War and Peace | Война и Мир

Мужчина онемел, не в силах пошевелиться, наблюдая, как Тисс, забыв о его существовании, бросилась наперерез толпе и упала на колени перед плачущим ребёнком, пачкая бархат платья. — Моя девочка, моя хорошая, — её голос дрожал, но в нем звучала такая безграничная нежность, от которой у Ша’арнеза кольнуло в груди. Он видел, как женские руки обнимали маленькие плечи, как её пальцы сметали с детского личика мокрые от слез серебряные пряди… — Покажи маме, где болит? Серебряные пряди. Голубые глаза. Тисс. Мамочка. Моя девочка. Покажи маме. Ша’арнез неосознанно сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его ноги несли его самого, повинуясь глубинному инстинкту, о котором он и не подозревал. Лорд застыл в двух шагах, не в силах отвести взгляд от девочки. От её больших, залитых слезами глаз цвета летнего неба. От таких же глаз, как и у него. От черт, в которых с мучительной, болезненной ясностью угадывались его собственные. Ша’элара, успокоенная ласками матери, утирая кулачком слёзы, наконец подняла на него взгляд. Всё замерло. Звуки, краски, время — всё растворилось, оставив лишь маленькую девочку с его глазами и словом «мама» по отношению к Тисс на устах. Дочь. Ша’элара. Он медленно, почти механически, перевёл взгляд на Тисс. Его лицо было бледным, как полотно, все черты застыли в маске абсолютного потрясения. Гнев, обида, жажда справедливости — всё это рассыпалось в прах, сметённое осознанием, перевернувшим всю его вселенную. — Тисс… — голос был хриплым шёпотом, поломанным и беззащитным. В этом одном слове звучала не требующая ответа просьба, а признание собственного слепого неведения. Он смотрел на неё, и в его взгляде читался лишь один вопрос: «Как?» и «Почему я не знал?». Вопрос, прозвучавший так просто, обжёг сильнее любого обвинения. Она кивнула, не в силах вымолвить слово, прижимая к себе Ша’элару, которая испуганно затихла, чувствуя напряжение между взрослыми. — Ша’арнез. Довольно, — Гриаран, как обычно возникшая из ниоткуда нарушила их публичное уединение, — Здесь не место для этого разговора. Позволь леди Тисс успокоить ребёнка. Ша’арнез не спорил. Он был парализован. Он лишь смотрел, как Тисс, не глядя на него, уходит, унося в покои живое доказательство их любви — и его пятилетнего неведения. *** Тисс провела ночь, дрожа от нервной лихорадки. Она уложила дочь, а сама металась по комнате. Она видела не гнев в его глазах, а пустоту. Ту самую пустоту, которую она боялась увидеть на его похоронах, если бы его убили из-за неё. Тисс вспоминала. Вспоминала, как когда-то эти глаза горели лишь безумством юности, как щеки пылали молодостью и цветом. А сейчас они словно постарели, но будто бы на пять лет, а на все десять. Она видела — ложь во благо разрушила их. Но имеет ли это значение, если все живы? *** Ша’арнез пришёл к Таю на рассвете. Полухмельной от дварфского вина, помятый, с темными тенями, залегшими под глазами. Он стоял посреди кабинета, не в силах сесть. Да и разговор был не… — Ваше… Да к черту приличия. Это — личный разговор. Тай. Как так? Тай смотрел на него без колебаний. Он тоже не спал — чувствовал, что этот разговор случится. Случится именно сегодня — Ша’арнез никогда не славился терпением. — Она пришла ко мне беременной. В ужасе. Не за себя — за тебя. И за ребёнка. Связь Тисс с Эсшаем и твоё положение делали тебя идеальной мишенью. Враги могли похитить леди эя Вэдтри, шантажировать тебя, убить вашу дочь, — от этой мысли Ша’арнез вздрогнул, — на глазах у вас обоих — или убить тебя, когда ты бросишься их защищать. А сама Ша’элара… — Тай сделал паузу, — смесь крови личного летуна принца Ро’од и знатной эсшайской чародейки… её бы либо уничтожили, либо использовали как пешку в самой грязной игре. Тисс не могла этого допустить. Ни твоей смерти. Ни участия вашей дочери в интригах. Она выбрала единственный путь, который, как ей казалось, гарантировал вам всем жизнь. Ложь, но ложь во благо. — Я поступил по-идиотски. Боль застлала мне глаза. — Я знаю, Ша’арнез. Ты