Ложная память

Агент: Стелла Аллин

Приезд пациентки.

— Стелла! Дверь моего кабинета едва не слетела с петель, ударившись ограничитель с такой силой, что могла посыпалась штукатурка. На пороге стояла Джуди Хоуп — «доктор наук», женщина, чья осанка обычно кричала о принадлежности к высшему обществу. Но сейчас мой намётанный взгляд считывал совершенно иную клиническую картину: выраженная тахикардия, тремор рук, поверхностное, рваное дыхание и блестящая от холодного пота кожа. Зрачки расширены. Чистая, первобытная паника. Она метнулась к кулеру, дрожащими пальцами смяла пластиковый стаканчик, налила воду и выпила залпом, расплескав половину на свою дорогую шёлковую блузку. Дело дрянь. Я поняла это раньше, чем она открыла рот. Молча вскочив с кресла, я одним движением сорвала с вешалки свежий халат. Всунула руки в рукава, не сводя глаз с миссис Хоуп. Видеть её в состоянии такого животного ужаса было аномалией. А я не люблю аномалии. Она с шумом втянула воздух, пытаясь протолкнуть слова через спазм в горле: — Леон Кеннеди… Этот… Принёс девку. Она в критическом. Он никого, кроме тебя, к ней не подпускает. Я не стала тратить время на уточнение симптомов. Если Кеннеди врывается в штаб с телом на руках, счёт идёт на минуты, а протоколы летят к чертям. Я знаю статистику выживаемости в таких «спасательных операциях» — она стремится к нулю. В коридоре возле реанимации уже гудел рой из зевак. Сквозь стеклянные створки я увидела Леона. Чуть поодаль, подобно гранитной скале, возвышался Крис. — Редфилд, зачисти коридор. Мне нужен воздух, — бросила я на ходу. Крис кивнул, и толпа начала мгновенно рассасываться. Влетев в палату, я сразу переключилась в рабочий режим. Эмоции — за дверь, остаётся только алгоритм. Натянув нитриловые перчатки, я подошла к каталке. Леон застыл в углу. Я краем глаза отметила его позу: руки скрещены на груди, челюсти сжаты так, что ходят желваки, дыхание ровное, но поверхностное. Гиперконтроль на фоне жесточайшего стресса. Он следил за каждым моим отработанным движением, как хищник. — Сколько она в таком состоянии? — отрывисто спросила я, доставая диагностический фонарик. Большим пальцем приподняла веко пациентки. Зрачки реагировали на свет вяло, содружественная реакция запаздывала на долю секунды. Тяжёлой черепно-мозговой нет, но угнетение центральной нервной системы налицо. — Возможно, больше двух часов. Нашли её у горевшего дома. Без сознания, — голос Леона звучал ровно, но я уловила металлический скрежет подавленной ярости. — Принеси таз с тёплой водой и жёсткое полотенце, нужно промыть раны, — скомандовала я, аккуратно пальпируя череп девушки. Волосы слиплись от засохшей грязи и крови, но переломов костей свода я не нащупала. Леон кивнул и бесшумно вышел. Я взяла ножницы и разрезала рукава её куртки. И вот тут картина стала по-настоящему жуткой. Бледная кожа предплечий была усеяна багровыми гематомами и следами от инъекций. Я приблизилась, присматриваясь к оттенкам. От свеже-синих кровоподтёков до желтовато-зелёных. Желчный пигмент уже распадается. Значит, её кололи на протяжении нескольких недель, методично превращая в подушку для игл. Места проколов воспалены, некоторые вены «сожжены» или пробиты насквозь — кололи в спешке, грубо. — Твари… — пробормотала я себе под нос, проводя пальцем в перчатке по краю самого большого синяка. — Видимо, она дралась до последнего. Фиксационных следов на запястьях нет, значит, держали силой, пока вводили препарат. — Что ты сказала? — Кеннеди возник рядом абсолютно бесшумно, словно соткался из теней. Он поставил таз на тумбочку, снял пиджак и методично засучил рукава своей рубашки, сам выжал полотенце и вложил его мне в руку. Его пальцы были ледяными, но не дрожали. — С ней что-то делали. Долго и систематически. Накачивали сложным коктейлем из препаратов, судя по распаду тканей вокруг некоторых уколов. Я коснулась влажной, грубой тканью её ледяного лба, смывая грязь. Обычный температурный раздражитель. Но реакция оказалась пугающей. Едва вода коснулась кожи, девушка резко, судорожно распахнула глаза. Взгляд был абсолютно пустым, не сфокусированным, зрачки мгновенно расширились от выброса адреналина. — Дженнифер. Двадцать три. Шестой год, — выдохнула она на одной ноте. Монотонно. Безжизненно. Это не было осмысленным ответом. Это был автоматизм. Рефлекс, вбитый в подкорку. Мозг выдал заученную установку в стрессовой ситуации, минуя сознательный контроль. Выдав эту фразу, она мгновенно обмякла, её глаза снова закатились. Мониторы тревожно запищали, фиксируя скачок пульса, но синусоида тут же выровнялась. Я замерла, сжимая полотенце, анализируя увиденное. Она понимала своё состояние? Осознавала, что её память вот-вот подвергнется амнезии? И поэтому, пока химия не уничтожила всё окончательно, она, как мантру, проговаривала эти слова, чтобы сохранить хотя бы фундамент себя? Что же она за человек такой, раз её разум способен на такую концентрацию даже в агонии? — Что скажешь? — ровным тоном спросил Кеннеди. — Манипуляции с сознанием, — я мрачно посмотрела на кардиомонитор, проверяя сатурацию. — Это была не просто фраза, это триггерная реакция. У неё будет огромная дыра в памяти. Ретроградная амнезия, возможно, диссоциативная фуга или замещение ложными воспоминаниями. Химия плюс психологическая ломка. Но знаешь, что самое страшное? — я повернулась к Леону, глядя ему прямо в глаза. — Похоже, она прекрасно знала, что с ней делают. Она намеренно вбила в себя эту установку. Словно якорь. Лицо Леона едва заметно дрогнуло. Я увидела, как в его глазах мелькнуло смятение, словно шестерёнки в его голове закрутились с бешеной скоростью, перебирая самые мрачные варианты. Было видно, как ему эмоционально и физически тяжело переварить эту мысль. — Подожди... — его голос дрогнул, потеряв привычную сталь. — Ты хочешь сказать, что она была готова к этому? Что это... не первый раз, когда ей стирают память? — Предположение. Точнее скажу, когда лаборатория разложит её кровь на компоненты. Я отдала ему полотенце. Он молча прополоскал его, вода в тазу окрасилась в бурый цвет. — Попрошу Ханниган пробить её по базе, — сказал он, глядя на воду. — Просто по имени и возрасту? Думаешь, найдёт? В стране тысячи Дженнифер. Леон повернул голову и загадочно, как-то криво ухмыльнулся: — Ингрид найдёт всё. — Ей нужен покой. Я поставлю капельницу