Глава 1. Двери
7 октября 2025 г., 21:28
Антон сел рывком, лихорадочно хватая ртом воздух. Глаза беспокойно забегали по комнате.
Комод. Письменный стол. Стеклянные цветы на люстре. Шкаф.
Никакого чёрно-белого леса. Никаких тощих тварей с красными глазами. Никаких восковых пальцев.
Он с облегчением выдохнул и упал на подушку, глядя в потолок.
Было уже совсем светло.
Ковёр за изголовьем кровати из-за двери не помещался на одной стене и немного заходил на соседнюю. Слева висела карта мира шириной приблизительно в метр. За ней — карта города втрое меньшего размера. Антон протянул руку и попытался зацепить уголок. Приклеено намертво — если отдирать, то только вместе с обоями (а то и со стеной). В подтверждение этому рядом обозначались старые следы отдирания чего-то, что раньше тоже тут висело.
Другую половину стены занимал шкаф. Стеклянные дверцы сильно отсвечивали — они располагались ровно под солнечными лучами, — но Антон всё равно разглядел плотно заставленные книгами полки.
С улицы доносились детские голоса и звонкий лай. Сетчатый тюль, тревожимый ветром, то и дело взлетал над полом. Намеренно уклонившись от окна, взгляд перекинулся на письменный стол и брошенные на стуле джинсы…
Пора бы встать. Всё равно ведь не спится.
Он поднялся на ноги, глядя на Тихий океан. Застелил кровать, обошёл её (по пути, естественно, споткнувшись о собственную сумку), сел и, натягивая джинсы, всё-таки решился посмотреть в окно. До сих пор его не покидало ощущение, словно она там и наблюдает. Но ничего неправильного на небе не оказалось: только облака и солнце. Луна осталась в том кошмаре, который кончился с наступлением утра. В свете дня страх растворился, как и положено всякому, пугающему ночью. Однако кошмар слишком хорошо отпечатался в памяти — явление для сна крайне нехарактерное и нагоняющее лёгкую жуть. Так хорошо, будто всё происходило наяву… Антон тряхнул головой. Просто сон. Чрезмерно правдоподобный, но не более.
Сквозь стены пробилась мелодия магнитофона. Мотив показался знакомым, но Антон, как ни старался, слов не разобрал.
Наугад вытянув из сумки футболку и одеваясь на ходу, он вышел в коридор.
В дверную щель из комнаты напротив просочился большой серый кот. Вильнул пушистым хвостом, предостерегающе сверкнул жëлтым глазом и с грацией, доступной только благородным, породистым котам, проследовал по коридору направо.
Музыка стала совсем внятной. Антон вошёл на кухню на строках про сны, пролетающие синею птицей. Песню он узнал, а вот кто её поёт вспомнить никак не получалось. Да и разве это важно? Наверняка какой-нибудь старый, давно забытый ансамбль.
Кухня, хотя и не могла похвастаться размером, была однако вместительной. Точнее, верно обставленной.
У окна располагался прямоугольный стол с белой скатертью. На столе лежала газета. На газете — узорчатая тень от занавесок.
Емельян Тимофеевич возился с неизвестным устройством из металлического цилиндра и трубок.
— Доброе утро, — поздоровался Антон, с любопытством оглядывая цилиндр.
— Доброе, доброе, — пропыхтел дядя, не оборачиваясь, — Там блины в холодильнике. Те, что побольше — с мясом, поменьше — с творогом.
Холодильник помещался в углу. Дверца снизу доверху была облеплена магнитами. Антон нашёл блины и сунул в микроволновку, стоявшую тут же, прямо на холодильнике, и при том находившуюся почти на уровне его лица, хотя роста Антон был не то чтобы очень значительного. Впрочем, и не маленького; повыше среднего. Однако, несмотря на забавный вид, низкий холодильник существовал вполне органической частью «верной» обстановки.
Антон поставил чайник.
Ты мне не снишься, кто ж тут виною,
Если ошибку звали любовью?
Сами назвали, сами решили,
Не понимая, что поспешили.
Песня часто играла в отцовской машине. Антон никогда в неё особенно не вникал; музыка вообще его не занимала. А сейчас вдруг, незаметно для себя, он вслушался. И строчки вдруг зазвучали странно по-новому. Странно и неприятно. Захотелось переключить.Словно чужими стали друг другу,
И между нами, и между нами белая вьюга…
Закипел чайник, заглушая магнитофон. Одновременно запищала микроволновка. Антон сел туда же, где вчера. Завтракая, стал рассматривать магниты на дверце холодильника. Плоские и рельефные, круглые, квадратные, овальные. Все с названиями городов. Бронзовый якорь из Севастополя. Разводной мост из Петербурга. Коломенский кремль… Он перевёл взгляд на широкую спину тëткиного мужа в майке-тельняшке. По обыкновению Емельян Тимофеевич дымил как пароход. В последнюю (и единственную) встречу с ним Антону было семь лет, и хотя он помнил то время смутно, образ дяди с трубкой в зубах сохранился в голове достаточно чётко. Впрочем, если даже немного и забылся, так Антон мигом его оживил — за десять лет Емельян Тимофеевич ничуть не изменился и внешне почти не постарел. Годы выдавала разве что пышная седая борода, слегка сероватая возле кожи и кипенно-белая с краю. Кот уселся возле стола и требовательно уставился на Антона умными жёлтыми глазами. При желании он мог бы, пожалуй, и отобрать еду, но видно не позволяли манеры. Антон бросил на пол надкусанный блин с мясом и отнёс посуду в раковину. Емельян Тимофеевич занял место у квадратного телевизора (расположенного, к слову, слишком уж близко к глазам сидящих за столом, но поставить его дальше не позволяла маленькая площадь кухни), нацепил очки и взял отложенную газету: — Какие планы? — Никаких, — ответил Антон, ополаскивая тарелку. — Прогуляйся до больницы, — предложил дядя, не поднимая взгляд. — У Фани обед с часа. Вот вместе и вернётесь. Уж она придумает, чем тебя занять — она это хорошо умеет. Антон пожал плечами. Всё равно заняться нечем. — Ладно, — он вытер руки о полотенце и спросил, кивнув на металлический цилиндр, — А это что? Емельян Тимофеевич оторвался от газеты и посмотрел Антону в глаза. — Самогон. День рождения же у тебя в конце августа? Ну вот и настоится. Иначе что же это за праздник — совершеннолетие без самогона? Антон усмехнулся и направился к выходу. — А ключи дадите? — От кого закрываться собрался? — Ну… мало ли. — У нас все свои. Антон нахмурился. Он стоял уже у двери. — А если чужие? — Чужие не сунутся, — донеслось с кухни. Антон хотел возразить, но подумал и не стал. Вряд ли Емельяна Тимофеевича переубедит то, что он скажет. Иногда спорить с людьми абсолютно бесполезно. И чем они старше, тем бесполезнее. Ещё одна идиотская зависимость. Антон бессильно вздохнул и вышел на лестничную площадку. За ним громко захлопнулась дверь, и кто-то незнакомый обернулся на звук. — Здрасте, — Антон оторопел. Он почему-то был убежден (в общем-то, безосновательно), что жильцов в доме мало, и вероятность встретить кого-нибудь на лестнице не велика. Сосед удивился не меньше. — Здорово. Чего дверьми хлопаешь? — Случайно. Извините. — Да ты, брат, откуда? — Из Москвы. В гости приехал. К Фаине Николаевне, — проговорил Антон и зачем-то уточнил, — Я племянник. — А-а, — сосед растянул губы в улыбке, — Ну, будем знакомы. Станислав. Антон тоже представился. Станислав был в бордовых брюках, простой белой футболке и незастёгнутой красной рубашке в клетку. Короткие пшеничные волосы торчали вихрами, в глазах блестели крошечные голубые озёрца, а в молодом лице следы беспечного юношества уже сменялись чертами сосредоточенной зрелости. Знакомство теперь обязывало до подъезда идти вместе. Антон был не против. Он подождал, пока Станислав достанет ключ из замочной скважины и для уверенности подёргает дверную ручку, а между тем про себя отметил, что не у всех тут все свои. — Из Москвы, говоришь, приехал. У нас, конечно, не то совсем. Наверно, скучно будет, — размышлял Станислав, шагая по ступеням и совершенно не глядя под ноги, — Тебе знаешь что надо? Познакомиться с соседским парнем. Он тут всем движем заправляет. Вы должны быть однолетки. Сколько тебе? — Семнадцать. — Школу закончил, да? Эх, хорошо. Завидую. Последнее лето перед институтом — самое лучшее. Его надо провести так, чтобы знаешь… Ну чтоб не жалеть потом. — Раньше бы предупредили, — грустно улыбнулся Антон. — А что? — Да поздно… — Чудной. Как же поздно, если ещё два месяца? — Мало… — сказал Антон. Неужели Станислав не знает, с какой непозволительной скоростью они пролетят? — Ну, брат, за два месяца Наполеон до Москвы дошёл. — И что мне, уже домой выдвигаться? Сосед засмеялся. — Шутишь, а я ведь серьёзно. Я вот про что: человек творец своей реальности, понимаешь? Конечно мало. Всегда мало. Но если на этом зацикливаться, так точно ничего не успеешь. Ещё раз тебе говорю: провести лето надо так, чтобы потом не жалеть. Стремиться надо к этому. Когда стремишься, видишь в обстоятельствах возможности. Обстоятельства жизнь подкладывает, а дальше дело за тобой. Вот так как-то, — заключил Станислав с горящими глазами. — Делать-то что? — Ловить за хвост, что ж ещё? Своей пламенной речью он был очень доволен. — Ясно, — сказал Антон. — А вы оптимист. — Творю свою реальность, — бодро подтвердил Станислав. — Да что ж ты всё «вы» да «вы»?! — Как-то привык на «вы» к старшим… — смутился Антон. — Какой же я старший? У меня, между прочим, последнее лето не так давно было. — И как оно? Не