Дом, который построил Ян

Можно ли испытать сочувствие к мухе? К крохотному набору сросшихся ганглиев, запаянных в зудящую, бесконечно мельтешащую перед глазами оболочку? Ян наблюдал, как муха — обыкновенная, земная, проделавшая небывалый путь сквозь космический простор и заново обнаружившая себя, должно быть, в чьём-то кармане после криосна — медленно скользила по прозрачной двери модуля вниз, намертво приклеившись тонкими крыльями к каплям конденсата. Она беспомощно перебирала лапками — первая-вторая, шестая-четвёртая, пятая-пятая-пятая — и Ян смотрел и не смотрел одновременно, как насекомое выбивается из сил. Если можно испытать сочувствие к мухе, то он сочувствовал себе или ей? Система вентиляции отхаркнула очередной комок грязи, надсадно кашляя скрипом погнутых лопастей. Мелкая пыль тяжеловесно оседала на пол, походя забивалась в лёгкие, превращалась в серые разводы на постоянно влажном полу. Пыль и влага. Ян дышал этой дрянью уже сколько — неделю, две? — с момента, когда его бесцеремонно втолкнули на склад, оставив пересчитывать целые рёбра и запекшиеся корки на костяшках. И он считал, считал рёбра, считал корки, считал запасы ресурсов в запечатанных бочках, мерцающих индикатором уровня рапидия в такт задыхающимся вместе с ним от пыли и влаги лампам под потолком. Он считал свой новый дом — три на пять или и того меньше, если вычесть все контейнеры и коробки, — чтобы не думать, чтобы вспомнить, как сказать «нет» или хотя бы «иди к чёрту», чтобы не жалеть себя. Но если жалеть себя было поздно, то, может быть, стоило переложить часть этой горечи хотя бы на муху? Ян снова уставился на насекомое, пристальнее, чем раньше: лапки дёргались уже заторможенно, отяжелевшая от воды чёрная точка тельца безвольно и безропотно скатывалась по стеклу, не имея возможности найти точку опоры. Сколько вообще можно протянуть без опоры? Еле работающий кондиционер превращал склад — господи, как же громко это звучало для системы, напоминающей кишку и тянущейся вдоль всей базы, склад над складом, лифт за лифтом — в ящик, наполненный пробирающим до костей зябким паром. Чем-то средним между холодной минералкой и подогретым бульоном, и, будь у Яна открытый перелом, он уже стал бы незаживающей гниющей раной. Такой же, какая нарывала внутри. — А я тебе говорил, что жрать это дерьмо больше невозможно, но ты же у нас самый умный, а? Ты у нас знаешь, как надо, потому что тебе захотелось вытащить кого-нибудь из квантового компьютера, чтобы твоя жопа была в тепле. Механик ещё раз пнул его — выверенный удар любителя гонять футбольный мяч во дворе пришёлся туда, где, как Ян ещё помнил сквозь гулкое красноватое марево, налипшее на ресницы и жгущее рот солью, была печень, — но уже слабее. Всего лишь показательное столкновение фирменного ботинка Ally Corp с фирменной рабочей курткой, расцветившейся бурыми пятнами, отчего-то отличающимися от кричащего цвета самой униформы. — Теперь-то тебе тепло, Ян? Полный порядок? — Его встряхнули, серое вещество опасно накренилось вслед за подозрительно тряпичной головой. — Приём, ты конкретно проебал урок о капитанстве. — А ты, — попытался отмахнуться Ян, из последних сил вцепившись в предплечье Механика, — проебал урок о субординации. Он успел отвернуть лицо прежде чем кулак, воняющий кровью и машинным маслом, оставил бы на скуле ещё что-нибудь на память, но Механик сгрёб его за куртку и дёрнул наверх. — А посиди-ка ты где-нибудь в другом месте, — в его ухмылке, в микроскопической дрожи перекошенного рта, было что-то выходящее за проведённую черту между рассудком и первозданным стремлением к насилию. — Здесь будет гораздо приятнее без твоей тупой рожи. Губы Яна растянулись в окровавленной улыбке, и смех забулькал глубоко в груди. — Думаешь, твоя рожа сильно отличается в лучшую сторону? Механик почти добродушно хмыкнул, кивнул со знанием дела и снова занёс кулак. — Предлагаю прекратить это назидательное смещение полюса власти, — было сложно и одновременно до банального легко вычленить из собственных сиплых выдохов голос Учёного, маячившего