Экстренный вызов

Обочина заМКАДского шоссе. Фары машины Череватого слепят людей сквозь прутья забора – с пару десятков лет как почивших, судя по гравировке под фотками. Во рту после ебаного фастфуда то ли кисло, то ли горько, да просто противно – и Влад с остервенением присасывается к полупустому стаканчику тёплой колы. Заёбистый день – хотя и вроде самый обычный, клиентов, разве что, прорвало будто. Человек десять? Двадцать? Не сказать – едва ли помнит лица их и нытьё бесконечное. Приходит в себя почти всегда вот так, на окраине кладбища – когда “друзья” смену в его теле заканчивают. Уставившись в глаза мёртвому, Влад сёрпает остатки колы со дна. И нахуя всё вот это вот? Экстрапсихиатр, блять. А мог бы с Ленкой хуйнёй какой-нибудь торговать, не магической, а обычной. Или – проще ещё, болтаться себе тихо-мирно дома под потолком. Вместе с соломинкой прокусывает губу, когда раздаётся звонок мобильного. Влад косится на него нехотя. «Ларионов». Хмурится. Проводит по экрану пальцем. — Ну шо у тебя-то случилося? — Привет… В смысле, “у меня-то”? — Да шутка, Илюш. Шо хотел? — Я… – Илья вздыхает раздражённо, слышны его шаги, щелчок замка, и его голос становится гулче, – Ну я тут, короче, стрим сейчас вёл… — Так. — Ну, и… Бля, Влад, – у Влада кроме его голоса – ничего, но всё равно видит отчётливо, как Ларионов хмурится, потирает лоб, – Почему они отбитые такие иногда? Влад усмехается. — Ну, какой храм, такие и прихожане. — Ну да, но блин… Не до той же степени. Через коммент прямо “Лареватые”, “Лареватые”, “А как вы относитесь к шипперству?” Ну это пиздец же. — Пиздец, – соглашается Влад. Глядит на стремительно густеющие сумерки, на пролетающие в зеркале заднего вида вереницы машин. — Вот… Ты вообще как там? — Потихоньку, Илюш. Заёбся як собака. Влад откидывается в кресле, растекается по стеклу, прижимая к щеке телефон, и просит вдруг неожиданно для самого себя: — Расскажи хорошее что-нибудь. Илья без запинки выливает на него поток о неприкаянных бездомных блохастиках, которых Илья кормит периодически, и которые хер знает как переживут зиму. Владу, на самом деле, плевать. Самому бы за предстоящую зиму не откинуться. Он не вслушивается в слова; только в голос тягучий, медовый, бархатный, натянутый немного правда-

У него хуй стоит.

Мысль внезапная и чужая огорошивает, заставляет из полузабытия вынырнуть. — Что?.. — Да, вот и я так же им говорю…

Стоит у него, причём в последнее время только с хуйни этой,

где вас с ним сношают. Бесится с этого ещё.