жале-ешь? — Антон едва успел исправить окончание. — Не жалею, — твёрдо заявил Станислав. — Я вообще по жизни ни о чём не жалею. Сказав это он вдруг замолчал, о чём-то задумавшись. Антон подождал. Потом от скуки стал считать ступени. Вновь Станислав заговорил на девятой: — Ты знаешь, обычное было лето. Они остановились на втором этаже. — Чем же оно тогда самое лучшее? — не понял Антон. — Тем и лучшее, что такое же, как все до него, — Станислав опустил взгляд; голос его растерял недавний пыл, — Мы ведь знали, что оно последнее. И всё равно ничего грандиозного не замутили. Потому что… Потому что ни к чему. Потому что оно должно было быть обычным. Как в детстве. Если бы мы сделали что-нибудь этакое, получилось бы новое лето, а последнее тогда осталось бы в прошлом году. Нехорошо ведь так, не попрощавшись. Поэтому мы хотели обычное… Я, наверно, совсем тебя запутал. Вот ты какое хочешь? — Необычное, — ни секунды не колеблясь ответил Антон. — Повеселиться хочу. Напоследок. Станислав фыркнул. — Скажешь тоже: «Напоследок», будто помирать собрался. — Ну, ты же заговорил про прощание с детством… — замялся Антон. — Да понял, понял, — Станислав широко улыбнулся. — Ну смотри. Жизнь тебе подкладывает обстоятельство, а ты — что? — А я его за хвост. — А ты в нём ищи повод для веселья, — подсказал сосед. — Ну да у тебя, брат, проблем с этим не возникнет. На этаже разглядывать было нечего, и Антон вовсе не обратил бы на него никакого внимания, если бы не одно странное обстоятельство (очевидно, уже подложенное жизнью). Чёрная дверь с блестящей золотой девяткой чуть повыше глазка была отворена. Не так, чтобы совсем нараспашку, но и не требовалось сильно заглядывать; даже пришлось бы намерено отводить глаза, чтобы случайно чего-нибудь не увидеть. Антон и не собирался ни на что смотреть. Он прошёл мимо, усмехнувшись мысли, что у некоторых тут, видно, и чужие — свои. Но уже на две ступени приблизившись к первому этажу, повинуясь то ли внезапному любопытству, то ли ещё чëрт знает чему, Антон обернулся — да так и замер. В дверном проëме блаженно улыбалось немолодое лицо с гладко выбритым подбородком, безмятежно прикрытыми веками и светлой шевелюрой, зачёсанной назад. Но вот в чём загвоздка: не наблюдалось туловища. Голова крепилась к длинной, очень длинной шее, похожей на вытянутого удава. Шея висела в воздухе и, уходя вглубь коридора, плавно заворачивала за угол. При всём абсурде и, вероятно, неудобстве положения, с головой всё было в порядке. Антон сомневался, что может похвастаться тем же. Он не знал, как на такое реагировать. На ум приходило закричать или упасть в обморок, но ни того, ни другого не хотелось. Лицо стало отдаляться, медленно уплывая в недра квартиры, и вскоре скрылось. Антон проводил его взглядом. Вот уж что действительно не велика вероятность встретить. Как-то потерянно Антон оглянулся на Станислава, остановившегося несколькими ступенями ниже. — Что, брат, в первый раз? — насмешливо прищурился тот. — А это… — Антон сглотнул, поражаясь его спокойствию, — Это нормально типа? — Для Виноградова — вроде да. Но ты лучше не повторяй. Хотя кто тебя знает, племянник, — добавил Станислав с ухмылкой, но, заметив, что Антону не очень весело, нахмурился, — Да ты будто вообще не в курсе. Антон таращился на него не моргая. — Не в курсе чего? — Ну, не знаю… Как бы сказать… про вампиров там… Нет? — осторожно спросил Станислав. — Какие вампиры? Мы точно одно и то же видели? Станислав понял. Он раздосадованно выдохнул и облокотился на перила. — Тяжёлый случай. Я как-то и не подумал… — пробормотал он. — Тогда даже не знаю, с чего начать. Я объяснять вообще не умею. Сейчас только запутаю. Ты лучше знаешь что? У тётки своей спроси. Сосед развернулся и стал спускаться как ни в чём не бывало. Антон остался на месте. Он усиленно пытался осмыслить то, что осмыслению не подлежит. Наверное, следовало быть напуганным, но от Станислава ему передалось обыденно-равнодушное настроение. Это как забеспокоиться, просто увидев беспокойство людей вокруг, только наоборот. Кричать и падать в обморок было уже поздно. Подавив желание оглянуться, Антон пошёл вниз. Может, галлюцинации? Но Станислав ведь тоже видел. Если только и он не галлюцинация. Одна галлюцинация не стала бы удивляться другой… Нет, не то. Больше похоже на сон. Чрезмерно правдоподобный сон. Антон зажмурился. Открыл глаза. Всё та же лестница. Тот же пшеничный затылок Станислава. Не помогло. Значит, пока что придëтся потакать всякой чертовщине. Как ни крути, во сне надо играть по правилам сна. Потом он проснётся и забудет всё, как ночной кошмар. Или не забудет. Главное, что проснётся. Антон догнал соседа: — Так что там с вампирами? — С вампирами? Да нормально всё. Просто есть они, я это имел ввиду. — Что ещё у вас есть? — Ну, Виноградов вот. Он такой один. Может даже в мире. Я, во всяком случае, ни о чём ему подобном никогда не слышал. Что ещё… Ведьмы. — Ага, — Антон глуповато заулыбался, будто соглашаясь с нелепой выдумкой ребёнка, которого бесполезно убеждать в несостоятельности его фантазии, — Оборотни, да? — Они самые. Но с местными лучше не связывайся. — Ага, понял. А ты? — А что я? Я человек. — И не галлюцинация? — уточнил Антон. Станислав посмотрел на него с недоумением. — Да вроде нет. Он толкнул подъездную дверь, и оба вышли на залитый солнцем двор. — Тебе куда? — К больнице. — Расходимся, значит. Ну тогда давай, до скорого, — Станислав хотел уйти, но задержался, — Ты, брат, привыкай поскорее. — К чему? — Ну… ко всему. Веселись и не расклеивайся. Всё, бывай! Он махнул рукой на прощание и зашагал вдоль дороги. Пробуждение по-прежнему не наступало. Внутри бушевали эмоции всех цветов спектра. Ни одной Антон не мог дать название, ни одна не могла побороть остальные и вырваться наружу. Всё смешалось, и в голове стояла белая пустота. Удар пришёлся по макушке, мигом разогнав бушевание. К ногам Антона упал мяч. Дети притихли, опасливо глядя на незнакомца: кто его знает, вдруг разозлится? Боль от ушиба была вполне натуральная. Антон поднял мяч. Неужели и удара по голове недостаточно, чтобы проснуться? — Извините, — подал голос чернявый мальчишка. — Мы ненарочно. Внешность у него была внушительная: волосы взъерошены, глаз подбит, а брови будто от природы нахмурены, отчего совсем юное лицо обретало суровое выражение. В довершение даже тонкий детский голос звучал твёрдо. Очевидно, Антон имел дело с главарём. — Верю, — он бросил чернявому мяч. — Только ненарочно можно и пришибить кого-нибудь. — Не пришибём! — пообещал мальчик и тотчас позабыл про незнакомца. Игра возобновилась. Антон, чтобы снова не получить по голове, поспешил убраться со двора. Больницу он видел вчера по пути от вокзала и дорогу к ней запомнил. Привычным жестом рука потянулась к карману джинс, но тот был пуст. Телефон остался в сумке. Антон подумал вернуться, но перед глазами тут же предстала картина того, что было на втором этаже. Мороз продрал по коже, несмотря на стоявшее на улице пекло. В одиночку он туда не поднимется. Даже за телефоном. Солнце спряталось за большим облаком. Стало прохладнее и пасмурнее. Поднялся слабый ветер, разметав по тротуару несколько разноцветных фантиков и порванную листовку. Пришлось вздыхать и идти так. По полупустой дороге с гулом проносились машины. Воздух полнился голосами: окриками, смешками, обрывками разговоров. Где-то до сих пор заливался лаем неугомонный пёс. Улица шумела, и расслышать в ней Антона было невозможно. Дыхание и топот шагов потерялись в городской суете. А по сравнению с Москвой всё равно было тихо. Будь улица московской, столица заглушила бы её также, как она сейчас Антона. Наверное, по этой причине улица и находилась не в огромном мегаполисе, а там, где её всегда слышно. Наконец Антон вышел к белому зданию больницы. Из дверей показалась Фаина Николаевна в нежно-розовой, под цвет платью, панаме, прикрывающей каштановые локоны. Солнце выглянуло из-за пелены облаков, словно нарочно освещая для неё дорогу. Тëтка заметила Антона, и кроткая улыбка — постоянное украшение её лица, — расцвела радушием и теплотой. — Доброе утро, — сказал Антон. — Обед уже, а у него всё утро! — задорно упрекнула тëтка, — Ты по делу или просто так? — Просто так. Емельян Тимофеевич сказал, дело вы мне придумаете. — Емельян Тимофеевич больно хитёр. Будто сам не знает, что с тобой делать. Небось к соседям идти не хочет; недолюбливает он их. Ну Бог с ним, не хочет, так я тебя отведу. Обратная дорога была такой же шумной, но теперь по тротуару стучали теткины балетки, небо прояснилось и в воздухе, среди прочих голосов, звучал один разговор ни о чём, из той болтовни, что не запоминается, но оставляет приятное послевкусие. Ветвистые кроны деревьев плавно покачивались на ветру. Тëмные стволы перечëркивались свежими полосами побелки. В клумбах возле подъездов пестрели цветы. Антон опомнился в подъезде. — Фаина Николавна… — начал он нетвëрдо. Мир был настоящий. Ну не бывает, не может быть настолько настоящих снов. Но что насчёт того, на втором этаже, — оно тоже настоящее? Антон набрался духу: — Правда, что вампиры есть? Вопрос повис в сыром