с физраствором и мощным детоксом, чтобы вымыть остатки дряни из почек. Леон направился к выходу, но у двери притормозил. — Зря вы принесли её именно сюда, мистер Кеннеди. В штабе слишком много лишних глаз, — не удержалась я от профессионального замечания. — Знаю, — он даже не обернулся. — Но я не доверяю миссис Хоуп. Какой бы статусной она ни казалась. Джуди не учёный. Она просто полезная пешка босса, которую держат здесь за красивые глаза и закрытый рот. Я ошарашенно уставилась на его спину. Леон здесь без году неделя. Как он успел проанализировать иерархию штаба и раскопать то, о чём старожилы даже шептаться боятся? — Секреты в этом здании смердят сильнее, чем формалин в морге, Аллин, — он пожал плечами, словно прочитав мои мысли. — Я принесу капельницу из твоего кабинета. А ты пока запри дверь. Никого не впускай, кроме Криса и Джилл. Ночь прошла относительно стабильно. Под утро Кеннеди неохотно сдал пост Джилл Валентайн, приказав мне пойти поспать. Но едва я коснулась подушки в ординаторской, как вломилась миссис Хоуп со своей свитой, завалив меня срочной бумажной волокитой. Мой внутренний параноик зафиксировал это: слишком удобное совпадение. Меня намеренно убирали от пациентки. Вымотанная бесконечной бумажной бюрократией и параноидальными проверками протоколов, я сменила Джилл. Сев в глубокое кресло у кровати Дженнифер, я прикрыла глаза «буквально на секунду» и сама не заметила, как провалилась в тяжёлую, вязкую темноту. Организм просто взял своё, отключив меня, как перегоревшую лампочку. Проснулась я от резкого, но парадоксально осторожного прикосновения к плечу. Распахнув глаза, я резко вдохнула, готовясь защищаться, но увидела перед собой Леона. Он стоял так близко, что я чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом кофе и застарелой усталости. В его глазах застыл странный, растерянный, почти беззащитный взгляд — я впервые видела этого непробиваемого человека настолько сбитым с толку и эмоционально обнажённым. Видимо, он совершенно не ожидал застать доктора спящей на «посту». А я, честно говоря, до чёртиков испугалась этого внезапного контакта. Мы только начали обмениваться парой неловких, скомканных фраз, как воздух в палате внезапно стал густым. Произошло что-то неуловимое, но страшное. Сначала это был едва заметный сбой в ритме. Мерный писк пульсометра, который я за этот день выучила как колыбельную, стал учащаться. Раз, два... неестественная пауза... три-четыре-пять. Я резко перевела взгляд на монитор: цифры ЧСС поползли вверх с пугающей скоростью, окрашивая экран в тревожный, ядовито-жёлтый цвет. В следующую секунду прибор выдал короткую серию предупреждающих сигналов, и только потом, когда сердцебиение зашкалило за критические 160 ударов в минуту, мониторы окончательно взорвались истеричным красным воем. Дженнифер на кровати внезапно выгнулась в неестественную, пугающую дугу. Её тело охватила жесточайшая судорога, мышцы одеревенели, натянувшись, как стальные тросы. Это не было похоже на обычный эпилептический припадок или судорогу от лихорадки. Это была химическая агония. Мой мозг, несмотря на остатки липкого сна, переключился в боевой режим за долю секунды. — Держи её! — рявкнула я Леону, сбрасывая с себя оцепенение. Пока Кеннеди, мгновенно сгруппировавшись, пытался удержать её бьющееся тело, стараясь не сломать ей хрупкие кости, мой взгляд профессионального реаниматолога зацепился за пластиковый пакет с раствором. Жидкость внутри была мутной. А на резиновом порте ввода отчётливо, как пулевое отверстие, виднелся след от прокола иглой, которого там быть категорически не должно. Я выхватила со столика спиртовую салфетку, одним агрессивным движением перекрыла основной клапан капельницы и резким рывком, уже не заботясь о синяках и гематомах, выдернула толстую иглу системы из вздувшейся вены Дженнифер. Ещё около минуты, показавшейся нам обоим бесконечным, растянутым адом, девушку сотрясала мелкая, жуткая дрожь. А потом она резко обмякла. Писк приборов захлебнулся и медленно, нехотя выровнялся, возвращаясь к мерному ритму жизни. Она снова погрузилась в забытье, но на этот раз глубокое, тяжёлое и искусственное. Я стояла над ней, тяжело дыша, опираясь трясущимися руками о край металлической кровати. В кулаке я до хруста сжимала окровавленный пластырь и пластиковый порт капельницы. — Объясни. Быстро. Что это за чертовщина была? — Леон стоял напротив, тяжело дыша. Он вытирал пот со лба, но его взгляд уже менялся. Растерянность исчезла. На её место пришел первобытный, холодный гнев. Я несколько раз глубоко, судорожно вздохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе. — Классический холинолитический приступ... судя по этим мышечным спазмам и мгновенному гипертонусу, — я подняла на него глаза. — Леон, кто-то ввёл ей препарат, вызывающий резкий нейрохимический шторм. Скорее всего, это был какой-то мощный синтетический антидепрессант или нейролептик старого поколения в чудовищной, ударной дозе. Я в упор посмотрела на систему капельницы, болтающуюся на штативе. — В её нынешнем состоянии это всё равно что поднести зажжённую спичку к открытой бочке с порохом. Мозг просто «закоротило» от избытка сигналов. Ещё пара минут — и сердце бы разорвалось. Я подняла пластиковый пакет так, чтобы Леон увидел микроскопический, едва заметный след от свежего прокола. — Кто-то вошёл сюда, пока я отключилась буквально на пять минут... — мой голос дрогнул от обжигающей, токсичной злости на саму себя. — Ввели эту дрянь прямо в систему через порт. Я сжала челюсти, глядя в его потемневшие глаза. — Я заберу остатки раствора и систему на анализ в свою личную центрифугу. Не доверяю общей лаборатории. Прости, Леон... Я подвела тебя. Я не должна была засыпать. Леон смотрел на искаженное бледностью лицо Дженнифер. Его плечи напряглись, а растерянность окончательно сменилась той самой смертельной, ледяной решимостью, о которой ходили легенды. Он всё понял. Враг не просто где-то снаружи строит козни. Враг прямо здесь. Ходит по этим стерильным коридорам в белом халате и улыбается в лицо. Я повернулась к столу, упаковывая улики в герметичный пакет. Мой разум уже складывал пазл. Сопоставляя этот свежий прокол и утренний визит с бумагами... Я была почти на сто процентов уверена, чьих наманикюренных рук это дело. Джуди Хоуп. И теперь это была война на уничтожение.