И гадина эта заливается мерзотным гоготом где-то в затылке. — Илья. — М? – Он отзывается почти весело, просто. — Илья, у тебя стояк сейчас? Наливаются кипятком щёки. Илья молчит. Сбросит. Потому что – не смотря на всё, что он Владу позволяет, это уже слишком. — Илюш. — Ты смотришь меня?.. — Нет. Скажи, Илюш, интересно. Просто проверить. Тысячу раз его смотрел – и каждый раз Ларионов как ладони весь, как самоцвет на солнце, прозрачный, радужным светом переливается – и проверять-то, по большому счёту, нечего. Но Влад помнит, чем чревато ударяться слепо в шизу; бесы жуть как любят напиздеть лишний раз. Он ждёт. Горло сковывает, и вот бы сейчас ещё глоток той выдохшейся газировки. Илья мычит утвердительно в трубку, и даже простой такой звук у него чересчур напряжённым выходит. Тут же колят нутро противные сахарные иглы, дурманят, и бес мало не капает ядовитой слюной на затылок от восторга. Влад спрашивает: — На что? — Влад… – Илья выдыхает мучительно, не хочет говорить – но тут же сдаётся, – Там… В одной истории… Ты меня по заднице отхлестал. Ну бред же, скажи? Смешком нервным прикрыться пытается. Влад усмехается тоже от несуразного тепла, которое щекочет низ живота. — Бред, канеш. Я б так не сделал. — Нет? — Не. По лицу лучше. — Почему… Почему по лицу? – Илья запинается, отвлекаясь на звук собственной расстёгивающейся ширинки. Влад себя убеждает, что ему показалось. — Краснеешь когда – красиво. Я не сильно, не больно шоб. Илья молчит, и Влад видит – как он дышит тяжело через раскрытый рот, и все звуки умирают у него на корне языка. — А если я хочу… Чтоб было больно? Мокнет мгновенно кожа от жара, с которым Илья выдыхает этот вопрос. Что они делают? Влад прижимает телефон ближе, в микрофон самый сломленным каким-то шёпотом произносит: — Ну тогда придётся не жалеть тебя. И в награду на той стороне раздаётся стон, тихий, сквозь зубы, но взаправдашний стон, и Влад улыбается, и пальцы кружат по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше. Илья не унимается: — А что бы ты ещё сделал? — Рот бы твой пиздливый делом занял. Влад тянется выключить фары, чтоб перестали пялиться мёртвые; остаётся в темноте, но всё равно видит в зеркале заднего вида Илью – как тот выгибается, сидя на бортике ванной, как прижимает крепко телефон к уху, как пальцы его умелые вдоль члена проходятся, проворачиваясь у головки. — До гланд? — До слёз, Илюш. И драл бы, пока не начнёшь вырываться. — Я не стану… То есть, не стал бы. Влад гладит себя ладонью через натянутые джинсы. — Какой же ты грязный, Илья. Илья стонет снова на самое ухо, и стон этот заглушает все глупые мысли об абсурдности этого звонка. — Скажи ещё раз, – дрожащим, неуверенным голосом просит так тихо.

Услышат.

— Грязный ты такой. Шлюшка-Илюшка. Забавно наблюдать, как Илью замыкает буквально. Он вздрагивает, сжимает себя сильно, закусывает губу – чтобы ни звука. Влад тянет молнию штанов вниз. — Смазку возьми хоть. — Я не… — Мхм. Я тоже не. Но возьми. Возится, и слышно – как ему совсем невтерпёж, раскидывает мелкое что-то, щёлкает крышкой. Мокрый хлюпающий звук – и Влад видит, как у Ильи глаза закатываются от облегчения. — Казав же. — Блять, обожаю, когда ты говоришь так. — Як? — Бля… Вот так, Влад… Череватый усмехается, вынимает из белья совсем уже твёрдый член, сразу проводит по нему рукой. — Ніколи не слыхав, шоб на сурж дрочили. Илья в ответ только выстанывает его имя. К такому и привыкнуть не долго. — Тише, Илюш. А то як на “Реванше” буде. — Как? Как на “Реванше”? – голос его размякший совсем близко, и Влад почти чувствует горячее дыхание на щеке вместо стекла смартфона. — Да ты меня там глазами раздевал все съёмки же. И представляв всю неделю хуйню якусь. Отвлекал, между прочим. Как не стыдно, Илюш. Мятые эти, едва слышные стоны, перекрытые шумным дыханием заводят донельзя, от них загораются руки; Влад не может удержаться – облизывает ладонь, и начинает надрачивать вслед за Ильёй. — А что я представлял? Влад усмехается; опять дурачка играет, и Влад снова это глотает послушно. — Шо прям там тебя… Шо вот-вот, и спалять. Як за волосы тя таскаю, и как следы на шее ховаєш потом. Сучка ты, Илюш, конечно, та ещё. Илья только мычит согласно, и представляет прямо сейчас: пустой съёмочный павильон, Влада в этом кресле чёртовом, а себя – сверху, у него на бёдрах, и Влад чувствует почти его вес на себе, прикрывая глаза. — Когда в рубашке полуголый был, прям плохо. — Да? — Мхм. Шея твоя, блять, Илья… Так и просится, чтоб вылизали сначала, и искусали смачно после. В зеркале, размытый за следами пальцев, Илья прижимает телефон к плечу, проводит рукой по горлу – стараясь почувствовать рот его на себе. — И губы тяпаешь вечно. Як измываешься. — Знаешь, они говорят, мол, что твоя привычка передалась. Влад усмехается, и получается низкий какой-то звук. — А ще говорять, шо смотришь на меня постоянно так... Интересно, якщо трахать тебя – тоже глазёнки щенячьи делать будешь? Або скулить? Илья давится собственными стонами, вплетает в них его имя, тоном таким, будто хочет, чтобы Влад замолчал, но слышно же – раз-два, и обкончается весь от одних только слов. — А ты бы… Влад, ты бы?… — Мне мужики не нравятся, но тебя бы – да. Только убери руки свои на секунду, Илюш. Илья стонет потерянно, не соображает уже почти, но мокрые звуки из трубки пропадают, остаётся только частое-частое дыхание. — Потерпи трохи. Вместе давай? — Мхм. Хорошо. — Гарний такой. Дальше думай. Представляй, шо было. Илья не переспрашивает: в голове возникает сразу, на удивление красочно, как на том же судейском кресле он разводит ноги, выгибается под Череватым, губы кусает до боли, и будто бы задумывается в моменте, выключены ли камеры. И будто надеется, что нет. Влад смеётся, и смешок перетекает в вязкий стон. Он белыми нитками исправляет марево: и теперь Илья стоит на коленях, хватаясь за спинку кресла, насаживается свободно на его член, и Влад прихватывает зубами его за загривок, горячей рукой сжимая чуть горло. — Влад… – Илья видит тоже, зовёт так жалобно, одним этим словом будто разрешения просит потрогать себя. — Давай, Илюш. Послушным будь у меня. И Илья слушается, и снова раздаются мокрые ритмичные звуки. Ларионов ловит своё размытое отражение, в котором ярким пятном выступают вишнёвые его губы, и представляет, как Влад заливает их белым. Думает, что это красиво. Влад втягивает воздух сквозь зубы, рука сбивается с ритма, и он сжимает себя почти до боли. — Блядский, Илья, до чого ж ты блядский. Илья улыбается. Илья задыхается. Илья на грани. — Давай, Илюш? Тихонько только, як хороший. Илья кончает почти сразу, как по команде, с его именем на губах, и–

