Ладан и пепел

Они застряли на тонкой полоске камней над пропастью. Спину, точно сонм скорпионов, жалят острые грани. Перед лицом, покрытым испариной, пышет жаром магма. Никогда ещё подсознание не вытворяло с Коулом такие шутки: уходя от погони, он перенёс их с Лео на нижний уровень преисподней. Зачем? Почему? Может, дело в случайно брошенной Фиби фразе «Не сомневаюсь, что вы найдете информацию даже в аду». Вот только вряд ли кто-то ожидал такого исхода. Бессмысленность убивала — они узнали имя демона, который преследовал Пейдж, но передать его не смогут, потому что в подземном мире Лео попал в ловушку, сковавшую его крылья хранителя, а у Коула больше нет сил на прыжки между мирами. Мерцание с обликом Бальтазара зарождается внутри и тут же меркнет, как сон при пробуждении. И каждая попытка стучит в висках её именем — безрезультатно. Фиби… Единственная, кто верила в него всегда. С запахом ветра в волосах, вся — тёплая, тонкая, трепетная. Хрупкая и сильная одновременно. Коул мысленно рисует её образ, и под рёбрами вспыхивает пламя. Это не тот кровоточащий, с опалённым мясом след, который он сейчас прижимает рукой, а огонь другого толка: тот, что заставляет его человеческое сердце биться быстрее. Она пытается удержать его ставшее тяжёлым тело от падения, упираясь в грудь, и слышно, как ботинки скользят по плоской поверхности к обрыву. — Не теряй сознание, Коул. Мы нужны сёстрам. Ну же, давай, очнись! Опора исчезает на мгновение — голова дёргается в сторону, горький застойный воздух возвращает эхо удара. Коул почти ничего не чувствует, но кажется, что Фиби даже до тренировок никогда не била его так слабо. Словно едва касаясь. А ведь он должен был подготовить её ко встрече с Хозяином. Как она справится теперь, если его не будет рядом, чтобы прикрыть? С губ слетает её имя, но оно уже ничем не может помочь, и под веками, несмотря на красное пекло вокруг, меркнет свет. Чувство полёта охватывает его и резко прекращается. Ему не больно. Просто очень пусто. Глаза открываются внезапно. Над головой — чернота неба и лишь где-то на периферии зрения горят ярким огнём звёзды. Пылающие, жаркие, но мертвенное оцепенение проникло в подреберье, и его бьёт озноб. Несколько секунд Коул тупо смотрит вверх, пока морок не спадает и не становится ясно, что там в вышине темнеют своды пещеры, а вокруг кипит магма. И никаких звёзд. Он всё ещё в преисподней. Его лицо стягивает тонкая вуаль, непонятно как вплетённая под кожу. Коул проводит ладонью по щеке и видит на ней голубые искры — след касания хранителя. Конечно, никакой Фиби с ним быть не могло, это великий пацифист Лео влепил ему пощёчину в попытке привести в чувство. Он трёт лицо, лишь сильнее растягивая отпечаток. Неприятно, и он не знает точно, почему — действительно физически или по привычке, въевшейся в его демоническую половину. Собственное тело ощущается чужим и не податливым, когда он пытается приподняться на локтях. Рядом с ним в нелепой позе застыл его не-друг и не-приятель: привалился к стене, голова на плече, под тонкими воспалёнными веками мечутся глазные яблоки. Получил удар тока, исцеляя его? Или уснул, обессиленный? Одна его ладонь со следами засохшей крови повисла на коленях, другая — с обжигающе-колючими искрами — замерла на обнажённом боку Коула. Сколько ярдов Коул пролетел, прежде чем упал этот выступ? Как Лео добрался до него? Всё не важно. Важно только то, что Коул пытается мерцать и не может. Внутри, где обычно тлела подавленная сущность Бальтазара, сейчас пусто и холодно, как в склепе. — Лео, проснись, — раздаётся вместо звука какой-то хрип. Кашель раздирает горло, сухие губы трескаются, а грудная клетка под разорванной рубашкой ходит ходуном. Лео открывает глаза, его рука конвульсивно сжимается, короткими ногтями царапая кожу на рёбрах. Кожу, буграми наросшую там, где раньше зияли раны от пойманных им энергетических шаров. — Коул, — спохватывается он и прекращает свою пытку