можешь злиться на меня, но Тисс… это долг каждой матери. Ей не довелось ощутить материнской любви, но она отлично справляется с этой ролью. Ша’элара, она… — Тисс дала ей такое красивое имя. Пробуждение магии на рассвете. С уважением к устоям со Генэшей, кои, я уверен, еще проявятся в характере Ша’элары, — имя дочери звучало для со Генэша как молитва, — боги, гены Эзганы… Вырастила ее. Подняла. Одна. Зубки, первые слова, наверняка болезни. Тай, спасибо. Благодарю, ваше Величество. Ша’арнез говорил, и с каждым словом его сердце сжималось всё больше. Он думал о её страхе. О её одиночестве. Тисс не бежала от него. Она бежала за него. Ради его жизни. Ради жизни их ребёнка. Вся «измена» оказалась актом отчаянной, жертвенной любви. После воин рухнул на колени перед своим властителем. Перед своим другом. — Тай. Ты сохранил жизнь моей любимой женщине и нашей дочери, помог им, когда я был ослеплен собственными обидами. Прости меня, как друга и как твоего верного солдата. — Встань, — Ша’арнез тут же подскочил, повинуясь приказному тону императора, — сейчас иди к ней. И все исправь. Считай это указом, — ухмыльнулся эя Эйни, — а я пойду к Эларис. Она тоже переживает. Все переживают. Гриаран, Лаимир. Все мы. — Где Тисс? — его голос был тихим и ясным. Он протрезвел — будто бы ушат холодной воды окатил с головы до ног. — В своих покоях. Боится. Не твоего гнева — твоей боли. *** Когда он постучал в дверь покоев, было еще темно. Тисс открыла не сразу, но на удивление, выглядела достаточно бодро. На деле, она провела всю ночь возле кровати дочери. Мягко гладила ее серебристые локоны, успокаиваясь лишь от тепла малышки под своими ладонями. «Папа тебя любит. Мама тебя любит. Мы сделаем все, чтобы тебя уберечь. Даже если кое-кто еще не знает, что решиться на это так просто». Тисс стояла в тонкой сорочке, бледная, с синяками под глазами. Они молча смотрели друг на друга. — Тай всё рассказал, — тихо сказал Ша’арнез, не переступая порога. — Я все понял, не так уж безнадежен, — мужчина горько усмехнулся, — ты опасалась, что нас убьют. Тисс, я… я вел себя отвратительно по отношению к тебе, даже представить не…. Не «я», не «тебя». «Нас». Это слово стало мостом между ними. Слёзы покатились по её щекам. Тисс перебила Ша’арнеза, не в силах боле молчать. — Каждый день, — прошептала она. — Каждый день я представляла, как до тебя доберутся…. мои… соотечественники. Или твои. Как используют Ша’элару против нас… Я не могла дышать от страха. Бегство… было единственным способом сберечь нашу малышку. Снизить риски и для тебя. Я не хотела, чтобы у моей дочери был… мертвый отец. Лучше никакой, чем. увидеть тебя в гробу. — Ты должна была знать, — его голос дрогнул, — что я предпочту смерть в бою за вас обеих — жизни в неведении. — Именно поэтому! — она сжала кулаки. — Именно поэтому я не могла тебе сказать! Потому что ты бы именно так и поступил! Ты бы бросился в самое пекло, подставил бы грудь под удар! И погиб бы героически! А я… а мы… — она не договорила, беззвучно рыдая, — мы бы остались одни. Я знала, что ты жив. Тай находил способ сообщить, редко, но метко. Мне достаточно было этого знания. Мужчина наконец переступил порог. Дверь закрылась. Ша’арнез стоял перед ней, и вся былая ярость растворилась в понимании. — Все это время храбрым воином была ты, Тисс, — он прошептал, медленно приближаясь. — А я был просто мужчиной, недостойным наследником матриархального рода. Я позволил гневу управлять мной. Я позволил злости подчинить меня. Я был мертв, но я не имею права жаловаться. Ты такая сильная, а я… так низок и слаб. Я слабак, Тисс. Слабак, который… снова задышал, увидев тебя. Увидев нашу… дочь, — непривычное слово ощущалось на языке до безумия сладко. Он не стал её обнимать. Ша’арнез просто опустился перед ней на колени. Он взял её руки в свои — тёплые, нежные. Материнские. — Никто больше не посмеет обидеть ни тебя, ни Ша’элару, — его слова были тихими, но звучали как железная клятва. — Пока я дышу. Но чтобы я мог дышать… чтобы я мог защищать… мне