Четвёртый день.

Кома продолжается. Жизненные показатели стабильны, но мозговая активность пугающе минимальна. Я склонилась над Дженнифер, методично затягивая резиновый жгут на её бледном, испещренном синяками предплечье. Пальцы привычно нащупали тонкую вену. Вспышка боли от иглы, и густая, почти чёрная венозная кровь медленно заполнила стеклянную пробирку. Моя рутина. — Она лежит уже четвёртый день, Аллин. Никакой динамики. — Глухо произнёс Леон. Он безостановочно мерил шагами палату, скрестив руки на груди. Дженнифер стала пугающе бледной — этот восковой, почти неживой оттенок кожи совершенно не вязался с её молодыми чертами. — Организм истощён до предела. Ей нужно время, — ответила я, вытаскивая иглу и прижимая к месту прокола спиртовую салфетку. — Кстати, Хоуп так и не появлялась? — Уже какой день ни слуху ни духу, — Леон остановился у окна. — Дома нет, Смит не в курсе. Зато слухи про меня и Дженнифер растут в геометрической прогрессии. Кто-то очень грамотно сливает сплетни. — Значит, крыса всё ещё в штабе. — И она не одна, — мрачно отрезал Кеннеди. Я только успела отвернуться к столику, чтобы убрать пробирку в штатив, как тишину палаты разрезал звук. Тихий. Сдавленный. Болезненный всхлип. Я замерла, так и не выпустив стекло из рук. Дженнифер заметалась по подушке. Её пересохшие губы задрожали, и из горла вырвался надломленный, хриплый шёпот: — Спасите... Леон мгновенно оказался у её изголовья. Но не успел он даже наклониться, как начался абсолютный кошмар. Её глаза оставались плотно закрытыми, но тело внезапно выгнулось на кровати, словно тело рванули за обнажённые нервы. — Пожалуйста... — это был уже не шёпот. Это был отчаянный скулёж загнанного в угол человека. — Только не это! Не делайте этого! ПОЖАЛУЙСТА! Она закричала. В этом крике было столько первобытного, животного ужаса, что у меня внутри всё оборвалось. Дженнифер начала биться в жесточайшей истерике, неистово срывая с груди липкие электроды датчиков. Мониторы сошли с ума, заливаясь пронзительным воем тревоги. Дверь с грохотом распахнулась. В палату влетела Джилл Валентайн. В её глазах плескалась паника. — Я слышала крики! Что случилось?! — Держите её! Она вырвет катетер! — рявкнула я, сбрасывая оцепенение и бросаясь к шкафчику за мощным седативным. Мы втроём навалились на кровать. Джилл перехватила её бьющиеся ноги, Леон жёстко, но стараясь не причинить вреда, зафиксировал плечи пациентки, прижимая её к матрасу. Дженнифер вырывалась с силой, невозможной для её истощённого тела. Я еле успела поймать момент, чтобы вогнать иглу в её бедро и нажать на поршень. Секунда. Две. Три. Мышцы под нашими руками обмякли. Крик захлебнулся, перейдя в судорожный вздох, и Дженнифер снова провалилась в тяжёлое, искусственное забытье. Мы отступили от кровати. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь нашим сбитым дыханием и мерным писком выравнивающегося пульсометра. Я медленно опустила пустой шприц в лоток для медотходов. Руки всё ещё слегка подрагивали, но голос я держала ровным. Леон смотрел на меня, ожидая ответов. В его взгляде читался немой вопрос: «Как человек в глубокой коме может так кричать?» — Вы ждёте, что я скажу «это просто рефлекс»? — я посмотрела на них обоих, переводя дыхание. — Не скажу. То, что мы сейчас видели — это не обычная судорога. Джилл вытерла пот со лба, всё ещё не сводя глаз с затихшей Дженнифер. — Стелла, она ведь без сознания. Мозг практически спит. Как она могла… так чётко просить о помощи? Я подошла к монитору и указала на рваный график активности коры. — Послушайте меня внимательно. Кома — это не выключатель, который перевели в положение «выкл». В её случае это, скорее, запертая дверь, в которую кто-то ломится с той стороны. Я сделала паузу, подбирая слова, чтобы это не звучало как лекция из учебника, но отражало всю тяжесть ситуации. — У Дженнифер то, что мы называем «синдромом прорыва подкорки». Те препараты, которыми её накачивали, выжгли высшие когнитивные функции, но они не смогли тронуть миндалевидное тело и гиппокамп — те части мозга, где живут наши самые примитивные страхи и инстинкты выживания. Я подошла к кровати и аккуратно поправила одеяло на девушке. — Сейчас её сознание подавлено химией и травмой, она нас не видит и не слышит. Но её мозг зациклен на последних минутах перед тем, как она отключилась. Представьте себе заевшую пластинку, которая крутит один и тот же момент боли. Когда уровень адреналина в её крови достигает критической отметки — а это происходит, когда во сне она снова проживает пытки — её нервная система совершает «выброс». Это автономный шторм. Мозг даёт команду мышцам и голосовым связкам в обход сознания. Леон нахмурился, его взгляд стал ещё тяжелее. — То есть она... — он запнулся на мгновение, — она чувствует эту боль прямо сейчас? Снова и снова? Я тяжело вздохнула, глядя ему прямо в глаза. — Физически — нет. Но психологически... Леон, для её мозга нет разницы между реальностью и этим кошмаром. Она заперта в бесконечном цикле того момента, когда ей было страшнее всего. Она не «просто бредит». Она борется за свою жизнь каждую секунду, пока находится в этой коме. Её крик — это не просьба, обращённая к нам. Это эхо того ужаса, который она не может переварить. Я увидела, как Джилл вздрогнула. Мои слова попали в цель. — Мы ввели седативное, чтобы принудительно «заглушить» эти сигналы. Но это временная мера. Пока мы не очистим её кровь от тех нейролептиков, которые ей вкалывали, она будет возвращаться в тот подвал снова и снова. Леон молча подошёл к кровати и на мгновение положил свою широкую ладонь поверх её маленькой, исхудавшей кисти. Это было секундное движение, но в нём было столько подавленной ярости и решимости, что мне стало ясно: он не успокоится, пока те, кто это сделал, не сгорят в том же аду. — Значит, мы вытащим её оттуда, — отрывисто произнёс он. — Чего бы это ни стоило. — Бедная девочка… — едва слышно прошептала я, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Когда я подняла взгляд на агентов, то увидела на их лицах абсолютно одинаковое, болезненное понимание. В их глазах отражалась тьма. Они оба знали, что такое ад — каждый из них прошёл через свой собственный. И сейчас, стоя над этой кроватью, они оба волновались за эту сломанную незнакомку так, словно она была их боевым товарищем. Их сестрой по оружию. Леон сделал глубокий вдох. Когда он повернулся к Джилл, его голос снова стал тем самым железобетонным якорем — низким, спокойным и непоколебимым. В его стиле. — Джилл. Выдохни, — он мягко коснулся её плеча. — Мы стабилизировали её. Всё под контролем. Иди в блок, тебе нужно поспать. Я останусь здесь. Джилл сглотнула, бросила последний, полный сочувствия взгляд на пациентку, коротко кивнула Леону и молча вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Мы остались вдвоём. Леон тяжело опёрся руками о спинку стула и опустил голову. — Что по анализам, Аллин? — спросил он, не поднимая глаз. — Мне нужно знать, что конкретно с ней делали. Я с присвистом выдохнула и привалилась спиной к холодной стене. — Ищу. Но никто в лабораториях штаба не хочет за это браться. Люди боятся. У миссис Хоуп везде связи, и все боятся потерять свои места. Если я не найду независимых спецов на стороне... я запрусь здесь, и сама разложу её кровь на молекулы. Чего бы мне это ни стоило. — Проклятье... — Леон резко поднял голову. — Её самой здесь нет, а её дерьмовые проблемы остаются! Как ты вообще выживала с ней всё это время, Аллин? Я лишь горько усмехнулась, скрестив руки на груди. — Смирилась. А что мне оставалось? Помощи ждать было не от кого. Приходилось тянуть всё на себе. Я привыкла к этому. Знаешь, это ещё с университета тянется — я делаю всю чёрную работу, а премии собирают другие. Леон выпрямился. Он посмотрел на меня так внимательно, словно видел впервые. Его взгляд, обычно скрытный, сейчас сканировал меня насквозь. — Как думаешь... ты бы справилась с задачами миссис Хоуп? Со всем медицинским отсеком? Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит. — Леон, я уже вожусь с её обязанностями чуть ли не с первого дня своей работы здесь. — И заслуги она все забирала себе? — Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами словно наэлектризовалось. — Аллин, не молчи. Мне нужен прямой ответ! Скрывать это дальше не было смысла. — Наверное, да, — мой голос дрогнул, но я выдержала его взгляд. — Меня даже на итоговые собрания руководства никогда не приглашали. Я для них просто тень. Леон кивнул. Его решение было принято за долю секунды. — Тогда я договорюсь с кем надо. Справишься с новой должностью, доктор Аллин? Я впала в тотальный ступор. Воздух застрял в лёгких. Глава отсека? Я? Вместо этой старой гарпии? Я смотрела на агента Кеннеди. Он не шутил, а был суров, но абсолютно справедлив. Леон увидел во мне то, что другие в упор отказывались замечать десятилетиями. Он увидел уникального специалиста. Мои плечи сами собой расправились. — Если Леон Кеннеди даёт такой шанс... — Я позволила себе слабую, но уверенную улыбку. — От него не отказываются. Я буду тебе признательна, Леон. И я вычищу этот блок. — Вот и договорились.

Шестой день.