подъезде. Антону хотелось, чтобы он сморозил полную глупость. — Есть, Антош. Всякое есть, — серьёзно ответила Фаина Николаевна. — Ишь ты, какой скорый. Я-то думала попозже, помягче, а он уж сам всё выведал. — Да тут такое… — Антон потёр рукой шею, радуясь её небольшой длине, — На втором этаже дверь была открыта. Ну я и… я и посмотрел. — Чёрт тебя дёрнул смотреть в чужие квартиры? — Я не хотел… Это случайно вышло. — Ну и? — Ну и там… — Антон не то что вслух, даже в мыслях не мог описать увиденное за дверью. В надежде, что тётка сама догадается, он всем своим видом выказывал невозможность изъясниться. — Виноградов Валентин Львович, — проницательно закончила тётка. — Да, — выдавил Антон. Виноградов Валентин Львович. Точнее и не сказать. — Всюду же надо сунуть нос, — проворчала Фаина Николаевна и стала подниматься. Антон потупил взгляд. Осведомлённость тётки не удивила его, но огорчила. Постепенно приходило осознание, что он не проснётся. Он попал в бесконечный кошмар, в котором давно живут и Фаина Николаевна, и сосед Станислав, и все остальные. Вероятно, и вправду остаётся лишь привыкнуть к этой неописуемой, необъяснимой наукой, но тем не менее существующей здесь чертовщине. Может быть, рано или поздно Антон даже начнёт говорить о ней так же буднично. Он поднял глаза, чтобы мельком увидеть блеск золотой девятки. Дверь была уже закрыта. — Ты не пугайся, — сказала тётка. — Это у него такая йога. — А может, это у меня такое помешательство? Фаина Николаевна покачала головой. — Эх, Антоша. Непростое тут место. Пятьдесят лет назад дуб рос. Толщиной был в пять обхватов. Старый-старый: говорят, кольца на срезе сосчитать не могли. Корни глубоко запустил. Ветви широко раскинул. Ну, потом срубили: повалили ствол, обломали ветки, а корни-то не выкорчевали. И построили домики. Живут теперь в домиках все подряд. И живые, и неживые. — И живые не против неживых? — А куда же их? Выгонять, что ли? Сила-то, конечно, нечистая, но беды не приносит, не проказничает, ведёт себя прилично и даже доброжелательно. Отчего же быть против? — А разве не должны неживые находиться где-нибудь… в мире мёртвых? — Должны, да мало кто туда по доброй воле сунется. Жить все хотят, а мертвецы более всех. На четвёртом этаже Фаина Николаевна остановилась у двери напротив собственной квартиры. — Про вурдалаков ты спрашивал? — тётка хитро прищурила глаз, — Вот сейчас сам и убедишься, есть они, али нет, — с теми словами она нажала на кнопку звонка. Антон криво усмехнулся. Вурдалаки. После того-то, на втором этаже, обычные вурдалаки? Как-то даже неоригинально. Щёлкнул замок, дверь распахнулась и на пороге появилась женщина в длинном атласном халате вишнёвого цвета. Густые аспидно-чёрные волосы волнами лежали на пышной груди, стройная талия, словно обвита змеёй, была перевязана лентой, а тëмные, бордовые глаза блестели хищным огоньком. С виду ей было около тридцати пяти. Оказалось, вурдалаки выглядят симпатичнее, чем называются. — Здравствуйте, Фаина Николаевна! — приветливо улыбнулась соседка и тут же вцепилась взглядом в Антона, — Кто это с вами? — Здравствуй, Кирочка, здравствуй, — тётка тоже разулыбалась, — Племянник приехал. — Здрасте, Антон, — немедленно представился племянник. — Очень приятно, Кира Рудольфовна. Можно просто Кира, — уголки её губ опустились, — А я своего сегодня ещё не видела. Сначала не спит ночами, потом дрыхнет по полдня — всë как полагается… — она обернулась и рявкнула, — Алексей! От того, как неожиданно глубокий и мелодичный тон Киры Рудольфовны сменился раскатившимся по коридору громом, Антон вздрогнул. Если бы дома так выкрикивали его имя, он заработал бы нервный тик. Однако это подействовало. На зов из темноты дальней комнаты появилась тень в рваных джинсах и серой футболке. Слегка пошатываясь, к ним подошёл, судя по всему, сын Киры Рудольфовны. Слишком яркий свет слепил ему глаза. Обзор загораживали растрёпанные волосы. Точно такие же, как у Киры, разве что жëстче и немного короче. Он убрал их назад и зевнул. Кира Рудольфовна вытолкнула его вперëд: — Знакомься. Парень сонно проморгался. Крик матери заставил ноги немедленно принести его сюда, видно, на одном инстинкте самосохранения, потому как голова ещё не до конца включилась. Убранные волосы сползли чёрными волнами по бокам от лица. Наконец зрение у него прояснилось, парень разглядел Антона и назвался: — Лëха. Антон понял быстро. — Антоха. Они уставились друг на друга, обрабатывая новую информацию. Затем сильные руки Киры развернули Лëху на полоборота и подтолкнули в направлении кухни. — Иди поставь чайник. Проходи, Антон, не стесняйся, — она отступила к стене. Свои серые кеды (среднего веса в рамках обуви) Антон поставил между лёгкими босоножками и тяжëлыми берцами. Соседская кухня была просторнее, но в остальном от тёткиной отличалась не многим. Телевизор, пузатый и квадратный, показывал передачу про комнатные орхидеи. В центре расположился круглый стол, а один из холодильников был точь-в-точь как у Фаины Николаевны, правда, магнитов на нём висело всего около десятка. Наличие второго холодильника Антона озадачило. Может, пара низких дешевле одного высокого? Фаина Николаевна устроилась за столом поближе к телевизору, Кира Рудольфовна закрутилась у плиты. Антон сел рядом с Лëхой, бледное лицо которого пряталось за угольными космами; виден был один нос, прямой и длинный. Внезапно перед ними с громким стуком опустились две тарелки пышных оладьев. Следом на столе оказались кружки с чаем и голубая банка сгущёнки. Лёха очнулся. — А я уже… — несмело начал Антон, но не закончил, потому что Лëха толкнул его локтем и предостерегающе помотал головой. На всякий случай Антон замолчал. Кира Рудольфовна не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала. В её руках был нож. Антон нервно сглотнул. Всё произошло так быстро, что он едва успел уследить за молниеносными ударами лезвия. По окружности жестяной крышки появился пунктир. Через свежую дыру Кира поддела крышку ножом и легко вскрыла банку. Оказалось, руки у неё действительно сильные. Хорошо, что промолчал. Соседка бросила нож в раковину и села напротив: — Ну рассказывай, Антон, откуда приехал? — Из Москвы. — Надолго? — До конца лета. — Это хорошо. Нагуляться успеете. А потом? Институт? — Ага. Решили на инженера. Как папа. — На инженера это хорошо, — она постучала по столу длинными ногтями. — А мы решили отдохнуть годик. Фаина Николаевна фыркнула. — А что? Спешить нам некуда, время есть, — стала оправдываться Кира. — К тому же, не определился он ещё. — Чем раньше получит образование, тем лучше. Илье тоже спешить было некуда, а он в институт сразу пошёл, — заметила тётка. — Фаина Николавна, ну что вы их сравниваете! Лёшка с Ильёй совершенно разные… Антон достал из чая ложку и положил в тарелку немного сгущёнки. Блины или оладьи он любил обмакивать слегка, чтобы был тонкий, полупрозрачный слой. Он покосился в тарелку Лёхи и чуть не подавился. Сгущённое молоко занимало добрую её половину; ложек десять, не меньше. Первое время Антон ещё следил за разговором соседок, но вскоре потерял его нить — так далеко они ушли от изначальной темы. Да и ни Лёха, ни он сам больше не упоминались, потому Антон перестал слушать. Кружки быстро опустели. В тарелке у Антона осталось немного сгущёнки; Лёхина почти блестела. Оладьи были вкусными. Антон ни разу не пожалел, что не стал от них отказываться. — Мам, — оживился Лëха, — Мы пойдём? — Идите. Только возвращайтесь до темноты, а то мы за Антона переживать будем. — Не надо переживать. Я за ним посмотрю. — За тобой бы кто присмотрел… — вздохнула Кира. — Вытворишь что-нибудь опять — расскажу отцу! Лёха широко раскрыл глаза от возмущения. — Да когда я… — Иди уже. Он мигом ретировался с кухни. Антон тоже. Лëха вдруг стал чрезвычайно бодрым. Сонливость, от которой завешанная волосами голова недавно чуть не падала на стол, не справляясь с силой тяжести, пропала без следа. Он заскочил в ванную, наскоро умылся и вычесал колтуны, затем вышел и достал из обувницы берцы с жëлтой строчкой по краю подошвы и шнурками того же цвета. — Жарко будет, — предупредил Антон. — Ничего. Красота требует жертв, — отмахнулся тот. — А несколько пар тебе зачем? — Антон указал на тяжëлые ботинки возле босоножек. — Так это не мои, — ухмыльнулся Лëха, — Это мамины. Антон подумал, что он шутит. Киру Рудольфовну легко было представить в босоножках, но никак не в берцах — грубая обувь нисколько не подходила её нежной и женственной внешности. Антон не стал уточнять, и мысль мгновенно затерялась среди прочих вопросов, которых в голове собрался уже целый рой. Сколько ещё разного рода неживых бродит по миру? Много среди них таких же жутких тварей вроде Виноградова? Так ли они безобидны, как сказала тётка? И неужели Кира Рудольфовна правда надевает те берцы? Куда? Рой закручивался в бешеный вихрь. По мере его непрерывного роста увеличивалось давление на стенки черепной коробки. Но это было ещё полбеды: снаружи с ужасной силой напирали откуда ни возьмись свалившиеся откровения. Если закрыться от них здравым смыслом, голова точно лопнет. Если распахнуть для них дверь сознания, понять и