нужна правда. Всегда. Ничего больше не прошу, Тисс. Только пожалуйста, не оставляй меня. Я не переживу второго раза. Даже если ты уверена в своей правоте, не жертвуй ничем. Позволь мне пожертвовать. Позволь мне выполнить долг отца и… долг любящего мужчины. Позволь мне быть с тобой, — речь лорда запнулась, — быть с вами. Леди эя Вэдтри смотрела на него, на своего гордого, несгибаемого летуна, стоящего перед ней на коленях. И впервые за пять лет страх начал отступать, сменяясь хрупкой надеждой. — Да, — выдохнула Тисс. Он поднялся и, всё так же держа её руки, привлек к себе. Это не был страстный порыв. Это было медленное, бережное соединение. Его лоб коснулся её лба. — Тогда начинаем всё сначала, — прошептал мужчина. — Сейчас. С этой секунды. *** — Тогда начинаем всё сначала, — прошептал он. — Сейчас. С этой секунды. Его дыхание смешалось с её дыханием. Воздух в комнате стал густым и тягучим, наполненным грузом пяти лет разлуки и внезапным облегчением. — Я не знаю, как, — честно призналась Тисс, её пальцы сжали его ладони. — Слишком много боли. Слишком много страха. — Мы не будем ничего забывать, — тон голоса был твёрдым. — Мы просто… перестанем позволять страху управлять нами. Первый шаг… — он медленно, давая ей возможность отстраниться, поднял руку и коснулся её щеки. — Первый шаг — это довериться друг другу сейчас. Позволь мне поклоняться тебе. Позволь снова показать, как должно мужчине из матриархата поклоняться своей женщине. Матери его ребенка. От непривычного обращения Тисс задрожала. «Мать моего ребенка». Боги, как же сексуально это прозвучало. Пальцы Ша’арнеза скользнули по её скуле, и она вздрогнула. Не от страха, а от нахлынувшей лавины чувств. Столько лет её тело не чувствовало мужской ласки. Она поклялась, что Ша’арнез навсегда останется для нее первым и единственным. Ради Ша’элары и чистоты их истории Тисс готова была остаться одна. Да и чувства к Ша’арнезу не ослабевали ни на секунду. А сейчас… все ощущения обострились донельзя, и даже короткое касание, трепетное прикосновение его руки к ее губам возбуждало, заставляя магию Тисс взрываться тысячами всполохов в крови. — Я боялась, что ты возненавидишь меня, — выдохнула она, закрывая глаза, прижимаясь к его ладони. — Почти молилась, чтобы ты нашёл другую. Чтобы ты был счастлив без меня. — Другую? — лорд горько усмехнулся. — Тисс, за эти пять лет я не смог ни разу быть с другой. Меня физически воротило даже от мимолетных прикосновений других женщин. Он только касались моего предплечья, а меня мутило. Каждая клеточка бунтовала. Моё тело… оно желало только тебя. Я помню твой вкус. Наизусть помню твой запах. Это была не просто верность. Это была… невозможность. Невозможность, болезнь, зависимость. Его слова растерзали последние преграды. Слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были слезы очищения. — Я тоже, — прошептала она. — Никто. Я вспоминала и…. брала дело в свои руки. Лукавый огонек озарил голубой взор Ша’арнеза. — Я тоже, Тисс, — его губы нашли мочку женского уха и бережно пососали, шепча, — я вспоминал как твоя грудь маняще покачивалась, когда мы занимались любовью возле нашего озера. Как капельки воды скользили по твоему телу, а я самозабвенно проводил время между твоих бедер, наслаждаясь твоими стонами. Твоей открытостью. Бесстыжестью. Красотой. Горячим нравом. Как сено в Гнезде ранило мое спину, но ты не сдавалась, раз за разом доводя меня губами до исступления. Боги, наша дочь действительно… плод дикой страсти. После его губы коснулись её век, смахивая слёзы. Нежно, почти благоговейно. Потом — переносицы. Уголков губ. Каждое прикосновение было вопросом и ответом, исцеляющим старые раны. — Я так по тебе скучал, — шёпот был полон первобытной тоской, что у Тисс перехватило дыхание. — Каждую ночь. Ты являлась мне во снах. Такая… настоящая. Но простыни подле меня были по-прежнему холодными. Я спал на холодной земле, укрывшись холщовым плащом-палаткой, и мечтал. Мечтал, что когда-то вновь смогу прикоснуться к тебе. — Ша’арнез… — голос