Моё назначение вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Змеиное гнездо зашипело, но сделать ничего не могло — за мной стоял приказ сверху, продавленный лично Кеннеди. Буквально на следующий день после моего «повышения» ко мне прибилась новенькая помощница. Шустрая девчонка, которая шепнула мне адрес одной независимой конторы на окраине города, где «не задают лишних вопросов и делают абсолютно чистые анализы». Я решила попытать счастья. Схватив термоконтейнер с образцами Дженнифер, поехала по адресу. Это была не просто встреча — это была детонация. В тот момент, когда я переступила порог этого полуподвального царства стерильности, я кожей почувствовала: здесь всё иначе. Дверь жалобно скрипнула, и колокольчик над головой издал короткий, дребезжащий звук. Внутри пахло озоном, свежемолотым дорогим кофе и едкой кислинкой реактивов — смесь, которая для любого настоящего учёного является домом. За стеклянной перегородкой, в ореоле холодного света люминесцентных ламп, склонившись над окулярами электронного микроскопа, замер парень. Он не обернулся сразу. Сначала он что-то быстро записал в журнале, и только потом поднял голову, и я сразу поймала на себе его цепкий, сканирующий взгляд. Молодой. Смуглая, загорелая кожа — редкость для тех, кто живёт в лабораториях, — резко очерченные, высокие скулы, о которые, казалось, можно порезаться, и пухлые губы, сейчас сжатые в сосредоточенную линию. У него были невероятно глубокие, живые карие глаза. Глаза человека, который мыслит в разы быстрее, чем говорит. — Стелла Аллин, — представилась я, ставя термоконтейнер на холодный металлический стол. — Стив Бани, — ровным, чуть хрипловатым, вибрирующим голосом отозвался он, выходя из-за перегородки. Окинул взглядом меня, затем контейнер. — С чем пожаловали, доктор Аллин? Я не кусаюсь, если только вы не принесли мне образцы бешенства. — Мне нужен полный токсикологический профиль. Глубокий, нестандартный. И абсолютная конфиденциальность, — я сделала паузу, чувствуя, как от усталости сдают нервы, но решила быть откровенной. — Послушай, Стив. У меня в штабе сейчас нет ни одного надёжного плеча. Никому нельзя доверять. А я боюсь упустить какую-то мелкую, но фатальную деталь. Здесь кровь человека, которого буквально «стирали» изнутри. Мне нужна твоя помощь. Стив не стал задавать лишних вопросов о том, кто за мной гонится. Он просто молча взял пробирку, поднёс её к свету и слегка качнул. — Цвет плазмы изменён. Гемолиз... — констатировал он, и его голос стал жёстче. — Сильное разрушение эритроцитов. Пациента чем-то долго и методично травили? В каком он вообще состоянии? — В ужасном, — меня передёрнуло, когда перед глазами всплыла картина из медотсека. — Это девушка. Глубокая кома. Мертвенно-бледная кожа, на венах живого места нет от бесконечных инъекций. У неё серьёзные проблемы с мозгом — судя по всему, тотальная блокировка или стирание памяти. Это первый пациент в моей практике, от которого я в таком шоке. С таким запредельным спектром препаратов в крови... Я вообще не понимаю, как она до сих пор жива. Это просто медицинское чудо. В карих глазах Стива мелькнул острый, почти хищный профессиональный интерес. Исчезла лёгкая настороженность, уступив место исследователю. — Заинтриговала, — он усмехнулся, не отрывая взгляда от пробирки. — С таким коктейлем внутри... Мне бы даже хотелось взглянуть на эту пациентку вживую. Но для начала, — Стив кивнул на вешалку в углу лаборатории, — надевай чистый халат, Стелла. Давай узнаем, что за дрянь вливали в твою подопечную. Я быстро накинула белый халат, подходя к его рабочему столу, чувствуя, как внутри нарастает странное любопытство. — Там точно синтетика. Новейшие ингибиторы, прицельно бьющие по памяти и ЦНС, — начала я, глядя, как он готовит центрифугу. — ...в связке с тяжёлыми психотропами, чтобы подавить малейшее сопротивление и отключить волю, — закончил Стив мою мысль, даже не моргнув. — Это не просто химия, это инструмент для взлома личности. Я остановилась, глядя на широкую спину Стива. Он понял всё с полуслова. За годы работы я привыкла объяснять всё по три раза, а этот парень читал мои мысли раньше, чем успевала их озвучить. — Слушай, Стив... — я шагнула ближе, оказываясь в его личном пространстве, и указала на монитор. — Здесь есть цепочка, которую я не до конца понимаю. Видишь этот разрыв? Если там есть блокаторы, как они избежали каскадного отказа органов? — Ничего, Стелла, — тихо сказал он, и от его уверенности по моей коже побежали мурашки. — Вместе узнаем. Разберём эту дрянь на атомы. Ты даёшь мне клиническую картину, я даю тебе молекулярный анализ. Просто доверься мне. И начался настоящий интеллектуальный пожар. Следующие два часа превратились в безумный, отточенный танец двух гениев. Мы не разговаривали — мы перебрасывались терминами, как раскалёнными углями. Воздух в лаборатории буквально трещал от напряжения. Я только тянулась за автоматической пипеткой — его рука уже вкладывала её мне в ладонь. Он начинал фразу про каскад ферментов — я в ту же секунду называла точную концентрацию. Мы двигались синхронно, безошибочно. — Есть! — вдруг воскликнул он. — Смотри сюда! На экране кривая рассыпалась на сегменты. Я узнала специфическую кодировку. — Маркер Хоуп... — прошептала я. — Мы нашли её. У меня есть документы и доказательство, что это она… Я торжествовала, но Стив нахмурился. Он лихорадочно вводил команды в консоль. — Нет, Стелла. Это слишком просто. Это лишь верхушка айсберга, белый шум. Чёрт… — В смысле? Стив резко развернулся ко мне. В его глазах был настоящий шок. — Посмотри на другие пробы. В крови, в ликворе... Этого нет. Блокировка памяти происходит на ином уровне. В её мозгу словно установлена невидимая заслонка, которая подменяет реальность. Это высокотехнологичное замещение. — То есть она обречена? — по спине пробежал холод. Стив смотрел на контрольные показатели, которые менялись прямо на глазах. На его лице проступила безумная улыбка, но меня она не пугала, скорей наоборот, интриговала. Что он сейчас скажет? — Стелла... Концентрация токсина падает. Её кровь сама очищает себя. — Что?! Но как? — Это чудо. Не иначе, — выдохнул Стив, и его голос дрогнул от восторга. — Я никогда не видел ничего подобного в живом организме. Это не просто регенерация, это какая-то... агрессивная биологическая адаптация. Её тело распознаёт синтетику как врага и буквально перемалывает её на молекулы. Просто поверь мне. Эта девчонка — нечто запредельное. И единственное, что я тебе сейчас скажу: надежда на то, что она восстановится и проснётся — есть. И она огромная. Её организм сражается с такой яростью, что никакие блоки какой-то там Хоуп не устоят. Но... — он на секунду замолчал, всматриваясь в меня так, словно искал подтверждение своим мыслям. — Работать нам с тобой над этой загадкой ещё долго. Я уже знаком с её кровью интимнее, чем кто-либо другой, изучил до последнего эритроцита, а вот... Он замялся, и я, не дав ему договорить, спокойно и чётко произнесла: — Дженнифер. — Дженнифер... — повторил он, словно пробуя имя на вкус, и на его пухлых губах заиграла та самая дерзкая усмешка. — Красивое имя. Уверен, она и сама такая же редкая красавица, как и её неповторимая кровь. С таким внутренним миром по-другому просто не бывает. Я смотрела в его живые карие глаза и впервые за бесконечно долгое время чувствовала — я больше не одна в этом аду. Я нашла не просто помощника. Я нашла неогранённый алмаз. Гения, который гнил в этом подвале, пока мир проходил мимо. И теперь, когда мы в одной упряжке, я знала точно: мы заставим этот мир содрогнуться. — Сколько ты здесь зарабатываешь, Стив? — спросила я, и мой голос прозвучал как приговор его прошлому. Он удивленно вскинул бровь. — Достаточно, чтобы оплачивать счета и этот чертовски дорогой кофе. — Собирай вещи, Бани. Сегодня ты переходишь ко мне в штаб. Мне нужен заместитель, у которого мозги работают быстрее, чем компьютер, а не как у тех амёб, которыми я сейчас руковожу. Он усмехнулся — дерзко, открыто, обнажив идеально белые зубы. В его глазах плясали искры. — Командовать будешь? — Будем вместе. В тот же вечер Стив переступил порог медицинского блока "USSTRATCOM". Это было похоже на вторжение. Мы влетели в отдел, как два разрушительных торнадо. Стив не тратил время на вежливость. За первые пять минут он, просто проходя мимо стоек, вычислил двух лаборанток, которые саботировали работу по указке Хоуп. — Эти две — балласт. Они путают реагенты специально, — бросил он мне через плечо. — Уволены! Вон из блока, прямо сейчас! — Мой голос гремел на весь этаж. Мы чистили эти авгиевы конюшни с яростным наслаждением. Мы стали двумя шестерёнками идеального, смертоносного швейцарского механизма. Мы понимали друг друга с одного взгляда: если я хмурилась, глядя в отчёт, Стив уже нёс мне перепроверенные данные. Если он замирал над кардиограммой, я уже готовила дефибриллятор. Я стояла посреди зачищенного, теперь уже нашего отдела, смотрела на Стива, уверенно раздающего указания, и находилась в абсолютном, тотальном шоке от того, насколько вовремя этот парень появился в моей жизни. Мы не просто собирались лечить Дженнифер. Мы собирались перекроить этот медицинский отдел.