принять все разом, голова, может, и выдержит, но кончится это, по меньшей мере, сумасшествием. Сохранение рассудка предполагал лишь один план посередине двух крайностей: впускать новую реальность понемногу, через маленькую щель. И через неё же, кстати, выпускать вопросы. Уже на лестничной клетке, когда Лëха пошёл вниз по ступеням, любопытство Антона взяло верх даже над скованностью, возникающей всякий раз с новым знакомым, и с языка слетел, конечно, самый глупый вопрос: — А ты же, ну, вурдалак? Лёха посмотрел через плечо очень удивлённо. — Ну, вурдалак, — он отвернулся, но Антон успел заметить улыбку на его лице. — Только ты откуда это слово взял? — А что? — Ничего. Просто так не говорит никто. Лет сто уже. — А как? — Ну как, обычно: упыри, вампиры… — Так упыри или вампиры? — Если вампиры, то вампиры. Если упыри, то упыри. — А в чём разница, если и те, и те — вурдалаки? — Известно, в чём… Ты разве не знаешь? — Нет… — Значит, потом расскажу… Ну и вопросы у тебя, Тох. Будто вчера родился. — Сегодня. — Что сегодня? День рождения? — Да какой, к чëрту, день рождения! — не выдержал Антон. — Я только полчаса, ну, час назад узнал про всю эту вашу… — он покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать слово, — Че… Чертовщину! Лëха остановился. Антон не успел затормозить и врезался ему в спину. — А-а, — обернулся Лëха. Его взлетевшие от удивления брови тут же недоверчиво нахмурились. — Фаина Николавна тебе кто? — Тётка. — Родная? — Ну да, по матери… — И ты при этом ничего не знал? — Ничего… — И только сегодня она тебе про вурдалаков рассказала? Антон кивнул. — И ты поверил? — Что? Лёха вздохнул, по-дружески закинул руку на плечо Антона и неспеша зашагал с ним по лестнице, жестикулируя свободной рукой для полноты объяснения: — Вот живёшь ты своей обычной жизнью, а тебе однажды: «Доброе утро. Кстати, соседи — вурдалаки». Или как это было? — Примерно так и было. — Ну вот. И ты сразу поверил? — Вообще не до конца, но я перед этим видел… как его… Виноградова. После такого во что угодно поверишь. — Да ладно, — у Лёхи загорелись глаза, — Целиком видел? — Нет. Только голову и… — Антон сглотнул, — …и шею. И слава богу. Иначе я бы там на месте умер. — Всё равно повезло, — заверил Лёха. — Я йогу пару раз целиком видел. Улёт! Антон в ответ невнятно что-то промычал. Вроде согласился, что улёт. — Валентин Львович, вообще, клёвый мужик. Со своими, конечно, приколами, но кто из нас не без приколов, да? В него ты, значит, поверил, когда увидел. Ну вот, я перед тобой. Теперь веришь в вампиров? — Почти. Валентин Львович просто более… впечатляющий. — Так тебя впечатлить надо? — Лёха растянул губы в улыбке, обнажая острые клыки. — Я могу. — Не надо, — Антон замотал головой. Лёха его отпустил. — Верь быстрее. Желательно, сразу на словах. А то, видите ли, из Москвы приехал, всё-то ему надобно показывать… Антон глянул на Лёху искоса. Профиль теперь открылся полностью: заострённое ухо с серёжкой в виде черепа, кусающего мочку, отлично придерживало волосы. Неужели этот парень, не самый обычный, но вполне человеческий с виду, действительно вампир? Пьëт кровь? Превращается в летучую мышь? Что там ещё… Спит в гробу? Последнее вряд ли. Хотя гроб в квартире не так уж сложно устроить. В отличие от остального. Они миновали второй этаж и очутились в подъезде. Антон навалился плечом на тяжëлую дверь. Та пронзительно заскрипела, открываясь. Но не успел он и шагу ступить на улицу, как столкнулся с усатым лицом в милицейской фуражке. Антон замер в растерянности. Выражение у лица было очень серьёзное. — Остап Иваныч! — Леха вынырнул из-за спины и весело козырнул милиционеру, — Здравия желаю. Вы просто так или по делу? Остап Иванович встретил его суровым взглядом. На Антона тоже посмотрел хмуро и подозрительно. Кашлянул. Сдвинул к переносице густые тёмно-серые брови. Сказал уклончиво: — По делу. И, избегая прочих расспросов, поспешил скрыться в подъезде. Дверь захлопнулась. Антон и Лёха переглянулись. — Случилось что? — спросил Антон. — Ага, случилось, — Лëха расплылся в ехидной ухмылке. Неприветливость милиционера его не обидела; напротив, развеселила ещё больше. — Тëть Наташа с третьего этажа случилась. — Она тоже из ваших? — А как же. Ведьма. — Приворожила? — Не знаю, — Лëха пожал плечами. — Может быть. А может и нет. Солнце светило ярко. От раскалённого тротуара поднимался тёплый воздух. Рассеянный ветер лениво гонял по дороге мелкий мусор. Улица притихла: главные производители шума попрятались от жары. Дети убежали на обед. Пёс устал лаять и наверняка завалился на бок где-нибудь в тени, высунув наружу язык. И только Лёха и Антон куда-то шли, потому что им куда-то было нужно. Свернули там же, где утром скрылся Станислав. За углом оказалась автобусная остановка. Они расселись под её крышей на зелёной скамье, от которой на джинсах потом останутся щепки краски. — Ты не горишь, — заметил Антон. Лёха снисходительно поглядел на него из-под полуприкрытых век. — Ты тоже. — Нет, в смысле, почему ты не горишь? — А надо? Антон неуверенно пожал плечами. — Эх, Антоха, лучше бы ты вообще ничего не знал, чем всякую фигню. Ты хоть думай иногда, прежде чем спрашивать. Но Антон был не в состоянии думать. Для раздумий нужно место. А голова набита битком. — Как это, по-твоему, должно выглядеть? — продолжал Лёха, — Оно же противоречит всем законам физики. И биологии. И вообще. Да вурдалаки попередохли бы ещё в четырнадцатом веке! Как предлагаешь охотиться? Луна, между прочим, отражает свет от солнца, так что ночью тоже не вариант. И что теперь? Сидеть в склепах и ждать редкого идиота, который туда полезет? От идиота до идиота можно помереть с голоду. А перед этим рехнуться от одиночества. Мы же, типа, тоже биосоциальные. — Получается, прежде чем сожрать идиота, надо с ним поболтать, — заключил Антон. — Получается так, — кивнул Лёха. — Вот я и болтаю. — Тень у тебя есть. — Есть. — Что по серебру? — Во, — Лёха показал на серёжку-череп. — Ясно, — сказал Антон. — Пока всё мимо. Ну в летучую мышь-то ты превращаешься? — Конечно нет. Я же не оборотень. Антон усмехнулся. — Серебра не боишься, в мышь не превращаешься, на солнце не горишь… Кровь-то ты хоть пьëшь, а, вампир? Вместо ответа послышался скрип тормозов. Лёха забрался в салон маленького белого автобуса, поздоровался с водителем и сунул ему купюру за проезд. Водитель был невысокого роста, с лысиной на макушке и большими оттопыренными ушами. Он не глядя взял деньги и что-то неразборчиво буркнул. Антон и Лёха сели спереди возле дверей. — Много ваших в городе? — Много… Много это относительно. Надо по концентрации смотреть, а не по количеству. В Москве твоей, может, столько же, но людей ведь больше, и концентрация, следовательно, низкая. Тогда здешнее «много» будет московским «мало», — Лёха почесал затылок, — Ну, если так, навскидку, — каждый пятый. — Это высокая концентрация? — Очень высокая. Но это по городу. А в нашем районе, может быть, даже каждый второй. — Да ну, — усомнился Антон. — Хочешь сказать, любой, в кого пальцем ткну, окажется из ваших? — С пятидесятипроцентной вероятностью, — уточнил Лёха, еле выговорив слово «пятидесятипроцентной». Салон был почти пуст. Позади сидели две старушки. За ними, в самом конце автобуса — солидного вида мужчина в очках и с портфелем. Антон поглядел на всех и в итоге кивнул на лопоухого водителя: — Он. Лёха сильно понизил голос: — Оборотень. Антон фыркнул. — Серьёзно тебе говорю. Дядь Ваня оборотень. — Ага, — Антон заулыбался, — Летучая мышь. — Да какая мышь? Шакал, — зашипел Лёха, — Что ты заладил: «мышь» да «мышь»? Не бывает мышей. Он, наверное, объяснял очевидные вещи. Невозможность обернуться мышью была для него такой же простой истиной из детства, как вращение Земли вокруг Солнца. А сейчас Антон казался себе ребëнком, при том ребёнком весьма непонятливым. Будто его, не до конца знающего цифры, заставляют решать уравнения. — Почему не бывает? — Комплекция у них не та. — Кто же решает, та комплекция или нет? — Как кто? Природа, конечно. У кого ещё могут быть такие полномочия? — Действительно… — пробормотал Антон. Здорово было бы, если бы природа согласовывала свои решения с теми, кому в этих решениях, непосредственно, жить. Антон откинулся на спинку сиденья. Мир, казавшийся давным-давно понятным, опрокинулся вверх тормашками и повернулся к нему такой стороной, о наличии которой он даже не подозревал. Разом налетела вся нечистая свора, снесла фундамент, на котором он семнадцать лет строил миропонимание, и с издевательским хохотом подсунула новую правду: «Соблюдай теперь, будь добр, наши правила, покуда свои не научился устанавливать». Сперва Антон был вынужден признать, что всё не сон, даже если когда-то им было. Затянувшийся сон рано или поздно становится реальностью. А реальность — это Зверь, которого нельзя приручить. Нельзя сломать, нельзя переделать и, конечно, нельзя создать. Станислав и не представляет, насколько он ошибается. Человек не творец. Человек заложник своего Зверя. И бесполезно твердить, что Зверя нет, когда вот он: и видим, и осязаем, и хищно скалится, смеясь над тобой, идиотом. Всё равно ведь