сорвался, когда его губы, наконец, нашли её губы. Этот поцелуй не был стремительным или яростным. Он был медленным, исследующим, бесконечно нежным. Это было погружение в забытые ощущения, воссоединение душ через плоть. Она отвечала ему с той же осторожной нежностью, её руки поднялись, чтобы обвить его шею, пальцы вплелись в его волосы. Он был здесь. Реальный. Тёплый. Живой. Серебристые пряди переливались в свете факелов и свечей. Такой родной цвет. Такой нежный блеск. Мужчина притянул Тисс ближе, и её мягкое тело прижалось к его твёрдому торсу. Хлопок его рубашки был шершавым под её пальцами, а кожа на шее — горячей. Она чувствовала, как бьётся сердце лорда — часто, яростно, в унисон с ее собственным. — Позволишь? — Ша’арнез скользнул пальцами к вороту женской ночной рубашки, — Я хочу тебя видеть, — прошептал он, отрываясь от её губ, — я хочу всю тебя. Я так скучал. Тисс прижала обе его ладони к своей груди. Бесстыдно, смело. В этой близости не было места смущению. Соски Тисс напряглись лишь от одного прикосновения сквозь ткань. Ша’арнез сжал полушария груди сквозь ткань, наблюдая за тем, как его леди благоговейно прикрыла веки. Ее грудь стала пышнее. Ладони ощутили непривычную тяжесть — и Ша’арнез не отказал себе в фантазии на тему того, как новые формы Тисс будут смотреться, когда она будет сверху. Сверху. Под ним. На столе в его кабинете. В Гнезде на шинели. В его родовом поместье на кованной кровати. На берегу озера. На коленях. Верхом на его лице. В гостиной не было ничего, кроме ковра и неудобных диванов. В спальне — спала Ша’элара. — Я не хотел бы поклоняться тебе на этом ковре, — усмехнулся лорд, — но… в нашей жизни теперь есть одно прекрасное маленькое обстоятельство, и мы никак не можем его потревожить. Поэтому, — Ша’арнез подхватил Тисс на руки, слегка покружил по комнате, а после уложил на мягкий ворс ковра, закрыл дверь на ключ — так, чтобы нельзя было попасть в гостиную, памятуя о… дочери, и наконец, навис над любимой женщиной, подминая ту под себя. — Сними с меня эту чертову сорочку, — пробормотала Тисс, когда Ша’арнез скользнул поцелуем по бьющейся на шее жилке, — Я хочу чувствовать тебя всем телом. Я так скучала по тебе. Ша’арнез одним рывком стянул с возлюбленной ненужную ткань, оставляя Тисс абсолютной нагой. Самый прекрасный вид во всем мире. Самый любимый. — Твои шрамы, — пробормотала Тисс, чувствуя, как губы лорда нашли ее грудь, очерчивали ареолы языком, — они действуют на меня… абсолютно неадекватно. Я схожу с ума, боюсь представить их происхождение, но…. Боги. Я хочу провести по каждому из них языком, желаю зацеловать твои раны. — У тебя есть все время мира, Тисс, — Ша’арнез опустился ниже, целуя ребра. Внезапно его леди прикрылась. — Что? Я сделал что-то не так? — внимательный взгляд обжег эя Вэдтри. — Нет, просто…. Мое тело. Оно, — Тисс потупила взор, — изменилось. Я больше не та юная двадцатилетняя эльфийка с идеальными пропорциями…. Ша’арнез прижал палец к пухлым губам, алым от яростных поцелуев и соблазнительных прикусываний. — Ты стала ещё прекраснее, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций, — Материнство… боги, Тисс… Одна мысль о том, что. твое тело создало нашего ребенка, делает меня абсолютно диким, Ша’арнез убрал ладони возлюбленной, раскрывая ее для себя. Он поцеловал каждую растяжку, растягивая наслаждение, а после перешел поцелуями на бедра. — Сними с себя все, — прошептала Тисс в полустоне, — твоя кожа. Ша’арнез стянул рубашку через голову, а после перехватил руки своей леди, помещая их на ремень штанов. — Я весь твой, Тисс, — шептал он, пока та, потерянная от нахлынувших ощущений, расстегивала пояс его брюк, — прикажи мне умереть, и я умру. Прикажи проползти на коленях до Ардазанга, и я сделаю это. Я навеки твой, Тисс из патриархата. Она подняла глаза и увидела в его взгляде не просто страсть, а благоговение. — Я вся твоя, — выдохнула она, стягивая брюки с мужских бедер. — Всегда была. Есть и буду. Ша’арнез прижал ее к себе, прислонившись всем телом, а