И камень летит.

      Я держу тебя на расстоянии вытянутой руки — безоружный, держащийся лишь на последних остатках гордости — и прошу не приближаться. Мне так страшно и так разрушающе хочется упасть на землю, но нельзя давать кому-либо увидеть, что оно еще внутри, что оно не вылечилось ни временем, ни успокаивающим "я рядом" звучащим множеством голосов, оставшимся призрачными касаниями в волосах, на плечах, где-то в грудине. Ты ласково скользишь своим серым-карим-голубым взглядом в попытках отыскать то, чего не помню я сам. И мне так страшно, что оно исчезло безвозвратно. Я так счастлив, что во мне больше нет ничего, что можно было бы разглядеть. Ты ничего не говоришь, но сквозь рыдания срывается крик.       — Замолчи, замолчи, замолчи.       Одна рука вскинута вверх — не смей приближаться ни на шаг — пока вторая глушит всхлипы, неуместные и жалкие, как и их издающий. Мое имя ощущается проклятием, когда ты произносишь его так, словно я прощен, словно и не был ни в чем виноват. Мир разрушается снова, и снова, и снова, но ничего не меняется вокруг, лишь я криво содрогаюсь в твоих руках без возможности вдохнуть, без шанса на "станет лучше".       Я заслужил все это, а ты заслужил покоя.