поверишь, оказавшись в пасти. Лучше уж как-нибудь заранее. Во всяком случае, вера в Зверя — первый шаг к тому, чтобы научиться с ним существовать. Так что приходится верить. Верить в него и во все его порождения. Верить в оборотней, ведьм и вампиров. Верить наперёд во всю остальную, пока что безымянную, чертовщину. Но в первую очередь — собственным глазам. Антон прижался лбом к замызганному стеклу. Одинаковые улицы, дома-панельки, рекламные баннеры… Даже с открытой форточкой было душно. Спёртый воздух проникал в голову и перемешивал мысли. Жара плавила незаданные вопросы, превращая их в бессвязный набор слов. Салон незаметно опустел. Городские улицы сменились голой трассой. Наконец автобус остановился. — Наша, — Лёха вскочил с места. От прыжка на обочину в воздух взлетела песочная пыль. Антон прищурился от слепящего солнца, сложил руку козырьком и огляделся. Обклеенная всякой чепухой остановка одиноко стояла у дороги. По противоположной стороне тянулся длинный серый забор из профнастила. Вдаль уезжал единственный белый автобус. За остановкой под прямым углом от трассы отходила асфальтовая дорога. Она начиналась пологим склоном и вела в лес, распростёршийся вдоль шоссе. Ветер снова поднял пыль. Кроны зашелестели. — Безлюдная трасса, окраина леса, — Антону пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы увидеть границу зелёной стены с небом, — И малознакомый вампир, — он перевёл глаза на Лёху. — Как это «малознакомый»?! — обиделся Лёха, — Вон сколько ты про меня узнал! — Я узнал, чего ты не боишься и во что не превращаешься. Это не считается. — Ну! Про себя ты совсем ничего не рассказал. — Было бы что рассказывать. — Что-нибудь можно сказать про каждого. Хотя бы чего не боишься. — Серебра, солнца… — Я понял. Бери выше по алфавиту. Леса боишься? — Не знаю. Не был. — Эх, горе московское… Ладно, сейчас выясним. Пошли. Они свернули и зашагали по асфальтовой дороге. В тени деревьев дышать стало легче. Запахло землёй и хвоей. Палящее солнце осталось позади, и теперь лишь скупые тонкие лучи, пробираясь через сеть листьев и веток, падали точками света на траву. Чего-то не хватало. Антон вдруг обнаружил, что исчез шум. Постоянный городской шум, привычный настолько, что его отсутствие теперь сравнимо было с лишением части тела. Уши с жадностью ловили необыкновенную тишину. И оттого отвратительно резким, инородным показался из ниоткуда взявшийся звук двигателя. Антон и Лёха отошли на обочину, пропуская чёрную машину. Искусственный механизм, привёзший крупицу шума оттуда, где среди однотипных жилых массивов деревья — такие же предметы искусства, созданные руками человека. Даже не верилось, что это место находится где-то неподалёку, всего в нескольких остановках. Впрочем, и тут лес был не совсем дикий: кусты и деревья расступались на пути асфальта, а впереди уже виднелся шлагбаум, открывшийся для чёрной машины. Но как бы ни было сильно вмешательство людей, основу леса не составляла частица человеческой души, какая вкладывалась во всякое искусство; лес имел собственную душу, старше и больше любой человеческой. Лес был выше творения. Лес был творцом. Его душа пряталась среди травинок, съедобных и несъедобных ягод, под шляпками грибов и в кротовинах, пропитывала каждый сантиметр почвы и растворялась в очищенном от городского шума воздухе. Она окутывала тело, пускала под кожу корни, присваивала себе впервые ступившего в лесные владения. Антон чувствовал это почти физически, но не мог, да и не хотел сопротивляться. Бесконечные зелёные заросли зажигали в нём такой восторг, который невозможно выразить словами, только искры его сверкают в глазах. Хорошо, наверное, жить в лесу, подумал Антон. Быть, в каком-то смысле, его частью. Может, глаза Антона уже воображали это. Воображали, будто сделаны из лесных листьев, потому и видели всё вокруг настолько красивым — на родное всегда приятнее смотреть. Антон улыбнулся некоторой детскости в этой мысли. В самом деле он весь день ощущал себя ребёнком, только-только изучающим мир, и сейчас восхищался миром так просто и искренне, как восхищаются только дети. Он поднял голову, и в глаз, видно перепутав его с травинкой, попал солнечный луч, заставив Антона зажмуриться. Лёха молча шёл рядом. Чувствовал ли он всё то же самое? Или просто устал от вопросов и наслаждался тишиной? Они пересекли красно-белый шлагбаум — границу посёлка. Антон обошёл по-человечески. Лёха нагнулся и пролез под стрелой. Дорога из чёрного асфальта по-прежнему бежала вперёд, но теперь её обступали не густые кустарники, а высокие заборы. За полностью закрытыми виднелись только вторые этажи и чердаки. Ворота, сделанные из металлических прутьев, прямых или закрученных в завитки, показывали ещё гаражи и крыльца. Дома походили один на другой, и скоро Антону наскучило их разглядывать. Со всех сторон посёлок окружала сосновая крепость — отличная шумоизоляция. Уже и не удавалось представить, каково было раньше находиться в перманентном гуле. Они миновали два перекрёстка. Дальше на пути асфальта встала линия домов, и дорога свернула вправо. Лёха остановился у серединного участка домовой линии. Ворота были украшены коваными жар-птицами с расправленными крыльями и гроздьями винограда в клювах. Они обрамлялись узором из яблоневых ветвей, продолжавшимся на калитке. Лëха резко потянул её за витьеватую ручку, но калитка не подалась. Он нахмурился, потянул снова, и снова безуспешно. — Барахлит, — сказал Лëха и, задействуя уже обе руки, с силой рванул на себя. На этот раз калитка неожиданно легко открылась, и он повалился на землю. Петли заскрипели, будто посмеиваясь. — Вот же сволочь, — выругался Лëха. Он поднялся и отряхнулся, после чего приглашающе махнул рукой. Антон вошёл. Под ногами появилась каменная дорожка, ведущая к дому, который Антон ещё не успел увидеть, засмотревшись на ворота. Теперь он поднял глаза и стал как вкопанный. Строение из круглых белых брёвен нельзя было назвать иначе, как «теремом». На красно-коричневой крыше легонько поворачивался то вправо, то влево флюгер в виде сидящей на стреле жар-птицы. Окна украшали наличники. На террасе, огороженной резными перилами и служившей по совместительству крыльцом, располагались три плетëных стула, столик и кресло-качалка. Позади громко захлопнулась калитка. Антон вздрогнул и решил поторопиться к «терему». Лёха его обогнал, влетел на крыльцо и распахнул дверь так бесцеремонно, словно заходил в собственный дом. Возвещая о прибытии гостей, звякнул колокольчик. Внутреннее убранство дома было подстать внешнему виду. Стены, как и снаружи, состояли из поперечных брёвен. Пол передней покрывал большой квадратный ковёр. Возле двери возвышался деревянный шкаф, а рядом на тумбе стояла ваза с красными розами. Воздух наполнял свежий аромат хвои. Передняя переходила в коридор, тоже застеленный длинным ковром. По дощатому потолку через равные расстояния располагались светильники. Они не горели; днём в коридоре было достаточно света. Примерно так Антон и представлял всегда дом охотника. Не хватало разве что ружья на стене или чучела лосиной головы. Коридор кончился просторной гостиной. Здесь размещалась настоящая печь, белая с тонкой красной росписью. За печью, в левой половине гостиной, спиральная лестница вела на второй этаж. Тут же висел плоский телевизор, как ни странно, выглядящий весьма уместно в старинном антураже, хотя и довольно необычно расположенный, потому что кресла и диван находились не напротив него, а сбоку, в правой половине. Возле кресел стоял стол, на столе лежали игральные карты, а за столом сидели четверо, от вида которых у Антона брови поползли на лоб. Оказалось, что Лёха вовсе не странный, а вполне себе вписывается в местный контингент. К счастью, Антон не обладал излишне выразительной мимикой. — Салют, товарищи! — воскликнул Лëха, бессовестно прервав игру, — Позвольте представить моего нового друга: Антон… Антон, какое у тебя отчество? — Данилович. — А фамилия? — Вьюгин… Лëха кисло поморщился. — Что? — не понял Антон. — Фамилия у тебя просто отвратительная, — резко ответил Лёха. Антон обескураженно заморгал, не зная, шутит он или нет; Лёха продолжал с серьёзным видом, — Никакой зимы до конца осени. Ясно? Будешь просто Антон Данилович. Так вот, Антон Данилыч, знакомьтесь, — серьёзность мигом разогнала весёлая ухмылка. Лëха поочерëдно указал на сидящих (почему-то не привычно слева направо, а наоборот), — Ярослав Андреич Красносельский, Галина Сергевна Синицына, Вероника Семëнна Морозова… Да что ж такое! Просто Вероника Семëнна. И Шатун. Шатун Юрьевич, — затем вытянутую руку направил на себя, — Алексей Романыч Иволгин. С нормальной фамилией. Мультисезонной. Могу дать погонять до конца осени. — Как же мультисезонной, если иволга улетает на зиму? — спросил Антон. — Ты что, орнитолог? — Лёха словно в самом деле задумался. — Ну будем меняться значит. Летом мою, зимой твою… — А нельзя обойтись как-нибудь без фамилии? И без отчества, желательно, тоже. — Можно, — вдруг подал голос Ярослав. — Антонов у нас нет, поэтому можно. Прозвучало это так, будто «антоны» были неким нарицательным обозначением особой части