на покрытой розоватыми разводами периферии зрения. — У меня есть предложение получше. — Костяшки Механика замедлили разгон «земля-воздух» в сантиметре от носа Яна — или того, что изначально задумывалось природой, как нос. — Давай ты завалишь свой голос разума и съебёшь в закат? — С удовольствием. Но раз уж демократия приняла форму твоего кулака, хочу напомнить, что Ян, хотим мы того или нет — капитан миссии, со всеми вытекающими последствиями, доступами, связью с командованием, — Механик свирепо закатил глаза и швырнул Яна обратно, в жёсткие объятия скользкого от крови пола, — и возможностью управлять квантовым компьютером. — Ну нет. Хватит с меня квантового компьютера и этого цирка уродов. Пока в черепной коробке ещё оставались какие-то ошмётки соображения и реакции, Ян инстинктивно попытался отползти в сторону: ладони то и дело оскальзывались, кровь из разбитого носа падала сгустками, разбиваясь десятками брызг и щедро обагряя затоптанные кухонные коврики, сероватый пластик гарнитура, грубую белизну возникшего из ниоткуда халата Учёного. — Схожу за остальными, — прохрипел Механик. — Закроем его. — И кто от этого выиграет? — Я, — рявкнул Механик. — Я выиграю, когда он перестанет изображать Бога, а ты наконец-то заткнёшься. Тогда, одним не заплывшим глазом, Ян ещё мог разглядеть, что в тот момент в Учёном не было потаённого детского страха перед пьяным отцом, пустившим в ход кулаки. Механик, наверное, зверел от этого ещё сильнее, но ярче выпрямленной спины или прикосновения влажной тряпки к бесконечно болезненной пульсации вместо лица, Яну в память врезались кровавые разводы на лабораторном халате, складывающиеся в какую-то безумную неопрятность, которую Учёный допустил по собственному желанию. Ян пересчитал коробки у стены, пересчитал лампы аварийного освещения, пересчитал зубы. Четырнадцать верхних, тринадцать нижних. Накануне было также, только он никак не мог вспомнить, шатался ли вчера один резец. Муха затихла в лужице натёкшего под дверью конденсата, и Яну показалось, что посвятить ей минуту молчания — одну из многих, счёт которым уже давно оказался потерян — не такая уж плохая идея. Она хотя бы пыталась сбежать, в отличие от него. Его единственная наивная попытка была обречена ещё когда он снимал люк вентиляции, заранее понимая, что именно ждёт его в пыльной гулкой темноте. Кто кроме него мог знать каждый чёртов модуль, кто подключал один к другому и ломал голову над тем, как вместить каждое «Ян, нам нужен спортзал», «Ян, без лазарета мы подохнем, как собаки», «Ян, нам нужна нормальная жратва», «Ян, Ян, Ян» на их катящееся в никуда колесо Сансары? Он своими руками спроектировал это складское сумасшествие, кирпичик за кирпичиком, модуль над модулем, чтобы, скорчившись в вентшахте и чувствуя бездушное давление железа со всех сторон, бессильно скрести едва заживающее лицо, которое сочувственным теплом обдавал мимолётный поток воздуха, уходящий вверх. В склады над его головой. Над титановым мешком, из которого крысам некуда было ползти. Больше он не дёргался, ведь принципиальной разницы между тем, чтобы сбежать или пересчитывать бочки не оказалось: Ян Дольский оставался Яном Дольским, куда бы ни бежал, в какой бы угол ни пытался забиться. Механизмы со щелчком пришли в движение, лифт загудел и, оторвав взгляд от чёрной точки на полу, Ян различил за дверью сначала пятно фигуры, потом — пятно серого лица. Даже сейчас, когда мышцы напряглись, сигнализируя подъём, эвакуацию, общий сбор, срываться с места было бессмысленно: Механик услужливо деактивировал панели доступа склада, переведя их в режим допуска по ключ-карте — «добро пожаловать в Алькатрас». Тогда Ян в последний раз за всё прошедшее и исчезнувшее во сне время видел своего первого альтера. И не только его. Шахтёр завис у двери, пытаясь одной рукой управиться одновременно с картой доступа и пакетом под мышкой, и Ян отловил и задавил на корню ядовитое разочарование, не позволяя ему оставить внутри новую гниющую занозу. — Вечерний шмон коек, — хрипло объявил альтер, вваливаясь внутрь. — Ещё