"Kırılma noktası".

— Что значит, заставить медсестру вколоть инъекцию в больного клиента Альи?! Эта женщина может быть моей матерью?! — нестерпимая злость Джихана, которой причина была его родная мать, обрушивалась на ни в чем не повинную мебель в своем кабинете, — Как она может сделать это?! У меня в голове не складывается! Садакат Альбора действительно пошла на такие отчаянные меры, чтобы разлучить нас с Альей?! — мужчину сейчас мало интересовало то, что его мог кто-то услышать. Злость наполняло всё тело, даже переполняло, желая выйти наружу. А он и не сдерживал свой поток. — Мой Джихан, право, возможно госпожа поступила не правильно, но она же ваша мама…  — Клянусь Аллахом, я не знаю, не могу быть уверен в том, что эта женщина является моей мамой! Ихтияр, разве мама сделала бы такое своему ребенку? — вопрос был риторическим, и Джихан знал ответ. Поэтому от своего многолетнего верного товарища мужчина не ожидал какого-либо отклика, — Как после всего этого смотреть в глаза Алье? — обреченно выдохнув, и устало помасировав свои виски, глава земель Альборы направился в сторону выхода комнаты. — Куда вы, Джихан? — В тюрьму, Ихтияр. Подвези меня, а затем иди и забери Алью из больницы. Благо, что она раньше узнала о проделках матери, и не попала в тюрьму.  — Как скажешь, мой Джихан.

***

Мужчина нетерпеливо мерил своими большими шагами кабинет начальника полицейского участка. Светлый кабинет, кожаное кресло, сильно помявшийся из-за долгого использования, большая картина Ататюрка рядом с которой находилась длинная ваза, в котором цветов, увы не было. Окна большие, но закрытые, что хотел исправить Джихан, так как кислород критически малообразно поступал в мозг.  "Давай же, Эрол, что ты запропастился?" Увидев знакомую копную волос и макушку темной головы, выглядывающую через дверь, Джихан облегченно выдохнул, значит решил. — Мы идём? — спросил без интереса мужчина. — Нам дали всего полчаса, постарайся быть быстрым, Джихан.  Легко кивнув в знак согласия, сын Азема Альбора, уверенно зашагал в коридорах участка — будто бы знал их наизусть, что, впрочем, было недалеко от истины. Точно зная, куда ему нужно направляться он спустился на нижний цокальный этаж, где чаще всего и держали заключенных под временной стражой. В пустых камерах находилась лишь Садакат Альбора. Она сидела величественно, выпрямив спину и не позволяя себе опустить голову ни на миллиметр. Всё её поведение кричало о том, что она здесь находилась по ошибке, и вины женщины как в таковом преступлении, в котором её обвиняла госпожа Алия, — не было. Джихан бы поистине ею восхитился, если бы не знал всю ситуацию, не знал правды, и не знал свою мать. — Как мы… Хотя, нет, не побоюсь сказать, как ты могла докатится до такого, мама? — в его обвинительном обращении, четко был слышен упрек, что заставило дернуться Садакат. — Разговаривай со мной подобающим образом, Джихан! Я все ещё твоя мать! — в её ответном язвительном упреке, сын лишь видел попытку отстоять своего «образа величия». Мужчина лишь хрипло усмехался, как бы давая понять Садакат, что он видит её насквозь. — И это очень огорчает. Ты — моя мама. Но, те поступки, которые совершаешь, лишь бы избавиться от Альи, в ком ты видишь угрозу самой себе… Тошно. Неужели тебе самой не отвратно от всего этого? Узнаешь себя, когда смотришь на зеркало? Потому что, я — нет! Не узнаю тебя с каждым днём! — Садакат слушая своего сына, пыталась сохранить хладнокровность всеми фибрами своего тела, чтобы не дрогнуть ни одной своей мимикой. Но получалось гадко, — Ты моя мать, которая даровала мне жизнь. Когда не было никого, лишь ты была рядом. Я люблю тебя, и я умру за тебя! — последнее предложение звучало большой дырой, за которым всегда следовало большое «но». Так и было, — Но сейчас ты стала той, кто очень далёк от человека, за которого я бы отдал жизнь. Садакат не сдержалась. Челюсти, которые она до этого крепко