общества, вроде субкультуры. — Круто, — больше Антон не нашёлся, что сказать. Краем глаза он заметил, как кивнул (надо полагать, одобрительно) названный Шатун, расположившийся в большом, обитом тканью с чёрно-красным рисунком хохломы кресле. На стене за ним висел пейзаж в вычурной толстой раме, но картину просто Антон (по собственному требованию, уже даже и без отчества) не успел рассмотреть, потому что по примеру Иволгина Алексея Романовича уселся на угловой диван спиной к ней и лицом к столу и всем присутствующим. — Привет, Антон, — Вероника Семёновна одарила его ровной белозубой улыбкой. Другая девушка, сидевшая рядом с Вероникой на второй стороне дивана, тоже улыбнулась, но иначе, едва приподняв кончики тонких губ. Можно было подумать, что из скромности, однако она вдруг без всякого смущения посмотрела Антону прямо в глаза, и один этот её взгляд неясным образом заключал в себе приветствие, не требующее словесного выражения. Было в нём и нечто ещё, какое-то пристальное внимание. Из-за неприятного чувства, будто в голову лезут отмычкой, Антон оторвался первым. Диван и кресла состояли из деревянной основы с повторяющимся резным узором на ножках — по всему была заметна страсть хозяина ко всякого рода резьбе. На красном диване лежали белые квадратные подушки с вышивкой, одну из которых тут же сцапал Лёха. Над диваном, за спинами девушек, находилось прямоугольное окно без штор, отчего освещённый солнцем стол накрывали их тени. Ярослав хмыкнул: — Добро пожаловать в Терем. Антон не сильно удивился тому, что не первый догадался окрестить так дом. В самом деле это был настоящий Терем. Что снаружи, что изнутри. И всё в нём казалось, вроде бы, складно, и даже современность необыкновенно сочеталась с древностью, вот только в мелочах присутствовал какой-то тонкий, необъяснимый хаос. — По новой, — распорядился Лёха, никого не спрашивая сгрёб со стола карты и ловко начал перемешивать. Возражать, впрочем, никто не стал. Лёха повернулся к Антону: — Ты в «Дурака» играть умеешь? — Не-а. — А во что умеешь? — Ни во что. — Совсем? — Совсем. — Эх, московский… Ладно, сейчас научу. — Московский? — встрепенулась Вероника. — Да ещё какой! — подхватил Лёха, — Говорит, вчера ещё ни слуху ни духу про «нашу чертовщину» (авторское выражение), утром только сказали. Вот и мучил меня всю дорогу: «Почему то? Почему это?»… — Во-первых, не всю дорогу. Во-вторых — ну извините! Виноват я, что в Москве такого нет?! — возмутился Антон. — Ага, нет, как же. То, что ты не видел, не значит, что нет. — Я тут меньше, чем за день, уже вот так насмотрелся, — Антон рассёк ладонью воздух над головой, показывая запредельно высокий уровень того, насколько он насмотрелся, — А в Москве за всю жизнь ничего и ни разу не видел! — А незнающие ни черта у себя под носом не замечают, пока их этим носом не тыкнёшь… Вот сюда смотри, — Лёха перестал мешать карты и раскрыл их на столе перед Антоном, — Четыре масти: красные сердца — это черви, ромбы — бубны, перевёрнутые чёрные сердца — пики, а это… — он показал пальцем на чёрный значок в виде трёхлистного клевера, — А это, короче, трефы. Запомнил? — Нет. — А надо. В начале игры случайно выбирается козырная масть. Она круче, чем все остальные. Циферки видишь? — Вижу. —А считать умеешь? — Умею. — Значит, ещё не всё потеряно. Чем больше цифра, тем старше карта. Старшая бьёт… ну, побеждает любую младшую. Главное, чтоб одной масти. Вот валет — это типа, одиннадцать, то есть он сильнее десятки, дама — двенадцать, соответственно бьёт вальта. Король, видишь, бородатый? Он ещё старше, чем дама, а туз, который с буквой «А»… не знаю, кстати, почему «А»… короче, авторитет, вот он самый главный и бьёт вообще всех. Что ещё рассказать… Прикол козырей: они могут крыть карты любой другой масти любого достоинства, то есть с любой циферкой. Или буковкой. То есть козырная шестёрка может отметелить даже туза, если он некозырной. А козырную семёрку не может: у козырей между собой те же правила старшинства действуют. Понял? — Ну вроде бы… — Замечательно. Ещё есть джокеры. С ними совсем легко: красный джокер бьёт любую красную карту, чёрный — любую чёрную. Даже козырной туз. Лёха с той же ловкостью собрал разложенные карты в стопку, снова перемешал и стал раздавать по кругу, так, чтобы цифры и масти не были видны — вверх узорчатыми рубашками. Раздал и Антону. — А можно мне пока просто посидеть, посмотреть на вас? — спросил Антон. — Нельзя, — отрезал Лёха. — Быстрее начнёшь — быстрее научишься. Бери и никому не показывай. Кроме меня. Первый раз, так и быть, подскажу. Антон взял в руки шесть предназначенных ему карт и сосредоточил на них всё своё внимание. Закончив раздачу, Лёха вынул из колоды ещё одну карту, развернул и убедился, чтобы её увидели все, в особенности Антон: — Ну, что за масть? — Пики, кажется… — А говоришь, не запомнил. Вот пики и будет козырь. Он разместил пиковую даму в центре стола, накрыл её поперёк остальной колодой и громко осведомился: — Подкидной или переводной? — Оба. И я хожу, — Ярослав продемонстрировал козырную семёрку. — Э, разогнался, — Лёха вытащил из своих карт шестёрку пик и коротко пояснил Антону, — Первым ходит тот, у кого на руках меньший козырь. Он спрятал шестёрку и положил ближе к Веронике бубновую девятку. Вероника опустила рядом другую девятку, крестовую, и подвинула обе карты Гале. — Если дурак переводной, значит, когда под тебя ходят, ты либо бьёшься, либо переводишь ход на следующего игрока картой того же достоинства, — сказал Лёха. — Но первый кон не переводят, — добавила Галя, отодвигая девятки обратно. Вероника со вздохом забрала одну из них и покрыла Лёхину бубновым валетом. Галя выложила валета треф. — Теперь надо подкидывать, — продолжал Лёха. — Но только то, что уже есть на столе. Сейчас, например, можно кинуть девятку или вальта… Он пробежал глазами сначала по своим картам, потом по картам Антона. Валет был побит трефовой дамой. Одну красную даму Лёха выбрал у себя, другую стащил у Антона и бросил перед Вероникой: — Есть, конечно, правило, что подкидывают только соседи. Но мы им не пользуемся. Дамы покрыли соответствующие короли. — Последняя, — предупредила Вероника. — В первый кон кладётся максимум пять карт, — объяснил Лёха, — Во все последующие — максимум шесть. Или меньше. Галя достала козырную девятку. — Заклевать меня решили, — Вероника недовольно поджала губы, но покрыла козырь пиковым валетом. — Бито, — объявил Лёха, смёл карты, перевернул и кинул возле остальной колоды, — Теперь каждый игрок берёт, сколько не хватает, чтобы на руках карт всегда было шесть. Сначала тот, кто ходил, после него все подкидывавшие, и только потом тот, кто отбивался. Так до тех пор, пока не кончится колода. А когда колода кончится, надо стараться скорее скинуть оставшиеся карты. Везёт — выходишь из игры. Не везёт — остаёшься дураком. — А побеждает кто? — спросил Антон, протягивая руку за недостающей картой. — Побеждают все, кроме дурака. — А если не получается покрыть карты на столе? — Забираешь, что подкинули, и пропускаешь ход. Игра продолжилась. Вероника ходила под Галю, Галя — под Ярослава, Ярослав отбиться не смог, и уже Антону пришлось отбиваться от Шатуна, а потом Лёхе — от Антона, и играл Лёха, конечно, нечестно, потому что знал все Антоновы карты… Скоро Лёха совсем увлëкся и перестал объяснять, но Антон уже сам разобрался, что к чему, и следил не столько за игрой, сколько за игроками. Больше всех взгляд цеплял Ярослав в кислотно-зелёной майке. Он был кудряв и конопат, рыж так ярко, что Антон, хотя тоже привык зваться рыжим, рядом с ним становился скорее русым. Ярослав сидел по-турецки на таком же, как у Шатуна, широком кресле. В ушах — сплошные чёрные тоннели, на изгибе брови торчат два маленьких шипа, под нижней губой, посередине — металлический шарик, в крыле носа — тонкое кольцо, а левую руку обвивает татуированная змея. Антон посматривал на него украдкой. Одно ухо проколоть — и то «не поймут». Не поймут в мыслях. Не поймут вслух. Антон даже слышал, как «непонимание» выражали посредством кулаков и грубой силы. Правда, он всегда считал, что «не поймут» как раз такие, как Шатун. Шатуном был назван рослый парень с «ёжиком» на голове, широкоплечий, даже мускулистый, хотя несколько сгорбленный. Однако он оказался как раз из тех, кто «понимает» — в носу Шатун носил кольцо, как бык. Сложением и грозным взглядом из-под широких бровей он тоже напоминал быка, но отчего-то прозвище «Бык» ему не шло. Зато настоящая кличка, хотя на происхождение её явно ничего не указывало, странным образом сочеталась с грубой наружностью. Шатун был молчалив настолько, что умудрялся не разговаривать вовсе. Антону ещё показалось, что он слишком часто засматривался на Веронику. Впрочем, не засматриваться на неё было сложно. Вероника, внешне совсем не привлекательная, рядом с остальными выглядела просто. Обычная белая футболка, джинсы, маленькие серёжки-гвоздики, лёгкий макияж, прямые светлые волосы до пояса. Но несмотря на некоторую асимметричность в лице, широкий нос и пухлые щёки — несимпатичные, на первый взгляд, черты, никто не посмел бы назвать Веронику некрасивой. Она