прикосновениями, — как ты? Он не отвечает, откидываясь на спину и поднимая взгляд к темноте сводов пещеры. Кашель сходит на нет, будто лёгкие привыкают закачивать раскалённый воздух в его замёрзшее нутро. Лео продолжает: — Переместиться можешь? — Нет, не может, но только мотает головой, чтобы не спровоцировать новый приступ. Хочет спросить «А ты?», но этого не требуется — Лео напряжённо замирает рядом, а потом разочарованно произносит: — Я тоже. Внизу шипит и бурлит магма, где-то сбоку камень со стоном откалывается, падая в бездну. Вверх выстреливает особенно сильный всплеск, и очередной поток горячего воздуха обдаёт их волной. Невыносимо хочется пить. Коул отползает от края к стене, скидывает изодранный пиджак и смотрит на покрытое каплями пота лицо Лео. Его серая, застёгнутая на все пуговицы рубашка потемнела и прилипла к груди, но выглядит он до отвратительности аккуратно. И хотя неясно, как это вообще возможно в таких условиях, что-то привычное успокаивает. — Мы были намного выше? Он не знает, почему хочет говорить. Слова дерут горло, но от них становится легче. — Да, как тогда с инспектором Кортесом, — кивает его товарищ по несчастью, а перед глазами встаёт образ упрямого полицейского. Лео ничего не спрашивает, не винит его за выбор места, и от этого тошно. — Я боялся, что потерял дар исцеления вместе с крыльями или что ты умрёшь раньше, чем смогу спуститься. Неловкость и смущение простреливают его под рёбра — неприятно чувствовать себя слабым. Вереница старых и порой откровенно глупых фильмов, вроде киноплёнок с Чарльзом Бронсоном, пролетает мимо взора, и с губ Коула срывается насмешка: — Я почти ощущаю себя девицей, привязанной к рельсам. Лео, зависнув на несколько секунд, разражается смехом. Своим: негромким, сдержанным, «никаким». Эхо раскрашивает звук, и Коул улыбается. Между ними возникает что-то вроде узнавания. Контекста. Чего-то общего, что они получили за сотни лет жизни рядом с людьми. Святоша не комментирует свою роль спасителя, которая, наверное, уже вросла ему в кожу; Коулу привыкнуть тяжелее, но он всё равно благодарен, что его человеческая половина в порядке. Вот подлатать бы ещё вторую, сейчас более необходимую. — Давно мы здесь? Затихнув, Лео показывает разбитые часы на запястье и неопределённо вздёргивает плечом. Расхлябанный жест, говорящий о том, что он, обычно-спокойный, собранный, измождён не меньше Коула. Заломы морщин от улыбки вокруг глаз разглаживаются, словно его лицо в прямом эфире натягивают на допотопную маску Трагедии. — Думаю, что сутки ещё не кончились… это же не может длиться так долго. Не существует способов полностью лишить силы хранителя. Не должно быть, — голос срывается, становится понятно, что Лео страшно — и снова не меньше, чем самому Коулу. Сколько в нём вообще страха за сестёр, как ангела, а сколько — за одну из них, как мужа? Пайпер ломалась после гибели Прю, а Фиби горе лишь закалило. Но сердце Коула всё равно было не на месте: Фиби ждала его помощи, информации, а он валяется на куске скалы, выбитый из игры едва ли дюжиной противников. Как бесполезный смертный. Как тот, кем он может стать, если всё-таки откажется от силы ради своей доброй ведьмы. Мысль болезненно отдаётся внутри, но не вызывает привычного возмущения демонической половины. Коул, облизнув солёные губы, качает головой: нет, времени прошло больше. Ведь чем больше его проходит, тем слабее он становится. — Значит, они скоро попытаются вызвать Бальтазара, — говорит Лео и кладёт ему руку на плечо. Ладонь горячая; пальцы на оголённой коже в прорехах рубашки колются и обжигают, но он удерживается от желания дёрнуться и только смотрит на эту бесхитростную попытку поддержки. Он может многое. Но не любит долго ждать. — А если нет? — бросает он раньше, чем успевает подобрать слова. — Они просто не знают, с кем сражаются. И Пейдж всё ещё слишком слаба. — Коул, так всегда было. Зачарованные крепче, чем кажутся, а то средство, что