И камень летит.

      Внутри что-то ломается с противным хрустом. Оно прорезает внутренности, распарывает все, что удерживало железную выдержку, замирая граненым стеклом под дергающимся в хрипе кадыком. Выгибающая боль ставит на колени, разбивая и так покрытую шрамами кожу в кровь. Это так напоминает жизнь после всей той пустоты, что длилась годами. Это так похоже на признание. Краски созвездий взрываются, чтобы сжечь изнутри сетчатку глаз, запрещая даже пытаться увидеть другие исходы событий. Нельзя избегать того, что является последствием только собственных поступков. Нужно отвечать, даже если ответ замер в беззвучном крике. В беззвучном крике молитвы божеству, что почему-то доступно видеть лишь тебе. Божеству, с которым позволено общаться лишь так — коленопреклоненно, распахнутым наизнанку до бешено заходящегося сердца, ослепленным красотой.       — Прости, пожалуйста, прости меня, — скулежом, надрывным плачем, шепотом повторяется вновь и вновь.       — Глупый щенок, — остается на разгоряченной коже таким любящим, обманчиво нежным прикосновением, заправляющим отросшую челку за ухо, — Не мне тебя прощать.