Первая весна

…Ши Цинсюань впивается пальцами в плечо Мин И — тот дергается от неожиданности и случайно смазывает рукавом иероглиф, еще не успевший подсохнуть. — Аккуратнее. — Мин И не смотрит на Ши Цинсюаня: одной рукой тянется к тушечнице, чтобы обмакнуть кисточку, второй — чуть крепче обхватывает его талию, сидящего на его коленях. Ши Цинсюань побалтывает ногами — Мин И постоянно отвлекается, сосредотачиваясь на шелесте ткани его домашнего ханьфу, — и, кажется, полностью сосредоточен на рыбках в аккуратном круглом аквариуме. Ши Цинсюань смотрит на Мин И, улыбается уголками губ в благодарности за маленький жест заботы — тихий и почти незаметный, словно бы вырванный из потаенной нерешительности и страха. Мин И позволяет себе быть изредка нежным с Ши Цинсюанем — Ши Цинсюань выискивает намеки на нежность и ловит каждый из них с особой жадностью, потому что это выученная мудрость: даже облизывание острия может показаться сладким, когда не дополучаешь любви. — Прости, Мин-сюн. — Ши Цинсюань поглаживает плечо Мин И — тот поджимает губы и, будто бы не обращая внимания, пытается быть сосредоточенным на иероглифах: губы — тонкая полоска, меж бровей — складка, на лице — серьезность и тень отстраненности, словно бы чуть легонько ерзающий на коленях Ши Цинсюань вовсе не волнует его. — Я слишком увлекся рыбками. Мин И кивает: пытается вернуться к работе, но не может бороться с тем, как разбегающиеся при виде иероглифов мысли собираются в шуршащий рой от ощущения прикосновения Ши Цинсюаня, невесомого и одновременно обжигающего даже сквозь слои тканей. Он поджимает губы и терпит, вглядывается в темноту глубин спальни, пытаясь найти хоть что-то, за что мог бы зацепиться взгляд, и все также терпит: хочется улизнуть из-под его прикосновений, хочется перестать думать о том, насколько приятно держать Ши Цинсюаня в своих руках и видеть даже малейшую тень его улыбки — даже так она напоминает расцвет весны и легкий бриз, струящийся по коже; хочется перестать злиться на самого себя за путанницу между желанием — непривычно горячим для его мертвого тела, — и необходимостью, что держит его в живых. Подглядывает искоса — Ши Цинсюань вновь играется с рыбкой. Он утыкается кончиком пальца в стекло и ждет, пока тупой нос рыбки уткнется в его отпечаток — то ли в просьбе поиграть вот в такие причудливые салочки, то ли от простой радости, что хоть кто-то обращает на нее внимание. Вряд ли бы Ши Цинсюань смог бы проигнорировать ее — чуть опухлую, с переливающейся каким-то странным зелено-голубым оттенком чешуей и плавниками, похожими на тонкую струящуюся вуаль; она лишь бесцельно плавала кругами, иногда скрываясь в маленькой коряжке на каменистом донышке, и порой — стоило Мин И случайно бросить на нее взгляд в момент задумчивости, — смотрела так внимательно и, кажется, жалобно, что ему и вовсе самому становилось жаль ее, но лишь на мимолетное мгновение. В отличие от Ши Цинсюаня Мин И знает: за сияющей красотой рыбки скрывается обглоданный скелет из почерневших костей. Его неприглядность вряд ли может найти истинное сострадание: за игривостью виднеется след хищных повадков, за напускной жалобностью — голод, в пустых глазницах — сущая темнота. Наверное, Ши Цинсюань сумел бы найти. Он выводит причудливые узоры на стекле — рыбий нос плывет за следом его пальца, тычется носом и машет плавниками, словно быстрыми помахиваниями веера. За каждым тычком — короткий смешок и новый узор. Ши Цинсюань радостно размахивает ногами — носки не касаются пола, и, наверное, это придает ему еще больше ребячливости. Мин И приходится держать его крепче: пальцы забираются под пояс ханьфу и цепляются за талию, стараются не поглаживать его бок — просто держать и все. Вздыхает, и Ши Цинсюань отвлекается от рыбки, вновь поворачиваясь к нему и успокаивающе поглаживая его плечо. Мин И перестал доверять себе — несомненно пагубное влияние Ши Цинсюаня. Это попросту сложно, когда тот смотрит прямо в глаза, кажется, не моргая, взглядом, полным заботы и беспокойства — извращение отдавать себя, почти что приносить сердце в раскрытых ладонях тому, кто затаенно желает зла. Это попросту сложно, потому что один взгляд Ши Цинсюаня заставляет сомневаться в своих намерениях: хочется отринуть их, вместо этого — дотронуться до одинокой родинки под правым глазом и провести по ней большим пальцем, приласкать по-юношески мягкую кожу. Еще сложнее доверять себе, когда Ши Цинсюань дотрагивается до его лица — делает все то, чего в тайне желает Мин И: кончиками пальцев, некоторые мгновения назад играющими в салочки с рыбой-скелетом, касается его подбородка и почти невесомо ведет вверх, вдоль линии челюсти, коротко останавливаясь и поглаживая щеку костяшкой. Мин И затаенно дышит и не смотрит на Шин Цинсюаня: если посмотрит в момент уязвимости — все моменты с ним таковы, — то будто бы даст шанс на жизнь его первой весны; Ши Цинсюань впервые влюблен, и это чувствуется в его порой робкой ребячливости и одновременно мимолетной задумчивости, мгновения которой омрачают его лицо совсем не идущей ему тенью грусти. — Ты будто бы недоволен тем, что рыбка получает больше внимания, чем ты сам. — Ши Цинсюань приглаживает кончик его брови. Мин И замечает краем глаза, как он пытается не улыбаться — ему и не нужно смотреть, чтобы знать, что даже при намеке на улыбку на его щеках появляется тень ямочек; въевшаяся на подкорке деталь — бедствие, нападающее перед сном, в момент собственного неумения вести борьбу с самим собой. — Вовсе нет. — А мне кажется, да. — Ши Цинсюань вновь касается подбородка и поворачивает его лицо в себе — на его лице и правда легкая улыбка, все те же знакомые ямочки, но взгляд так серьезен, что Мин И хмурится. — Мин-сюн. Порой я и правда не понимаю, почему ты так поступаешь: так близко подпускаешь к себе, но всегда оставляешь тонкую полоску расстояния. Вроде добр, и мне кажется, что я понимаю тебя, но одновременно так холоден, что вовсе спрашиваю самого себя — а знаю ли я тебя? Мин И хочется ответить: «Нет»‎ — было бы честно. Он поджимает губы. — Я чувствую себя одиноко из-за этого. Что бы ни сказал Мин И, будущее превратит слова в прах — удушающая безвыходность. Ши Цинсюань все еще улыбается — Мин И чувствует, как по коже разбегаются мурашки: вымученные, но честные слова, произнесенные так легко — будто не они способны разбить мертвое сердце Мин И, — пугают и восхищают одновременно. Мин И окончательно перестает доверять себе, когда вместо ответа выбирает взять Ши Цинсюаня за руку и поднести его ладонь к своим губам. Невесомо касается холодными губами к его коже, затем — проводит кончиком носа вдоль его тонких пальцев. Мин И так и остается прижимать ладонь Ши Цинсюаня к своему лицо, боясь столкнуться с его взглядом, наверное, удивленным, но наконец-таки потерявшим так не идущую его глазам серьезность — последствием того, что Мин И преступил через самого себя.