не свалил? — Да нет, — равнодушно отозвался Ян со своего матраса, ютящегося в убежище за рядами пластиковых контейнеров. — Отдыхаю от ответственности перед кучкой говнюков. — Можно позавидовать. Бумажный пакет с глухим шлепком приземлился у ног, и Ян механическим движением задвинул его в сторону носком ботинка, как делал день за днём до этого. В пакете его наверняка ждало нечто безвкусное, но набивающее желудок без лишней необходимости задумываться о кулинарных талантах... кого? Кто вообще теперь занимался стряпнёй? — Ну, а теперь контрабанда. — Шахтёр тяжело опустился на ящик напротив: сладковатый прелый запах болезни и мокрого железа ударил в нос, вызывая приступ дурноты в спёртом влажном воздухе склада, и Ян вскользь глянул на туго перебинтованную культю своего альтера, покрытую медными засыхающими разводами. — Обезбол. Перед Яном возникла банка тёплого пива и полупустой пузырёк таблеток, который он тут же сгрёб и откупорил зубами. — Полегче, — осадил его Шахтёр, провожая раскатившиеся по ладони Яна капсулы тусклым блуждающим взглядом, нечётким, как болотные огни. — Не больше двух в день. Так сказал гений от науки, чтоб его… Ян недоверчиво прищурился, изучая затёртую этикетку, на которой знакомым почерком был нацарапан бессмысленный набор букв: «…сн…ь». Судя по грязно-синей мути, плескавшейся в глазах Шахтёра, ещё час назад таблеток насчитывалось куда больше. Или у него паранойя. — Гоняет тебя с поручениями? Почему тебя? Почему теперь, когда стягивать пластырем уже нечего, когда всё рассечённое затянулось, разбитое — срослось, кровоточащее — запеклось? Или дело как раз в этом? В отсутствии смысла присутствовать лично, когда под осторожными, но выверенными прикосновениями, под мимолётной искрой тревоги во взгляде, под молчаливым присмотром, тугой комок нервных окончаний, лоскутов кожи и лицевых костей снова начал шевелиться и подавать признаки самостоятельного сознания? Когда осталась только ввинчивающаяся в отбитый кусок мяса боль, с которой справятся и таблетки? — Да нет, — Шахтёр шумно вдохнул. — Просто на этой базе двое неудачников. Только один сидит здесь, а второй носит ему жратву. — И выносит дерьмо, — не преминул напомнить Ян, закидывая в рот обе таблетки разом и сглатывая на сухую. Может, хоть так у него получится пустить из висков навылет все вопросы. — Почему они не занимаются твоей рукой? Шахтёр смерил его спотыкающимся взглядом и вдруг расхохотался: надтреснуто, слишком громко, заставляя Яна инстинктивно нащупать под тонким — Ботаник от души постарался, чтобы найти на базе самое жалкое тряпьё — покрывалом острый кусок пластика. Дольский оторвал его от старого ящика, в котором валялось несколько образцов минералов, покрытых пеплом, и добитых до самого фильтра окурков. Наверняка Механик просиживал задницу возле этой самодельной пепельницы чаще, чем выполнял прямые обязанности. — Давай на пальцах, — перестав веселиться, Шахтёр показал Яну целую ладонь: грязную, мозолистую, покрытую свежими ссадинами. — Один хер предлагает другому вырастить руку из пробирки. А другой хер предлагает первому воткнуть вместо руки железяку. Мужика без руки при этом особенно не спрашивают. И как ты думаешь продвигается? — Думаю, что они бесконечно собачатся, — вздохнул Ян, кивая на бинты. — Выглядит паршиво. Надо с этим что-то делать. — Да ладно? Чутьё подсказывало, что цепляться за своё жалкое подобие оружия не было смысла: Шахтёр беззубо огрызнулся, выпуская Яна из ослабевающего фокуса, и привалился к стене, тяжело дыша. — Всё катится в пизду. Я тут… Посижу, ага? — Альтер закрыл синеватые веки и осклабился, посмеиваясь над шуткой, которую Ян уже не мог узнать. — Как там было? Кучка говнюков, а? Ян согласно кивнул. Пока невнятное бормотание Шахтёра сменялось хриплым кашлем и только затем — прерывистым, нервным даже в одурманенном сне дыханием, Ян не обращал внимания на ключ-карту, торчащую из кармана альтера, как золотой билет на свободу, на избавление от происходящей с ним бессмыслицы. Ян смотрел на муху. Бестолковую, бесполезную, не дёргающуюся.