Двенадцатый день.

Пришлось подключить ИВЛ на десятые сутки. Её лёгкие просто отказывались справляться сами. И с того самого дня Леон начал таять на глазах. Он сидел сутками, превратившись в безмолвную, мрачную тень. Казалось, он прятался от всего внешнего мира в этой пищащей приборами палате. Мы со Стивом сходили с ума. Два чёртовых гения, способных разобрать по молекулам любой нейротоксин, стояли возле окна и понимали свою абсолютную, тотальную беспомощность. Мы ломались об Леона. Его реакция не поддавалась никакому логическому, медицинскому анализу. — Я не понимаю, — прошептала я однажды, глядя, как Леон, забыв о сне и еде, часами смотрит на её бледное лицо. — Он едва знает её. Это не его напарница, не его родственница. Стив, почему он убивается так, словно она — центр его вселенной? Стив стоял рядом, скрестив руки на груди, и его карие глаза были непривычно тёмными, серьёзными. — Потому что он видит в ней то, что мы не можем просканировать, Стелла. Мы лечим клетки. А он... он пытается удержать её душу. И сегодня вечером это произошло. Дженнифер снова заговорила. Джилл, которая вчера буквально силой, чуть ли не под дулом пистолета, заставила Леона пойти поесть, резко вскинула руку, приказывая мне замереть. — Чьи... чьи это мысли? — тихо, с болезненным надрывом прошептала Дженнифер в пустоту. Её веки нервно дрожали, лицо исказилось от внутреннего ужаса. Она явно блуждала в лабиринте чужих, навязанных воспоминаний. — Твои. Раздался хриплый, севший голос. Леон стоял в дверях палаты. Он выглядел ужасно: тени залегли под глазами так глубоко, что казались синяками, щетина, измятая одежда. Но его взгляд... Он был острее бритвы. Кеннеди медленно подошёл, взял стул и сел у кровати. Джилл инстинктивно дёрнулась, чтобы вмешаться, проверить пульс, но Леон остановил её одним коротким, властным жестом поднятой ладони. «Не смей». — Кто ты? — Дженнифер нахмурилась, так и не открывая глаз. Дыхательный аппарат ритмично шипел, но её собственное дыхание сбивалось, переходя в панику. То, что произошло дальше, сломало все мои представления о лучшем правительственном агенте. Леон осторожно, почти невесомо накрыл её истерзанную капельницами руку своей широкой ладонью. Это не было касание врача. Это было прикосновение человека, который сам тысячу раз умирал в темноте и точно знает, как вывести оттуда другого. Он наклонился к самому её лицу. Я не слышала слов. Он шептал так тихо, что звук растворялся в шуме приборов. Но я видела результат. Мониторы, которые секунду назад истерично мигали красным, фиксируя скачок кортизола, вдруг начали выравниваться. Мышцы на лице Дженнифер расслабились. Она шумно, судорожно выдохнула, словно ей наконец-то разрешили дышать, и её пальцы слабо, едва заметно сжались в ответ на ладони Леона. Он знал. Он каким-то нечеловеческим, интуитивным чутьём знал, что именно ей нужно услышать. Мы знаем его поверхностно: оперативник, машина для убийства монстров. Но его душа... «Ох, бабушка, — мысленно взмолилась я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, — мне так нужен твой совет. Чему меня учили в университете, если я ничего не понимаю в людях?» Леон медленно выпрямился, не выпуская её руки, и повернулся к нам. В его глазах стояла такая глухая, первобытная тоска, что мне стало физически больно. — Оставьте нас. Пожалуйста. Мы вышли в коридор, как побитые собаки. Я отправила потрясённую Джилл отдыхать, по пути наорала на двух медсестёр-сплетниц, пригрозив им немедленным увольнением с волчьим билетом, если они хоть раз ещё откроют рот про палату Дженнифер, и вернулась в свой кабинет. Стив уже был там. Он молча подошёл ко мне со спины и тяжело, уверенно положил руки мне на плечи, слегка сжав их. — Стелла, мы им сейчас не поможем, — его голос был тихим, лишённым обычной дерзости. — Мы сделали всё, что могла наука. Дальше начинается территория, где биология пасует. Природные чувства, инстинкты, связь... называй как хочешь. Это за гранью медицины. Будем просто смотреть. Может, его присутствие — это и есть тот самый антидот, который мы не смогли синтезировать. Я устало потёрла лицо руками, чувствуя, как сдаюсь перед этим фактом. — Я тебя поняла, Бани. Думаю, ты прав. Ночью Леон зашёл ко мне. Мы со Стивом как раз зарылись в горы макулатуры и зашифрованных отчётов Хоуп, пытаясь найти схему поставок препаратов. Леон остановился у стола. Он молча бросил поверх разложенных графиков тонкую серую папку. — Я подготовил легенду, — его голос звучал сухо, почти механически. — Наброски ответов на случай, если... когда она очнётся. Не говори ей, что я дежурил здесь сутками. Скажи, что всё было спокойно. Я просто принёс её, сдал вам на руки и ушёл по делам. Я уставилась на него, не веря своим ушам. — Леон, ты с ума сошёл? Почему ты хочешь ей солгать? — Потому что ей не нужно чувство вины и долга перед незнакомым мужиком, Аллин, — жёстко отрезал он. — Ей нужно восстанавливаться, а не думать о том, кто и сколько из-за неё не спал. И ещё... — он опёрся костяшками пальцев о стол, нависая над нами. Лицо его окаменело. — Ингрид нашла одну из крыс, и, если честно, уже довольно давно. Я подскочила так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Стив напрягся, как хищник перед прыжком. — Кто?! — Энни Вулф, — выплюнул Леон это имя, как яд. — Господи... — я прижала ладонь ко рту. — За что она так с вами? Леон лишь криво, страшно усмехнулся. В этой ухмылке не было ничего человеческого. — У всех своя цена, док. Я с ней разберусь. Он развернулся и тяжелой походкой направился к двери. В каждом его движении сквозила чудовищная усталость. — Леон, подожди, — окликнула я, когда его пальцы уже легли на дверную ручку. Я не могла отпустить его просто так. Я должна была знать. — Что... что ты делал, когда мы тогда ушли из палаты? Что ты ей говорил? Он замер. Его широкие плечи дрогнули и устало, бессильно опустились. На секунду мне показалось, что несокрушимый Леон Кеннеди сейчас рухнет прямо в моём кабинете. Он не повернулся ко мне, когда глухо, на грани слышимости, ответил: — Я просто просил её проснуться, Аллин. Он вышел, тихо, почти благоговейно притворив за собой дверь, оставив меня в смятении. А Стив лишь бросил: — Что б такие мужики рождались чаще, а не нытики…

Тринадцатый день.

