебя, — ответил Ликс, улыбаясь с лёгкой щекоткой смущения, — Чтобы ты всегда мог вспомнить, как сильно я ценю тебя. Джисон, наблюдая за этой трогательной сценой, не удержался и похлопал Минхо по плечу: — Люблю тебя, Хо. — прошептал он и поцеловал своего парня в щёку. Минхо лишь покраснел и тихо улыбнулся, но глаза его светились счастьем. Хенджин снова взглянул на Феликса и прошептал: — Знаешь… я просто хочу, чтобы этот вечер длился вечно. Феликс лишь кивнул, пряча лицо в плечо Хенджина, и комната наполнилась тихим смехом и счастливыми вздохами. Ребята обменялись оставшимися подарками, смеялись над шуточными сюрпризами Чанбина и Джисона, и каждый момент этого вечера был наполнен теплом, заботой и дружбой. Праздник удался на славу: смех, лёгкая суета, сияющие глаза и подарки, выбранные с душой. *** Полночь наступила, и с первым ударом курантов Рождества в комнате зажглись мягкие огни гирлянд. Ребята собрали свои бокалы и подняли их в тост: — За нас, за дружбу и за то, чтобы каждый новый день был таким же ярким, как этот! — начал Минхо, тихо, но искренне. — За смех, за то, что мы всегда можем быть собой, — добавил Чанбин, подмигивая Джисону, который уже строил план следующей «кухонной катастрофы». — За любовь во всех её проявлениях, — сказал Хенджин, слегка краснея, глядя на Феликса. — За приключения, которые ещё впереди, — подхватил Феликс, улыбаясь и чуть прижимая руку к Хенджину. — А я предлагаю за музыку и танцы! — воскликнул Джисон, энергично ударив по столу ложкой. — Праздник без движения — это не праздник! И под весёлую музыку гости перешли к танцам. Минхо и Джисон устроили небольшой «дуэт», шутя и пытаясь повторить движения из клипов, а Чанбин, хоть и лениво, всё же пытался вовлечься, делая вид, что он «строгий судья». Хенджин не выпускал Феликса из поля зрения, то обнимая его в танце, то тихо шепча смешные комментарии, заставляя Феликса смеяться. Ночь Рождества была поистине волшебной, наполненной теплотой и искренностью. *** Уже во втором часу ночи, когда кто-то продолжал танцевать, а кто-то доедал курицу, Хенджин не выдержал. Он увёл Феликса в ванную — в момент, когда никто не видел. Когда они остались наедине, он налетел на него с поцелуями и подхватил на руки. Феликс сначала удивился такому порыву, но вскоре ответил на страстный поцелуй. Он был мокрым, эмоциональным, полным трепета и страсти. — Хен…— смазано прошептал Ликс, оторвавшись от манящих губ. — Что с тобой сегодня? Весь день меня зажимаешь. — Ты слишком…слишком, — шептал Хенджин. — Я слишком тебя люблю. Ты всегда твой красивый, миленький. Хочу тебя все время тискать и целовать. Хенджин снова накрыл губы Феликса. На этот раз чуть спокойнее. В ванной комнате было темно. Не прерывая поцелуя, буквально на ощупь Хенджин нашел стиральную машину и посадил туда Феликса, устроившись меду его стройных ног.  — Ребята за стеной, Хен! — выдохнул Феликс, опрокинув голову, открывая доступ к тонкой шее. Губы Хенджина незамедлительно перешли на открытый участок кожи.  — Пофиг на них, Ликси! Я так хочу тебя. Эти голубые шортики меня сводят с ума весь вечер. Нельзя быть таким, Ли. — шептал Хенджин. — Давай ещё немного подождем. Потерпи, пожалуйста! Я обещаю, мы продолжим в домике! — хныкал Феликс, чувствуя горячие губы уже где-то в районе ключиц. Нежно-голубая рубашка сползла с плеча, открывая ещё больше доступа. — Не могу ждать, Ликси! — томный шепот на ухо, вызвал табун мурашек. — Ты же будешь тихим, м? Феликс лишь простонал, но кивнул. Терпеть и он больше не мог. Пережитый стресс с похищением и сессией дал о себе знать. Хотелось окончательно забыть обо всём и заняться любовью с самым дорогим сердцу человеком.  Тем временем Хенджин не перестаёт целовать. Проворные руки стягивают мешающую голубую ткань, открывая вид на нежную грудь.  — Какой же ты, Ликси. Так и съел бы тебя. Он лижет языком вверх по шее и снова целует распухшие губы. Так нежно, но это заставляет все внутренности блондина скрутиться в тугой жгут, живот тянет от жгучего желания. Феликс прижимается своим лбом ко лбу Хена на несколько секунд, чтобы хоть немного собраться и не кончить от одних поцелуев.  — Растяни меня уже, прошу! — шепчет он. — Хочу тебя, Хенииии! Хвану повторять не нужно. Он стягивает голубые шортики с бельем, отбрасывая их куда-то в сторону, разворачивает обнаженного Феликса к себе спиной, толкает к стиральной машине. Феликс стонет, когда соски касаются холодной поверхности.  — Тише, Ликси! Мне безумно нравятся твои стоны. Но ты же не хочешь, чтоб нам помешали? — шепчет в покрасневшее ушко Хенджин. — Нет… — надрывно произносит Ликс и прикусывает губу, сдерживая стон. Хван одобрительно хмыкает.  — Хороший. Феликс прижимается щекой к поверхности стиралки и, выпятив ягодицы, разводит их пальцами. Настаёт очередь Хенджина тихо стонать. — Так сильно хочешь, Ликси? — Да! Хени, быстрее! Ты же сам этого хочешь не меньше. — Ты прав, малыш. — целует нежное плечико Хван, сплевывая на руку. И медленно вводит один палец. Смазки у них нет, приходится пользоваться чем есть. Феликс на это тихо ойкает. — Мне продолжать? — спрашивает Хенджин с беспокойством.  — Не останавливайся, — умоляюще просит Феликс. — Я скажу, если что-то не так. — Хорошо, мой ангел. — отвечает Хенджин и нежно целует за ушком и добавляет второй палец.  Хван, не торопясь, растягивает Феликса почти пятницать минут. Действует нежно и мягко, следит за эмоциями и поглаживает хрупкие плечи и поясницу. Феликс покорно принимает пальцы, и не торопит.  — Я так люблю тебя, Хенджин! — шепчет блондин и сразу зажимает себе рот рукой, сдерживая стон. — Я тебя тоже, Ликси! — целует лопатку. — Ты готов? Ничего не болит? Феликс лишь машет головой и выпячивает ягодицы ещё сильнее. Хван усмехнулся и начал стягивать с себя одежду. Когда с ненужными тряпками было покончено, Хенджин взял член в руку и направил в нуждающееся нутро. Он вошёл одним плавным движением. Феликс звонко простонал и тут же зажал рот двумя ладонями. Быть тихим с таким мужчиной, как Хенджин, казалось не выполнимой задачей. Хван отводит бедра слегка назад и снова входит, толкаясь до конца. — Тебе хорошо? — интересуется он, остановившись и давая Феликсу восстановить дыхание. — Да, Хени. Прошу, двигайся. Хенджин кивает. Гладя аппетитные бедра он вгоняет член полностью. На всю ванну раздается шлепок и они оба тихо стонут в унисон. Член распирает так правильно, проходится по самым чувствительным точкам. Феликс ощущается в руках и члене, как что-то нереальное и правильное. Хенджин так его любит, что готов разрыдаться. Он постепенно набирает быстрый темп и, обхватив узкую талию, вбивается в Феликса мощными толчками и постоянно шепчет о любви. Феликса размывает лужей.  — Ты нереальный, Хени! Я уже близко  — Я тоже, мой ангел! — Хенджин вбивается в податливое тело, одной рукой придерживая бедро Феликс, а другой все еще немного сжимая его талию. — Кончишь в меня, пожалуйста? — хнычет блондин. — Что? — не понимает Хван. — Не выходи из меня, слышишь? Будь со мной до конца, молю! Феликс под Хенджином смотрится великолепно. Раскиданные по плечам и спине белые, уже спутанные волосы, затуманенный взгляд и мягкие губы, которые он искусал, сдерживая сладкие стоны. Феликс выглядит невероятно нежным и одновременно порочным, и от этого у Хенджина сносит голову. — Как скажешь, мой порочный ангел. Феликс дрожит всем телом от переизбытка ощущений и прикрывает глаза. Тем временем горячая ладонь Хвана с талии сползает к паху и накрывает член блондина. Когда большой палец чуть надавливает на уретру, Феликса резко накрывает оргазм, и он кончает Хенджину в руку практически беззвучно. Голова кружится, ноги дрожат, мышцы сжимаются, заставляя Хвана сжать зубы.  — Потерпи ещё немного, Ликси! Тот скулит от каждого толчка и сжимается еще больше. Хенджин делает последний глубокий толчок и кончает глубоко внутрь. На несколько секунд в глазах темнеет, а все звуки пропадают. Внутри Ли так горячо и влажно, что Хенджину совсем не хочется выходить, но жалобный скулеж блондина быстро приводит его в себя. — Ты в порядке? — Угу. — единственное на что хватает сил Ликсу. Феликса всё ещё потряхивает после пережитого оргазма, Хенджин осторожно выйдя из него, помогает ему сесть, закинув руки себе на плечи.  — Я тебя люблю, — шепчет он тихо, и Хван не может сдержать счастливой улыбки. — Я тоже тебя люблю, мой ангел. Ты даже не представляешь как. — Кажется, представляю! — усмехается Феликс.  *** Уже в четвертом часу утра, когда они вернулись ко всем, все беззаботно спали. Минхо и Джисон в обнимку уснули на диване перед праздничным столом. Сынмин и Чонин уснули на полу. А Чанбин спал в кресле.  — Кажется всем все понравилось и все устали. — усмехнулся Хенджин.  — Ага! — хихикнул Ликс! — С Рождеством, любимый! — И тебя, Ликси!