не стеснялась болтать, не стеснялась заливаться громким хохотом, не самым, может быть, пристойным или подобающим, но искренним, и от того очаровательным. В ней не было ни капли застенчивости. Непритворной лёгкостью в поведении и природной раскованностью Вероника, нарочно или нет, умела привлекать внимание, и вниманием этим также нескромно наслаждалась. И в глазах попавшего под её чары (а попадал под них любой без исключения), вполне обычная, лишённая естественной и искусственной яркости внешность расцветала и начинала казаться особенной. И совершенно терялась рядом с Вероникой Галя, не обладавшая выразительностью ни во внешности, ни в поведении. Острое лицо, прямой и длинный нос, едва заметные веснушки на светлой коже. Галя сидела, прижав к груди ноги, полностью скрытые юбкой болотного цвета; из-под подола выглядывали только босые пальцы. На узких плечах белели лямки вязаного топа. По спине струились распущенные волосы какого-то русого, уходящего в серый оттенка — цвет был настолько мутный, что даже не блестел на солнце. Слева, перед ухом, болталась тонкая косичка, перехваченная чёрной лентой. У Гали имелось всего две детали, за которые возможно было зацепиться. Одна из них — эта нелепая лента, до того неподходящая и неуместная, что возникало желание её снять. Вторая — странная, ужасно взрослая тоска в болотных глазах, не покидавшая юное лицо даже когда Галя смеялась, всякий раз тихо и почти беззвучно. Короче говоря, с одной стороны её заслонял Ярослав в кислотной майке, с другой — заглушала Вероника, а то единственное, что в Гале было заметно, лишь раздражало. Антон не мог решить, что лучше: сохранить то, что хоть как-то выделяется, пусть даже раздражительно, или вовсе потеряться. Тем временем колода на столе закончилась. Галя, Шатун и Вероника вышли из игры. Антон тоже скинул все свои карты и, что поразительно, сделал это не последним. Лёха успел собрать внушительный веер и смешно бранился каждый раз, когда пополнял его. В игре он остался один на один с Ярославом. — Не придумывай, бито! — поторапливал Лёха. Перед ним было пять покрытых карт, но Ярослав всё-таки выложил трефового короля. Лëха сосредоточенно уставился в веер. Антон переводил взгляд с него на стол и обратно. — Не было же королей… — неуверенно заметил он. — «Только то, что уже есть на столе», ведь да? А королей нет. Лëха посмотрел на карты, победно осклабился, схватил подставного короля и швырнул в Ярослава. Ярослав недовольно цокнул языком. — Антон, — начал он, поднимая карту с пола, — Иногда надо промолчать. — Разве так можно? — не понял Антон. — Под меня нельзя, но вообще, если никто не заметил, можно, — ответил Лëха. — Или если не захотел заметить, — подчёркнуто добавил Ярослав. Однако остаться в дураках это Лëхе не помешало. Они сыграли снова. Потом ещё несколько раз. Антон не переставал удивляться тому, как встретила его новая компания. Ни хорошо, ни плохо; никак. Приняла без предрассудков и возражений: мол, вот вам Антон — ну Антон, так Антон, пусть будет… Отчего так? Оттого, что он пришёл вместе с Лëхой, был представлен его другом и одним этим заслужил расположение? Или оттого, что люди здесь не такие, как в Москве? (Точнее, не люди, хотя люди, вероятно, тоже есть, но ведь не все… а может и все… а может, все не люди… правильно ли в этом случае, то есть, в любом возможном случае, называть людьми всех? Наверное, нет… Антон почувствовал, что зашёл в тупик и что у него закипает мозг…). А может, здесь привычно, если неприметный с виду парень окажется оборотнем, вампиром, или ещё чем похлеще, и в связи с тем не принято делать поспешных выводов? Антон был научен иначе. Самому ему ещё в детстве повезло попасть в компанию, собранную из тех, кто просто был рядом, потому что никакие иные характеристики тогда большого значения не имели. Затем повезло не менять квартир и школ и повзрослеть внутри почти неизменного круга друзей. С возрастом круг замкнулся так, что войти в него кому-нибудь со стороны стало почти невозможно. Антон наблюдал и другие, такие же замкнутые круги, мир в которых чётко поделился на «своих» и «чужих». Наблюдал и беспризорных новичков, снующих между кругами и тщетно пытающихся к какому-нибудь из них прибиться. Но попытки «чужих» стать «своими» редко венчались успехом. А теперь Антон вдруг впервые в жизни должен был оказаться «чужим». Должен был, но почему-то не оказался. Почему-то его приняли. Приняли быстро и легко. Так бывает, когда хотят обмануть, запутать в условии задачи. Антону мерещился подвох, который он никак не мог нащупать. Среди одних лишь людей было проще. Среди людей всё ясно сразу: если выглядит, как человек, то значит и есть человек. Или нет? Почему бы нечисти, в самом деле, не водиться в Москве? «То, что ты не видел, не значит, что нет», — сказал Лёха. Вдруг Антон действительно не видел, не замечал, не хотел замечать? И как знать, кто из прежних знакомых тоже «из этих»... День близился к вечеру. Из окна уже не падали солнечные лучи, а комнату заливал жёлтый электрический свет. Антон опешил. Из окна уже не падали солнечные лучи, а комнату заливал жёлтый электрический свет. Никто не поднимался включить светильники. Это во-первых. А во-вторых… Антон неверяще вытаращился поверх голов девушек на пустую бревенчатую стену и беззвучно зашевелил губами. Лёха потряс его за плечо: — Эй, ты что, припадочный? — Где окно?! — наконец овладел голосом Антон. Ярослав пожал плечами. — Нету. — Что значит «нету»?! — Уехало, — сказала Галя. Антон уставился уже на неё. — Куда? — Туда, — она подняла палец, указывая на потолок. Антон подумал, что или над ним издеваются, или уехало не окно, а его крыша. Он повернул голову, чтобы увидеть, как с сухим шуршанием передвигается за печью лестница. Медленно стала разворачиваться и сама печь. Картина за спиной заскользила вдоль стены, светильники из коридора перебрались в гостиную и выстроились в круг на потолке, а коридор сомкнулся, и на месте, где только что был проход, образовалась стена. — Вот теперь по-настоящему добро пожаловать в Терем, — ухмыльнулся Лёха. Антон смотрел на перемещения с открытым ртом. Хотя стоило ли удивляться? Чертовщина на то и чертовщина. Есть ведь вампиры и оборотни, так отчего не быть разъезжающей туда-сюда мебели и смыкающимся по собственной воле коридорам… — Часто это так? — спросил Антон, подобрав нижнюю челюсть. — В основном утром и вечером, — сказал Ярослав. — Иногда бывает днём. Иногда ночью. И обязательно в полнолуние. — Ну, то есть когда угодно. — Ну, то есть да. — А от чего зависит? — От всего и от ничего одновременно. Когда начнётся не угадаешь, но если что-то поехало, то за ним поедет всё остальное. — Вообще всё? — Вообще. Двери, шкафы, комнаты… — А потом? — Потом остановится. До следующего раза. — И всё по новым местам? — продолжал недоумевать Антон. Ярослав кивнул. — Видите, об этом я говорил, — вставил Лëха. — Перестань, — прервала его Вероника, — У человека мир с ног на голову перевернулся, а тут ты ещё… Вот представь себя на месте Антона. Каково это, а? Папа рассказывал, что он в первый раз даже сознание потерял. — Не знаю, как на месте Антона, а на месте твоего папы я бы тоже потерял, — сказал Лёха. — Ладно. Приношу свои извинения. — Опять глумишься, — безнадёжно покачала головой Вероника. — Я бы потерял сознание на месте Ярослава, — оперевшись локтем на стол и лбом на ладонь, Антон следил за тем, как перестраивается интерьер. — Ярослава Андреича, — съязвил Лёха. — Что опять не так? — Ярика, — поправил Ярослав Андреич, — Просто Ярика. — И на его месте тоже… — вздохнул Антон. — Просыпаешься в одном доме, день проводишь в другом, засыпаешь в третьем… Никакого постоянства… Никакой стабильности… Пытка… — Да не знаю, — Ярик почесал за ухом. — Я привык. Зато не скучно. Антон уже понял, что скучно здесь не бывает. Но как же светильники? Ладно брёвна — с ними… с ними тоже ничего не понятно, но что с электричеством? Если здесь и электричество работает неправильно, сердце Антона не выдержит. — А свет? — спросил он. — А что свет? — не понял Ярик. А свет вдруг погас. Поскольку новое окно не приехало, они остались в кромешной темноте. На пару мгновений стихли шорохи передвижений мебели. А потом дом с бешеной скоростью понёсся вперёд. Антон инстинктивно вскочил с места и тут же упал обратно. Его прижало к спинке дивана. Послышался грохот. В лицо полетели карты. Кто-то выругался. Что-то разбилось. В Антона въехал стол. Гостиная будто превратилась в закрытый вагон поезда. Отовсюду трещало и скрипело. Но прежде, чем Антон успел опомниться, всё вдруг остановилось. Так же внезапно, как пришло в движение. Стало тихо, как в гробу. Антон глубоко дышал и не мог понять, открыты у него глаза или нет. Рядом кто-то зашевелился. Свет экрана телефона разогнал темноту. Вероника включила фонарик. — Все живы? — спросила она. Белый луч попал Антону в глаз, и он закрылся рукой. — Я — нет, — сказал над ухом Лёха. — С тобой всё понятно. Ярик? Шатун? — позвала Вероника. — Зато не скучно, — пробасил незнакомый голос. Справа от Антона возник Шатун. Он стоял на ногах и потирал загривок. — Ярик, че за фокусы? — Понятия не