Утро началось не с воя сирен, а с пронзительной, вибрирующей тишины. Леон, дежуривший в палате с самой ночи, вдруг напрягся. Как позже признался, он словно интуитивно почувствовал её восстановление — будто невидимая струна, натянутая в воздухе до предела, вдруг издала чистый, резонирующий звук. Он просто снял трубку внутреннего телефона и сказал мне всего два слова: «Она меняется». Я сорвалась с места, по пути выдернув Стива прямо из-за лабораторного стола. Мы ворвались в палату и замерли. Показатели Дженнифер на центральном мониторе поползли вверх с такой сумасшедшей скоростью, что процессоры аппаратуры едва успевали их фиксировать, выдавая график рывками. Но страшнее и прекраснее всего было то, что происходило с её телом. У неё началось активное заживление — процесс, абсолютно неподвластный обычной человеческой биологии. Я стояла у кровати, вцепившись пальцами в спинку, и своими глазами видела немыслимое. Багровые, страшные гематомы от капельниц на её предплечьях на глазах меняли цвет: из чёрно-синих становились желтоватыми, а затем и вовсе сливались со здоровой кожей. Места проколов от десятков внутривенных инъекций буквально затягивались, края микро-ран смыкались, исчезая без следа. Клеточный митоз шёл на таких скоростях, что казалось, будто время вокруг неё пустили на перемотке. Это было чертовски страшно и одновременно прекрасно до дрожи. Стив просто остолбенел. Его челюсть буквально отвисла. Он, гениальный биолог, поверил в это, только когда подошёл вплотную и протёр глаза под очками. Регенерация девчонки взлетела в какие-то мощные, невозможные для классической науки цифры. — Бани, шприц. Живо! — скомандовала я, сбрасывая оцепенение. — Нам нужна свежая кровь. Сейчас же. Мы набрали три пробирки тёмно-рубиновой жидкости, приказали Леону ни на секунду не сводить с неё глаз и немедленно заперлись в нашей изолированной лаборатории. Следующие несколько часов мы провели в состоянии абсолютного научного транса. Мы со Стивом понимали друг друга с полуслова, синхронизируясь, как два процессора в одном суперкомпьютере. Мы прогнали образцы через центрифугу, загрузили данные в масс-спектрометр и вывели результаты на главный голографический стол. — Стелла, взгляни на её Т-лимфоциты и макрофаги, — голос Стива дрожал от научного экстаза. Он увеличил проекцию клетки. — Её кровь имеет уникальный алгоритм. Это не просто иммунный ответ. Это биологический интеллект. — Вижу, — я приблизила график, быстро читая формулы. — Сначала её клетки-разведчики сталкиваются с вирусом или токсином. Они не атакуют вслепую. Они его... сканируют. Изучают белковую оболочку, разбирают на молекулярные составляющие. — Точно! — подхватил Стив, быстро перебирая клавиши. — А после этого организм начинает синтезировать идеальное контр-оружие. В обычных условиях, учитывая ту дрянь, что в неё влили, этот процесс занял бы месяцы. Она бы просто сгнила изнутри до того, как антитела были бы готовы. — Но мы вмешались, — меня осенило, и я ударила ладонью по столу. — Наша процедура гемодиализа! Наши очищающие коктейли и базовые антидоты! — Мы сняли с её организма критическую нагрузку, — Стив рассмеялся, нервно поправляя очки. — Мы расчистили поле боя, дали её клеткам фору, и теперь её собственная регенерация работает на турбо-скоростях! Стив вывел на экран сравнительную 3D-модель: позавчерашнюю кровь Дженнифер и ту, что мы взяли недавно. Разница колоссальная. — Смотри, обмен идёт по одному и тому же сценарию, но тайминги... — он ткнул пальцем в экран. — Прошлый образец реагирует на реагент медленно, лениво. А свежий... Стелла, это просто бомба. На 3D-модели было видно, как обновлённые клетки Дженнифер агрессивно набрасываются на тестовый токсин. Они буквально изолировали угрозу, брали её в кольцо и безжалостно пожирали, очищая систему с пугающей, математической эффективностью. Любая дрянь, любой синтетический блокатор стирался в порошок. Я оставила Стива фиксировать эти безумные графики и вернулась в палату. Леон сидел в кресле у кровати. Он не выглядел ни растерянным, ни испуганным тем чудом, которое происходило на его глазах. Наоборот. Он был предельно собран, спокоен и холоден. Он сидел так, словно с самого начала ждал именно этого исхода. Словно он один во всём штабе знал, из какой стали на самом деле выкована эта девочка. Я подошла к нему, засунув руки в карманы халата. — Выздоровление идёт полным ходом, Леон, — тихо сказала я. — Её организм сейчас перемалывает остатки токсинов, как промышленный шредер. Она вот-вот проснётся. Счёт пошёл на часы, может, даже на минуты. Леон медленно перевёл взгляд от её лица ко мне и едва заметно кивнул, принимая информацию. Никаких лишних эмоций, только стальной стержень внутри. Но я знала его лучше. — Леон, — сделала шаг ближе. — Я не знаю, какие у тебя сейчас планы, но ты должен продолжать оставаться рядом с Дженнифер. Мне нужно проверить теорию: правда ли то, что, когда ты находишься рядом с ней, её мозг начинает активно вырабатывать дофамин и норадреналин. Леон чуть нахмурился, его взгляд стал острее. — Ты хочешь провести опыт? Прямо сейчас? — Если ты против, мы не будем этого делать, — я подняла руки в примирительном жесте. — У меня нет ни малейшего умысла причинить ей вред или использовать как подопытную мышь. Это чистая нейробиология. Я хочу подтвердить свои догадки, чтобы понимать, как стабилизировать её психику после пробуждения. Леон посмотрел на Дженнифер, спящую спокойным, ровным сном, затем снова на меня. — Хорошо. Давай попробуем. Что от меня требуется? — Я сейчас подключу к ней портативный шлем — систему функциональной ближней инфракрасной спектроскопии. Он считывает кортикальную активность коры головного мозга в реальном времени, без радиации и магнитов, — я уже доставала из шкафчика лёгкую сетку с датчиками, похожую на футуристическую шапочку. — Твоя задача — просто взять её за руку и говорить с ней. О чём угодно. Я надену наушники-изоляторы, я не буду вас слушать, даю слово. Моё внимание будет приковано исключительно к сканированию её мозга. Я аккуратно закрепила датчики на голове Дженнифер и включила свой рабочий планшет. Экран заполнился серой, едва пульсирующей картой её спящего мозга. Активность была минимальной — глубокая фаза дельта-волн. — Начинай, когда будешь готов. Она может нас слышать. И именно этот тест покажет, насколько она близка к пробуждению. Я надела массивные шумоподавляющие наушники, полностью отрезая себя от звуков в палате, и уткнулась в экран планшета. Боковым зрением я увидела, как Леон подался вперёд. Он бережно, но крепко взял её ладонь в свои большие, мозолистые руки. Он склонился к её лицу, почти касаясь губами её уха, и начал что-то говорить. Я не слышала ни звука, но то, что произошло на экране, заставило меня забыть, как дышать. Серая карта её мозга внезапно взорвалась красками. Сначала тёплым оранжевым светом вспыхнула слуховая кора — она действительно слышала его голос. Но затем... затем произошло невероятное. Глубокие слои лимбической системы, отвечающие за привязанность, память и эмоции, загорелись ярчайшим, пульсирующим красным и золотым. Полосатое тело и гипоталамус выдали такой мощный выброс дофамина, словно Дженнифер ввели лошадиную дозу стимуляторов. Её мозг реагировал на него так, как замерзающий человек реагирует на спасительный огонь. Он был её якорем. Я смотрела на этот цифровой фейерверк и понимала: мы победили. Она не просто жива. Она возвращается к нам.

Четырнадцатый день.