сжимала, издали скрипучий звук, а из глаз хлынули крупные, словно жемчужины, слёзы, тихо шлёпаясь о холодный пол. Губы исказила уродливая улыбка, лицо пылало адским пламенем. Такая ли должна была быть плата за её деяния? Однако женщина не чувствовала ни удовлетворения, ни гордости за содеянное. На душе было мерзко, будто по ней до смерти скребли кошки. — Джихан… Все было ради Борана. В своём оправдании Садакат была так же уверена, как в том, что небо голубое. Она так сильно горевала и переживала боль от утраты своего ребенка, что не могла позволить произойти этому снова. Садакат искренне верила, что так правильно.  — Мы все стараемся ради Борана, мама, — устало ответил Джихан; он и впрямь устал повторять одни и те же слова этой женщине изо дня в день. Ему казалось, что младенцы, даже те поняли бы, суть его разговоров, — Мы все хотим, чтобы он жил и очнулся. Он мой брат! Как я могу хотеть его смерти?! — недовольно шикнул мужчина, — Но нужно уметь ждать, чтобы не делать поспешных действий, которых ты делаешь постоянно! Вот все это, — обвел пальцами камеру, в которой находилась женщина, — Это плод твоих делишек. В кои-то моменты нужно через такое проходить, чтобы остепенится…  — Джихан!… — Ты так презирала Эджмеля, но знаешь, что самое страшное? Сейчас ты сильно похожа на него. Ни чем не отличаешься. От этой едко брошенной фразы пробежали мурашки, заставив улетучиться от остальных ненужных мыслей. Садакат бросило в дрожь, по телу казались бегали мелкие заряды тока, время от времени заставляя ту содрогнуться. Женщина старалась не заплакать, не получалось. Она сильно зажмурила глаза, а соленые капельки наоборот собирались в двойном размере в ответ. Они катились от глаз до подбородка, а лицо блестело их дорожками, дальше теряясь в зоне шеи. А Джихан лишь смог с сожалением смотреть на ту, которая лишь отдаленно напоминала ему его маму. Не знал, настоящие ли это эмоции или очередная двойная игра, поэтому решил вести себя отстраненно. Хотелось верить, что она исправиться, но понимал невозможность ситуации и мысленно кивал своим собственным доводам.  — Я не буду помогать тебе выбраться отсюда, мама. Эрол сделает всё, что он должен в роли семейного адвоката. Но, не более того. — бегло закончив свои слова, Джихан хотел было повернутся и уйти, как можно скорее. — Как Боран?  Сердце пропустило удар, шаг замедлился, а Джихан остановился не в силах сделать шаг вперед, не обернуться. Божье наказание, за чьи грехи (может собственные?), он расплачивался слишком горько. Хотелось исчезнуть, не отвечать, быть эгоистом и плевать на них всех, слать каждого куда подальше, чтобы была лишь тих да гладь. Хотелось молится Аллаху, чтобы избавил от всех тяжких груз, что он носил и мог носить на своих плечах. — Стабиль — Джихан замолк, когда по коридору резко раздался стук женских каблуков, разрезавший мёртвую тишину, воцарившуюся в помещении. Временные камеры для заключённых будто встрепенулись, когда в них ворвался женский силуэт, принося с собой лёгкое дуновение холодного ветра. Следом, запыхавшись, вбежал Музаффер, судорожно прижимая руку к животу. Вид у него был такой, словно Алья, не внимая ни дяде Ихтияру, ни его настойчивым «Так нельзя, невестка!», всё-таки пришла — вопреки запретам и здравому смыслу. — Невестка! — Алья?  — Простите, мой Джихан, я не смог!… Джихан вяло вскинул правую руку, мол, не мне ли знать, что остановить Алью — дело невозможное. При всём желании, если девушка намеревалась сделать что-то, нужно отдать ей должное, она всегда доводила это дело конца, наплевав на все преграды, что оказывались на её пути.  — Мне тоже есть что сказать госпоже Садакат, — бросила Алья без всякого интереса, и стараясь не поднимать свой взор на Джихана. Ей было горько, что из-за неё его мать оказалась за тюрьмой. Она была причиной его метания между собственной матерью и ней. Было невыносимо видеть его агонию, но эта женщина не понимала по-другому! Будь всё проклято, она не останавливалась!  