имею, — Ярик поднялся с пола, держась рукой за край дивана. Поморщившись, он вытер с щеки, которую, падая, умудрился расцарапать, тонкую полоску крови. Фонарик Вероники осветил комнату. Площадь гостиной не изменилась, но форма из прямоугольной стала квадратной. Печь отодвинулась и прижалась к стене, лестницы не было в помине, а телевизор, на удивление, остался цел и невредим, только вот висел теперь там, где раньше находился коридор. Напротив образовалась дверь. — Делать-то теперь что? — спросил Антон. — Что-что… выход искать. Пошли, — ответил Ярик. Антон отпихнул от себя стол. С головы упала застрявшая в волосах пиковая дама. Единственная дверь вела в комнату такую же тёмную, но бо́льшую по размерам. Нашлась лестница: она раскрутилась и, прямая, расположилась посередине. На деревянном полу была разлита вода. В белом свете сверкнул осколок стеклянной вазы, а Антон нечаянно наступил на алый бутон. Здесь находилось около десятка дверей. Лёха открыл ту, что была перед лестницей, но за ней оказалась темнота. Попробовали ещё несколько — всё то же. Антон направился к самой дальней двери, до которой еле-еле дотягивался свет. Толкнул, но открыть не смог. — Заперто, — сказал он. — Быть не может, — не поверил Ярик. Шатун подошёл и налёг на дверь. — Ну-ка… Дверь скрипнула и под его напором отворилась. В глаза ударил непривычно яркий после темноты вечерний свет. — Каши мало ел? — спросил Шатун, обращаясь к Антону. — Наверное… — смутился Антон. Ни крыльца, ни даже ступеней не было — пришлось вслед за Шатуном с порога прыгать в чёрную грязь. Кеды жалко, но что поделать? Кругом стояли высоченные ели и сосны, до верхушек которых не доставал даже флюгер-жар-птица. Километра на два по земле тянулась широкая рытвина, на пути которой расступались деревья. Последним выбрался Ярик. — А почему вход не вместе с крыльцом путешествует? — спросил Антон. — Откуда мне знать? — пробормотал Ярик. — Тут всё само по себе… Должен был вместе с крыльцом… — Даже ветки не сломал, — Лёха стоял, уперев руки в бока, и криво ухмылялся. — Ясно, что ветки… Зато всю траву покосил, — усмехнулся Шатун. — Блин… — Ярик почесал затылок. Поглядел в сторону посёлка, где начиналась рытвина. Перевёл глаза на Терем. — Раньше такого не было. Антон вскинул брови. Он-то решил, что это тоже нормально. Комнаты меняются, мебель передвигается… Если так подумать, то, что дом стоит на месте, даже страннее. Но на любую ненормальность найдётся ещё большая ненормальность. — Ладно, потопали, — Лёха развернулся и пошёл к посёлку. Остальные переглянулись, пожали плечами и тоже зашагали вдоль рытвины. Не тащить же Терем обратно. — Передвижений больше не будет? — спросил Антон. — Не знаю… Не похоже. Он, конечно, остановился, в смысле всё замерло, но слишком… слишком хаотично. Обычно есть какая-то как бы композиция, а тут чёрт-те что: в комнате десять дверей, выход не пойми где, не по центру, ещё и без крыльца… Очень странно, — проговорил Ярик. «Очень», — мысленно поддакнул Антон. Рытвина оказалась довольно глубокая. Настолько, что некошеная трава почти перерастала высокого Шатуна. Земля была сырая, но не так уж сильно пачкала кеды. Солнце уже зашло за деревья и сияло из-за них как огромный и мощный фонарь. — А я думаю, это из-за Антона, — заявил вдруг Лёха. Антон широко раскрыл глаза от изумления. — А что? Надо мной эта сволочь постоянно издевается. — Почему он тебя не любит, это ясно, — сказал Шатун. — А Антона за что? — Ни за что. Просто над новеньким пошутить решил, — предположил Лёха. — Чёрт его знает, — плюнул Ярик. — Бабушка разберётся. И после того про дом все как-то вдруг забыли. Начали болтать о чём-то отвлечённом — о чём именно, Антон не запомнил, да особенно и не слушал. Потрясения, случившиеся за день, ужасно его вымотали. Раз в десять сильнее, чем вчерашний путь из Москвы. Требовалось сесть или лечь, может быть, поглядеть в потолок или стену, и всё переварить, молча, в одиночестве и, желательно, без мыслей. Антон запомнил только, что дорога до посёлка пролетела быстро, хотя возле Терема расстояние казалось весьма внушительным, и что болтала в основном Вероника — очень уж хорошо у неё получалось болтать, — шедшая под руку с Галей. В памяти ещё запечатлелось то лёгкое удивление, когда Антон обнаружил, что вовсе не замечал Галю с игры в карты. Будто и не видел, как она шла за всеми по тёмным комнатам и выбиралась из Терема. Странно всё-таки, когда человек заметен только тем, что незаметен. — А как же ты? — спросил Антон у Ярика, когда они были уже среди посёлочных заборов. — У соседей перекантуюсь, — ответил Ярик. Дальше шли впятером. Тихая Галя с чёрной лентой в волосах, не замолкающая Вероника, Шатун в синей олимпийке, длинноволосый Лёха в берцах с чудными жёлтыми шнурками и, конечно, Антон. Компания разношёрстная, но скомпановавшаяся отчего-то неплохо. Правда, как вести себя с ними Антон до сих пор не понял. Галя слишком молчаливая, чтобы её понять. Вероника, наоборот, чересчур разговорчивая. Шатун с виду «ровный» парень, а перегородка носа проколота. Лёха… Лёха он и есть Лёха. Кто их разберёт! Тот же самый белый автобус с дядей Ваней за рулём приехал быстро. Через пару остановок девушки, а с ними и Шатун, попрощавшись, вышли. Не считая дяди Вани, Лëха с Антоном остались в салоне одни. — Ну, как тебе наши? — поинтересовался Лёха. — Странные, — честно признался Антон. — По тебе мерить, так тут все странные, — фыркнул Лёха. — Ну а если все странные, тогда никто не странный. Тогда странность — это нормальность, и все нормальные. — А ненормальный — я. — Ну да, — кивнул Лёха. — Ладно, с тем что странные понятно, я не об этом спрашиваю. Не понравились в итоге? — Нет. — «Нет» — не понравились? — Нет, не не понравились. — То есть понравились? — То есть да. — Ну так бы и сказал сразу! А то сидит мне голову морочит… На улице стало темнеть. Антон глядел то в лобовое стекло, то в боковое, и пришёл к выводу, что в лобовое всё-таки интереснее. Хотя что-то есть и в том, чтобы смотреть через салон в окно напротив. Обернуться Антон долго не решался, но в конце концов поглядел, на всякий случай, ещё и в заднее стекло автобуса. — Что там? — встрепенулся Лёха. — Ничего. — А чего вертишься? — Так просто. Нельзя? — Можно, — ответил Лёха. — Ты же странный. Странным всё можно. Кайфуй, — и улыбнулся загадочно и слегка насмешливо. Будто он про Антона уже понял больше, чем Антон про него. Может, так оно и было. Автобус затормозил, двери открылись, и кеды вслед за берцами шагнули на остывающий асфальт. Быстро же Антон во всё поверил! Как ребёнок в Деда Мороза. Ну что с того, что своими глазами? Дед Мороз вон тоже к детям приходит, только вот в костюме папы… То есть наоборот. Правда, в Деда Мороза и нарядиться попроще, чем… чем в Валентина Львовича, но всё же… Ну ладно в него, зачем же сразу верить в остальных! Точно как ребёнок: я Деда Мороза видел, Дед Мороз настоящий, а раз так, то и Бабай настоящий, и мышка, забирающая молочные зубы, конечно, тоже настоящая, а видеть их всех уже вовсе не обязательно — для веры хватит и впечатления от Деда Мороза… Поднялись как раз на второй этаж. Антон глянул на золотистую девятку, но холода по спине не случилось. Может, он для того слишком устал, а может окончательно тронулся умом и решил будто то, за дверью, нормальнее его самого. Норма ведь, как оказалось, понятие очень непостоянное. Ничего, к прошлой норме Антон приспособился, приспособится со временем и к этой. Стерпится, а там — кто знает? — может даже слюбится. Надо лишь привыкнуть к тому, чтобы ни к чему не привыкать. Как Ярик. Словом, дверь сознания Антон открыл — не даром же реальность так усердно в неё колотила. Открыл насовсем, нараспашку. А за дверью темнота, и в ней летающая голова на змееобразной шее. На четвëртом этаже Антон и Лëха попрощались, и пока Лëха возился с замком, Антон просто вошёл. Потом был ужин и чай в фарфоровых чашках. Тётка спросила, как прошёл день. Антон пожал плечами и ответил, что нормально. Потом луна в окне снова была большая и белая, но всё ещё неполная. Антон подумал, хорошо, что с утра в комнате ничего не поменялось. Что всё стоит по местам и никуда не двигается. Он лёг на кровать. Вдруг ковёр, висевший за изголовьем, со стены пополз на потолок, вылез в окно и улетел. За ним улетели шкаф, стул, серая сумка, стеклянные цветы с люстры, одеяло, простыня и подушка. Наконец улетела и кровать, и комната, и вся пятиэтажка, и Антон остался один в черноте ночи, не зная, сверху он, снизу, или вовсе слева… Да и какая ему была разница? Когда нет системы отсчёта, всё одно: и верх, и низ, и лево, и даже право. Как и он, снизу, слева и посередине, в темноте парила Луна. Вот куда всё улетело, понял Антон. Ну конечно, Луна — магнит. И как он раньше не догадался? Антон вспомнил, что у него в крови есть железо. И Луна стала расти в диаметре. Зачем вспомнил? Дурак. Теперь она к нему притянется. Или он к ней — нет системы отсчёта, нет и разницы… Луна становилась всё больше и больше, приближаясь. Столкновение было неизбежно. Антон зажмурился, ожидая встречи с твёрдым белым камнем. Но поверхность Луны оказалась мягкой, как подушка…