Она очнулась. В кармане халата коротко звякнул телефон. Я достала его, собираясь на ходу посмотреть, кто прислал сообщение, машинально толкнула плечом дверь палаты... и остолбенела прямо на пороге. Дженнифер не лежала в кровати. Датчики были сняты. Но главное — как именно они были сняты. Провода не валялись в паническом беспорядке, как это бывает у обычных пациентов. Они были аккуратно, виток к витку, скручены в тугие кольца и сложены на тумбочке ровной стопкой. Строго, методично, по-военному. Я знала этот почерк. За годы работы я выхаживала оперативников со всего штаба, штопала ребят после боевых заданий на полигонах. Я прекрасно видела разницу между тем, как обращаются с вещами гражданские, и как складывают снаряжение люди, которых дрессировали в казармах. И тут меня прошиб холодный пот. А почему молчали мониторы жизнеобеспечения? Почему система не выдала истошный, на весь этаж вой об отсоединении датчиков сердцебиения? Мой взгляд метнулся к экранам. Господи. Они не запищали, потому что Дженнифер их просто отключила! Перевела в спящий режим перед тем, как отсоединить провода. Девушка стояла у окна, обхватив себя руками за худые, хрупкие плечи, и не отрываясь смотрела на улицу. В её фигуре было столько физической уязвимости и одновременно какой-то пугающей, стальной выдержки, что у меня перехватило дыхание. Слава богу, у меня в одной руке был телефон, а в другой — та самая серая папка с «легендой» Леона. Это был мой спасательный круг, иначе я бы просто выронила всё из рук от этого внезапного, парализующего шока. В этот же день, буквально за полчаса до того, как Дженнифер сделала свой первый самостоятельный вдох без поддержки ИВЛ, мы со Стивом пробили предпоследнюю, самую глухую стену в её анализах. Для этого нам пришлось задействовать секвенатор генома нового поколения — тяжёлую, гудящую махину, которую Стив умудрился технически модифицировал систему своими полулегальными методами, разогнав его вычислительную мощность далеко за пределы заводских настроек. Когда машина выдала финальный рендер, результаты заставили нас обоих замолчать. Воздух в лаборатории словно заледенел. — Стелла... посмотри на эти маркеры, — голос Стива дрогнул. Он указал на центральный монитор, где 3D-цепочки ДНК Дженнифер не просто вращались — они пульсировали агрессивным, тревожным фиолетовым светом. Я подошла вплотную к экрану, вглядываясь в эти неестественные разрывы и спайки на микроуровне. — Это не просто токсины, — прошептала я, чувствуя, как по спине ползёт холод. — Именно, — Стив быстро застучал по клавишам, выводя на соседний экран карту её нервной системы. — Это тотальная нейронная нестабильность. Посмотри на проводимость синапсов! Её нервная система сейчас — как оголённый высоковольтный провод под напряжением в десять тысяч вольт. Она работает на абсолютном пределе физики. Любой мощный гормональный всплеск после пробуждения — животный страх, ярость, резкий стресс, даже слишком сильная радость — и эта цепная реакция просто выжжет её изнутри. У неё закипит спинномозговая жидкость. Глубокий обморок или кома будут самым лёгким и удачным исходом. Я сглотнула, не отрывая взгляда от фиолетовых вспышек на экране. — Значит, нам нужно держать её в эмоциональном вакууме. Никаких потрясений. Но это ещё не всё, да? Стив мрачно кивнул. — В её крови, на самом базовом генном уровне, сидит что-то ещё... какой-то спящий код. Искусственная последовательность, которую мы пока не можем дешифровать. Она зашифрована лучше, чем ядерные чемоданчики в Пентагоне. Но, чёрт возьми, Стелла... мы уже сделали невероятно много. Мы вычистили физическую угрозу. Я устало откинулась на край лабораторного стола и потёрла лицо руками, пытаясь осознать масштаб того, что мы только что провернули. — Да. Я честно от самих же нас в шоке, Бани. Мы за две недели вытащили её с того света, переписав правила токсикологии. — А я в шоке от вашего агента, — Стив снял очки и устало потёр переносицу, глядя на меня совершенно серьёзно, без тени своей обычной иронии. — Я изучал его биометрию, пока он сидел рядом с ней. Никогда в жизни не видел такого человека, Стелла. У него внутри бушует свой собственный ад, его нервы натянуты до предела, но он железной хваткой держит всё это на цепи. Он концентрирует всю свою волю только на ней, создавая вокруг неё ту самую зону безопасности. Мне кажется, это случай один на миллион. Дженнифер чертовски повезло, что из всех людей на этой проклятой планете именно Кеннеди оказался рядом в ту ночь. Я слабо, но искренне улыбнулась, соглашаясь с каждым его словом. — Я с тобой абсолютно согласна. Ладно... — я оттолкнулась от стола и поправила халат. — Пойду проверю её показатели вживую. Леон, слава богу, вроде бы уснул у себя, хоть немного отдохнёт. А Крис сейчас сторожит снаружи. — Ага, давай! — Стив снова надел очки, и его глаза маниакально блеснули в свете мониторов. — А я пока попробую взломать этот «спящий код». Если я не разберу эту головоломку, я просто не усну!

Вечер того же дня.