Это нихуя не в первый раз.

И Влада подкашивает это, плавит окончательно изнутри, и он изливается себе в ладонь, и ему охуительно до того, что дышать совершенно невозможно, да и ни к чему: Илья за двоих на том конце задыхается, и Влад в его хриплом дыхании растворяется, стекая по стеклу. — Влад… Влад, это пиздец… Влад мычит согласно в ответ, и чуть погодя, выпаливает зачем-то: — Ты красивый. Связь ускользает – бесне без зрелища тут же становится скучно – но Влад успевает увидеть, как Илья прикрывает глаза, улыбаясь тепло так. — Я… В динамике раздаётся резкий стук в дверь. Женский голос зовёт Илью по имени. Истерика будет, судя по тону. — Я перезвоню, – скомканно бросает Илья. Раздаются короткие гудки. Влад бросает погасший телефон на пассажирское. Пальцы склеивает остывшая сперма. Владу противно. Он роется в бумажном пакете, хватает охапку салфеток, утирается. Не помогает, грязь изнутри набилась где-то, и Влад уже отчаянно старается забыть этот звонок. Переключиться, занять руки. Оборачивается назад, роется в кипе вещей на заднем сиденье, очень стараясь не смотреть на пришпиленное к нему детское кресло, выуживает наконец свой “походный” рюкзак. Среди кучи вонючих бинтов и НЗшной бутылки водки находит пачку сигарет. Он не курит – редко, и то, чисто чтобы демонам подношение засмолить, но сейчас необходимо будто. Может, и бахнул бы, если бы не был за рулём. Влад открывает окно, впускает в салон промозглую октябрьскую тьму, закуривает. Холод и никотин ситуацию лучше не делают, но прибивают к земле, и подуспокавается хоть немного сердце. С последней затяжкой выдыхает беззлобно в ночь: — Ёбаный ты в рот, Ларионов. Окурок летит из окна прямо на землю. Зажигаются снова фары. Скрипят мелкие камни под шинами разворачивающейся Хонды, и скоро она теряется среди потока из тысяч авто, тянущихся к Москве.