после переменил их положение. Тисс оказалась сидящей на его бедрах. В опасной близости от мусжкого возбуждения. — Тисс, сейчас я… не смогу продержаться долго, — румянец окропил щеки и уши мужчины, — но. я обещаю, я возмещу тебе все упущенное удовольствие в следующие… разы, — надежда в его глазах подчинила женщину. — Не переживай, — Тисс скользнула влажной промежностью по члену, уже болезненно напряженному, — я тоже… готова распасться на части от одного касания. — Возьми меня, Тисс, — произнес Ша’арнез, беря возлюбленную за бедра, — сделай это. Тисс медленно опустилась на его член, и несдержанно простонала от давно забытого ощущения наполненности. — Дай… мне минутку, — Ша’арнез зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме бедер Тисс по обе стороны от его бедер, горячей влаги на его члене и ее груди, соблазнительно покачнувшейся при первом же движении. — И мне, — голос Тисс сорвался, — тоже нужно… привыкнуть. Первое острое мгновение схлынуло, и пара, расслабившись и забыв о переживаниях, наконец, полноценно слилась в страстной агонии. Тисс задала медленный темп, стремясь продлить их удовольствие. Ша’арнез ничуть не помогал. Ласкал ее соски, проводил пальцами по ребрам. Как же красив контраст их кожи. Тисс опускалась и приподнималась, наслаждаясь долгожданной близостью. Никто кроме него. Больше никто и никогда. Ша’арнез наизусть помнил, как приблизить ее к оргазму и перебросить за грань удовольствия. Медленные круговые движения, но при этом довольно интенсивные, ласка небольшими штрихами. Тисс хватило лишь нескольких прикосновений, дабы сжать его член, дабы забиться в судорогах экстаза и рухнуть на его грудь, не в силах отдышаться. Ша’арнез аккуратно приподнял ее бедра и вышел из нее. Ему хватило одного прикосновения собственной ладони, чтобы финишировать. Грудь Тисс касающаяся его груди, расчерченной боевыми шрамами, ее бедра, обнимающие его торс. Растрепанные каштановые волосы, испарина на лбу, закатившиеся от удовольствия глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он, на контрасте целомудренно целуя возлюбленную в висок. — Больше жизни, — ответила Тисс, разомлевшая после близости, — больше жизни. *** Их близость в ту ночь не была яростным штурмом. Это было медленное, торжественное воссоединение. Каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение были наполнены не только желанием, но и пятилетней тоской, болью, прощением и обещанием будущего. Это был немой диалог, в котором они заново узнавали друг друга, отмечая новые шрамы на его теле и новые изгибы на её, вспоминая старые пути к наслаждению и открывая новые. Следующий раунд не заставил себя долго ждать — влюбленные не хотели терять ни единой минуты, желая посвятить каждую из них наслаждению друг другом. Когда рассвет окончательно разгорелся за окном, они лежали, на неудобном твердом диване — позабыв обо всех мелочах, сплетенные в объятиях. Тисс прижималась щекой к груди возлюбленного, слушая ровный стук его сердца, накручивая серебристые локоны на пальчик. Его рука лежала на её предплечьи, удерживая близко-близко, пальцы лениво выводили узоры на ее коже. — Она… Ша’элара… — тихо начала Тисс, боясь нарушить идиллию. — Она очень на тебя похожа. Не только внешне. Она… такая же бесстрашная. Упрямая. Ша’арнез повернулся к ней, его лицо в утреннем свете казалось молодым и разглаженным, все морщины были стёрты. — Расскажи мне о ней, — попросил он. — Всё. С самого начала. Как она росла. Каким было ее первое слово. Всё. Я хочу знать о Ша’эларе все. И Тисс начала говорить. Тихо, прерывисто, иногда смахивая слёзы. Она рассказывала ему о коликах и бессонных ночах, о первом шаге, о том, как Ша’элара пыталась подражать её заклинаниям. Она говорила, а он слушал, не перебивая, его рука всё так же обнимала ее, успокаивая. Физическая близость стала мостом. А разговор в утренних лучах, стал первым кирпичиком в фундаменте их новой, общей жизни. Жизни, в которой больше не было места страху и лжи. Жизни, в которой не осталось ничего, кроме любви.