Я прекращаю вести дневник. Это слишком опасно. Джуди Хоуп так и не нашли — она растворилась в слепых зонах штаба, как призрак. Мы со Стивом наконец вычистили медицинский сектор, теперь здесь только наши люди, за каждого из которых я готова поручиться собственной головой. Но остальные сектора... Там всё ещё кишит гнилью. Я закрыла тетрадь, убрала её в глубокий ящик стола и с глухим щелчком повернула ключ. То, что я рассказала сегодня Леону про кровь Дженнифер — лишь верхушка айсберга. Девочка невероятно опасна, но в первую очередь — для самой себя. И вот ключ к её памяти… Раздался резкий щелчок замка. Дверь моего кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Ингрид Ханниган. Её обычно безупречное лицо было мертвенно-бледным, а накрашенные губы сжаты в узкую злую линию. — Что случилось, Ингрид? Ты даже не постучала, — я удивлённо вскинула брови. Ханниган промолчала. Она шагнула внутрь, заперла дверь на тяжёлую задвижку, подошла к моему столу и с глухим, тяжёлым стуком бросила на него толстую серую папку. — Что думаешь насчёт этих слухов в коридорах, Аллин? — ледяным, подчёркнуто официальным тоном спросила она, проигнорировав мой вопрос. — Думаю, эти офисные пиявки не заткнутся, пока им не подкинут свежую кровь, — я устало откинулась на спинку кресла, массируя виски. Ингрид вдруг хищно, почти пугающе улыбнулась. Её глаза блеснули за стёклами очков. Она медленно расстегнула пуговицы строгого пиджака, стянула его и небрежно швырнула на диван, оставшись в лёгкой шёлковой блузке. — Вот именно, Аллин. Значит, мы дадим им этот чёртов скандал. Я уже начала — ворвалась к тебе с лицом разгневанной фурии. Улавливаешь? Я мгновенно поймала её волну. Сонливость как рукой сняло. — Гениально. Спектакль для благодарных зрителей в коридоре. Я выхватила телефон и быстро набрала Стиву короткое сообщение: «Бани, Ингрид у меня. Будь наготове. Смотри в оба за периметром, лови любую крысу, которая прижмёт ухо к двери и решит, что в медблоке начался бунт». — Слушай меня внимательно, Стелла, времени мало, — Ингрид опёрлась руками о мой стол, нависая надо мной, и понизила голос до яростного шёпота. При этом лицо её продолжало выражать крайнюю степень возмущения — для любой скрытой камеры. — Я перерыла всё. Кто-то в моём отделе, прямо у меня под носом, подменил таймкоды. Затем доступ к камерам и логам серверов именно в ту ночь. Поэтому никто не знает, куда делась Джуди Хоуп. У неё здесь сообщник. И он чертовски хорошо прячется. Ты заметила, что две недели назад, перед тем как Леон привёз девчонку, в штаб прибыли «новички»? Без моего ведома. По скрытым спецпротоколам. Я нахмурилась, в голове начали сопоставляться даты. — Ты намекаешь, что это была спланированная акция? Но Джуди... — Джуди была знакома с людьми, у которых денег и теневой власти больше, чем у всего нашего министерства вместе взятого, — отрезала Ханниган. — Она прекрасно знала, что Леон — кость в горле у многих. — И она могла слить им информацию про Дженнифер? — я почувствовала, как внутри всё заледенело. — Просто чтобы отомстить Леону? Ингрид горько хмыкнула. — Если бы всё было так просто. Леон слишком смышлёный. Перед вылетом в Вашингтон он активно обрабатывал босса. И тут очень вовремя нарисовался Джейк Бейтс… А сразу после — эти новички… Картинка складывается? — Подожди. О чём Леон говорил с боссом? Ингрид покачала головой, видя, что я не вижу леса за деревьями. Она обошла стол, села на самый край и посмотрела на меня сверху вниз. — Стелла, ты смотришь не в ту сторону. Чтобы отвлечь Леона от расследования, Джуди подключила Энни Вулф. Вот почему эта стерва оказалась здесь, приставленная к нему напарницей, а не осталась просиживать штаны в Вашингтоне! Я пробила её прошлое... Я влезла в такие глубокие архивы, куда даже у Кеннеди нет допуска. — И что там? — я подалась вперёд, чувствуя, как колотится сердце. — Ингрид, не тяни! Объясни мне всё! — Наберись терпения. Я сама знаю не всё и пока строю теории на костях фактов. Но одно я скажу точно: Энни Вулф никогда не была оперативником по призванию. Она — глубоко законспирированный, внедрённый агент. Она — наводчик с грязным криминальным шлейфом, который тянется ещё со времён её работы в частных картелях. И её фамилия вовсе не Вулф. Вот почему при первых проверках она казалась чистой. Я нахмурилась так сильно, что заболела переносица. — Тогда кто она? — Энни Ловт. Дочь… — Наркобарона Тайлера Ловта?! — ахнула я, вспоминая заголовки газет. — Я помню это громкое дело! — Именно. Лицом той операции был Патрисио и его штурмовой отряд. Но мозгом... тем, кто копал, кто выследил Ловта и разрушил империю до основания, был Леон. — Господи... — я закрыла лицо руками. — Это была месть. Но у неё было столько шансов пустить ему пулю в спину на заданиях! Почему она тянула? — Потому что она сломалась, Стелла, — в голосе Ингрид проскользнуло отвращение пополам с жутковатым очарованием. — Она влюбилась в него. Я лично слушала записи её скрытых сеансов — влезла в базу её психоаналитика. Она распиналась, что первые дни только и хотела перерезать ему горло. Но Леон интуитивно начал что-то замечать, закрылся, стал холодным. Она начала придумывать одну легенду за другой, давить на жалость, изображать жертву... Леон нащупал в ней какую-то уязвимость, проявил сочувствие, и её переклинило. Она сама не заметила, как начала оттягивать приказ на убийство. Её психика не выдержала этого диссонанса, она слетела с катушек, плотно села на наркотики и начала бросаться на людей. Я просто отключилась от этих записей, потому что слушать этот бред было тошно. — То есть изначально это была месть за папашу, который сейчас гниёт в тюрьме строгого режима. — Пока гниёт. Но ситуация может развернуться, если за него внесут залог... — А это под силу заказчикам? — Ингрид молча кивнула, подтверждая мои худшие опасения. — Боже... Какие же у нас тут помои. Крысы размножаются быстрее, чем мы успеваем их травить. — Вы хотя бы свой блок вычистили, — Ингрид усмехнулась. — А вот мой отдел и сектор оперативников всё ещё под ударом. — Работа идёт, Ингрид. Крис и Джилл уже сделали пару финальных «рикошетов», несколько человек из охраны внезапно и очень быстро уволились. Но я поняла, к чему ты клонишь. Кто-то очень сильно хочет убрать Кеннеди, раз у Энни сдали нервы. — Да, — Ингрид выпрямилась, и её взгляд стал ледяным, пронизывающим. — И Джуди Хоуп — главный ключ. Ты знала, что у неё были серьёзные проблемы с кокаином? Лет десять назад. Крупное дело, которое аккуратно замяли на самом верху. И вот она здесь, в кресле главы медблока... А теперь, доктор Аллин, напряги память. От чего умерла жена нашего босса? И о чём Леон пытался говорить с ним перед отлётом? — От несчастного случая... — машинально ответила я, и тут меня словно ударило озарением. Воздух выбило из лёгких. — Постой. Вскрытие проводила... — Джуди Хоуп, — безжалостно закончила за меня. — Она подделала документы. Сама или заставила лаборантов — уже неважно. Важно то, что жена босса была убита чистейшим, мощнейшим синтетическим наркотиком, вызвавшим моментальную остановку сердца. Хоуп убрала её по заказу картеля, а взамен получила свою должность и неприкосновенность. Она хуже змеи, Стелла. Если бы не субординация... Я бы сейчас разнесла это здание к чёртовой матери. — Я всё поняла, — прошептала я, чувствуя, как пазл с жутким хрустом встал на место. — Леон начал подозревать Хоуп. Он понял, что она работает на картель. Он поехал в Остин, чтобы поговорить со Смитом о его убитой жене. — Да. Но они поссорились. Босс был ослеплён горем и чувством вины, он не хотел ковырять старую рану, отрицал всё. Леон почти сдался. И тут, как по волшебству, появляется Джейк Бейтс с делом семьи Картен. — Джуди слушала их разговор! — меня озарило. — Чтобы Леон не докопался до её фальшивого вскрытия, она слила информацию сенатору, и Бейтс услал Леона подальше из штаба! — Бинго! — Ингрид хищно щёлкнула пальцами. — А у Бейтса, видимо, свой зуб на Леона. Но эти кукловоды просчитались в одном: они даже не думали, что в этот момент на объекте окажется Дженнифер и что Кеннеди умудрится вытащить её из этого ада живой. — Поэтому Хоуп так отчаянно хотела убить её здесь, в палате, своим химическим маркером! — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она пыталась замести следы их экспериментов. Но и тут вышел фатальный прокол. Дженнифер — необычный человек. Её биология нейтрализовала бы их яд, и Леон появился как раз вовремя. — И, видимо, кто-то там, наверху, уже знает об этом, — голос Ханниган стал глухим и безжалостным. — Поэтому Джуди Хоуп убрали. Она провалила задание с девчонкой, потеряла контроль над ситуацией и стала бесполезна. А бесполезный свидетель — это мёртвый свидетель. Я медленно облокотилась на спинку стула, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. — То есть... ты считаешь, что она уже мертва? — Да. И боюсь, что процесс зашёл слишком далеко, — Ингрид скрестила руки на груди. — Её тело до сих пор не нашли, хотя мои ищейки перевернули всё. Мой мозг врача мгновенно переключился на холодный анализ. — Прошло две недели, Ингрид, — произнесла я, и мой собственный голос показался мне чужим. — Если её убили в ту же ночь, когда подменили таймкоды... При комнатной температуре уже на третий-четвёртый день начинается стадия активного гниения. Сейчас, на четырнадцатые сутки, уровень разложения критический. Трупные пятна давно слились, мягкие ткани раздулись от газов и начали распадаться, выделяя сероводород и аммиак. Запах стоял бы такой, что его не перебила бы ни одна система вентиляции в штабе. Люди на этажах бы просто теряли сознание от трупного яда. Ингрид мрачно кивнула, не отрывая от меня взгляда. — Но запаха нет. Нигде. — Значит, её не просто убили и бросили куда-то, — закончила я мысль, чувствуя подступающую тошноту. — Её тело либо замуровали в герметичном крио-контейнере для биоотходов, либо... скинули в технические резервуары с кислотой на нижних уровнях штаба. Растворили. От Джуди Хоуп не осталось даже зубной эмали. В кабинете повисла тяжёлая, густая, почти осязаемая тишина. Мы обе ясно понимали масштабы этой катастрофы. Леон был окружён хладнокровными, профессиональными убийцами со всех сторон. — Ну что ж... раз организационные моменты мы решили, а твой человек, судя по сообщению, уже подошёл к дверям... Пора начинать? Я вопросительно выгнула бровь, готовясь к прыжку. — Думаешь, за тобой следили по пути сюда? — Уверена, — Ингрид сняла очки и аккуратно положила их на стол. Я пожала плечами и резко, с дикой силой оттолкнулась от стола, вскакивая. Мой тяжёлый рабочий стул с грохотом рухнул на пол. И начался спектакль. Следующий час мы орали друг на друга так, что, наверное, мелкой дрожью вибрировали бронированные стёкла в соседнем крыле. Я швырнула на пол металлический лоток с инструментами, Ингрид громко говорила о моей профнепригодности и «самоуправстве со своим карманным замом», я кричала в ответ о её вмешательстве в медицинские протоколы и «параноидальных шпионских играх». Это был потрясающий, эмоциональный шедевр для всех ушей, жадно греющих раковины по ту сторону двери. — Счастливо оставаться, доктор! — громко, на весь коридор бросила Ингрид. Она вышла, хлопнув дверью. Я подняла стул и искренне, широко улыбнулась. На душе стало парадоксально легко. Кричать, даже понарошку, оказалось отличной терапией. Стив заглянул в кабинет через минуту, его глаза светились охотничьим предвкушением и одобрением. — Сильно, Аллин. Весь коридор забился по углам. Даже крысы притихли. И, кстати, Ханниган я уже скинул имена всех, кто крутился поблизости. — Ты просто лучший. Спасибо. Я подошла к окну, чувствуя, как по венам разливается прилив новой, обжигающей силы. Леон сильно изменился после Испании и инцидента с дочерью президента. Он закрылся на все замки, превратился в одиночку. Мы с Ингрид никогда не лезли в его душу, с уважением обходя эти шрамы. Но сейчас, видя, как он бьётся за Дженнифер, за штаб, и зная, какие чудовища стоят у него за спиной, я понимаю одно: мы поможем ему и ей. Чего бы нам это ни стоило. Даже если нам придётся сжечь этот штаб дотла.