Джихан быстро кивнул, даже не собираясь спорить на эту тему. Алья имело на это полное право. Ещё бы чуть-чуть, из-за собственной матери, его любимая жена бы оказалась за решеткой. И каково же было сожаление мужчины, что всё это было проделками его мамы. Сидел под стражой не кто-то другой, а его мама. Намереваясь оставить женщин одних для диалога тет-а-тет, брюнет с седоволосыми прядками зашагал было в сторону выхода из помещения, как его взгляд был пойман взглядом Альи.  В этих глазах помещалась целая вселенная — в них можно было утонуть, возродиться, жить. Карие крапинки в глубине радужек завораживающе поблёскивали, маня к себе. В них легко было потеряться — и Джихан был бы не против; напротив, с радостью бросился бы в этот омут. Но, спохватившись, он резко отвёл взгляд и направился к выходу, коротко скомандовав Ихтияру следовать за ним. — Мне очень жаль… — уже тихо шепнула Алья в пустоту вслед за Джиханом, которое он оставил. Минуту, а может, и две, девушка пыталась собраться с силами, вспоминая, зачем и с какой целью вообще сюда приехала. Сжав пальцы до болезненного хруста в костяшках, Алья медленно повернулась вполоборота — к тому, чьё присутствие здесь было для неё одновременно спасением и сожалением. — Радуешься? Зря, я всё равно выберусь отсюда, — выплюнула слова старшая госпожа особняка Альбора в своей привычной манере, не удосужившись даже подобрать корректурные слова. — Как можно быть такой бессердечной? — Алья сразу же проглотила горечь, обжигавшую горло и мешавшую начать разговор. Но стоило госпоже Садакат начать плеваться ядом, как у обычно сдержанной Альи мгновенно срывало крышу — хотелось ответить тем же, чтобы уколоть её. Хотелось плеваться ядом в ответ, — Вы же понимаете, что лишь одна вы виновата в том, что находитесь здесь? Не я, не уж тем более ваши дети в этом не причастны.  На морщинистом лице словно проступала плесень — гнилая, отвратная.  В глазах горело пламя, хотя Алья видела всю ту боль, что госпожа Садакат упорно пыталась скрыть. Она не могла не увидеть этого, ведь девушка сама тоже была мамой, и чувствовала материнскую боль даже на расстоянии.  — Все произошло из-за тебя! Не приди ты в нашу семью, не было бы никаких проблем!  Устало закатив глаза, Алья даже почувствовала некую жалость по отношению к этой женщине. От неё отвернулись все близкие ей люди, но ценой чего же? Просто чтобы Алья ушла из их семьи? Ох, в каком отчаянии она должна была быть, чтобы пойти на такой шаг! Как же жалка она была сидя по ту сторону решетки! И как же кошки скребели на душе Альи от понимания этого… — Как-то вы говорили, что я на вас похожа, смогу осмелится на то, на что не смогли бы осмелится даже вы. Возможно, может быть вы были и правы. Вы добиваетесь своего, идете наперекор всему, что движется против вас. Это восхищает, правда. Я сама такая же. Однако, мой путь лежит через справедливость, через правду. Я не пройдусь по головам, делая больно другим. В этом наше различие.  Садакат волей-не волей вникла в её разговор, пытаясь понять к чему она клонит весь этот монолог.  — И я так же не хочу делать больно вашим детям, потому что они не заслужили всего того, что вы наделали. Не хочу чтобы они проходили тот ад, который вы заставили проходить мне! Молитесь, что у вас прекрасные дети… — внезапно страшно поникший голос заставил Садакат ещё больше вжаться и вслушаться в разговор её невестки, — Потому что, я не заставлю их носить тяжелую ношу собственной матери на своих спинах!  Великолепная моральная нотация от Альи ханым подходил к концу, и Садакат задумалась… неужто ради этого пришла? Чтобы сказать как она великодушно забирает заявление и показать как её жизнь зависит лишь от одного слова Альи? Никогда в жизни старшая госпожа особняка Альборы не додумалась бы до того, что придется быть зависимой лишь от слова жалкой канадской женщины… — Но с одним условием…