предназначалось Пейдж, демоны потратили на меня. Надо верить в сестёр. Энергетический шар, созданный им для проверки, едва вспыхнув тусклой молнией, гаснет. Время играет против них. — Я не хочу верить. Я хочу действовать. Лео хмурится. Несмотря на мягкий нрав, всегда вынуждавший его следовать решениям своих подопечных, он тоже хочет действовать — снова что-то общее между ними. Вот только идея, которая пришла в голову Коулу, святоше не понравится. — Что ты предлагаешь? — Ты же уже умер? И никакие повреждения больше не страшны? — вместо ответа задаёт вопрос Коул. Взгляд Лео стреляет к морю магмы внизу, а потом спокойно возвращается обратно. Видимо, доверия в нём хватило, чтобы не решить, будто его сейчас скинут в пропасть. Он отрицательно качает головой, и тогда Коул продолжает: — Тебе не больно касаться демона? — Я правда не понимаю, к чему ты ведёшь, — наконец, отрывает тот руку от плеча и поднимает перед лицом в защитном жесте. — Твои методы обычно… то есть... я не это хотел сказать. Не важно. Просто расскажи, что придумал, если это поможет нам выбраться. — Как раз это, — Коул указывает взглядом на его ладони. — Мне… Бальтазару во мне неприятны прикосновения хранителей. И сейчас он ранен и так ослаблен, что едва ощущается. Его придётся как следует разозлить, если мы хотим воспользоваться силой. — Здесь слишком мало места для драки. Или… ты же не ждёшь, что я буду тебя избивать? Ослабление твоей человеческой половины точно не поможет разбудить демоническую. — Лео встаёт, трёт шею, как и всегда, когда оказывается перед трудным выбором в спорах сестёр, а через пару мгновений, озарённый догадкой, поднимает брови. Серьёзен, словно Пайпер над счетами: — Если демоны не могут выносить контакты с такими, как я, то нам нужно обняться? В этом твоя идея? Коул невесело ухмыляется, расстëгивая застёжки на манжетах: не настолько уж плохо он относится к не-приятелю, чтобы простого похлопывания по спине хватило. Резко дёргает полы рубашки, срывая с ткани последние несколько пуговиц, и скидывает с плеч обожжённый и задубевший от крови шёлк. Кадык Лео судорожно подскакивает. — Коул, это слишком даже для твоей человеческой формы. А если уж получится раздразнить Бальтазара… хранителям нельзя контактировать с демонами. — Я не предлагаю предавать «добро». И мы оба знаем, ради кого готовы нарушать любые правила. Но если у тебя есть другие идеи… — Коул делает многозначительную паузу, думая о том, что и безо всяких гарантий предпочёл бы сразу уступить место Бальтазару. Чтобы прекратить этот диалог. Но выдержит ли психика святоши такое испытание? — Мы можем попытаться вылезти по стене на поверхность… — Сообщи, как найдёшь поверхность в преисподней. И надеюсь, это произойдёт раньше, чем зачарованным потребуется помощь, — выплёскивается тревога в слова. — Не ты один переживаешь за них, Лео. Просто мои методы… эффективнее. Поднявшись на ноги у стены, он смотрит в растерянные глаза Лео и разводит руки. Максимально близкий контакт с ведьминым ангелом-хранителем. Любой демон пришёл бы в ярость. — Не могу обещать, что не наврежу тебе. Если придётся останавливать меня… делай что угодно. Лео медлит, очевидно, взвешивая на весах собственное желание выбраться и степень допустимого, а потом поспешно расстёгивает свою рубашку. — Значит — потерпеть. Ради Пайпер, — раздаётся шёпот, и он широко шагает, чтобы впечататься твëрдыми мускулами торса в Коула. Воздух мигом вышибает из лёгких, будто от прыжка с «Золотых ворот», спина врезается в острые камни. Ещё раньше, чем он успевает понять, есть ли от Бальтазара какой-то отклик, ладонь Лео опускается на затылок и притягивает его голову к своей. Щека вжимается в жёсткий воротник на мужской шее, запах ладана, пота и горького пепла преисподней клеймом впивается в кожу. Слишком. Плотно. Интимность болезненных, жгучих, влажных объятий зашкаливает, а пустота внутри мгновенно заполняется кипящей злостью. Это хорошо, и хочется вздохнуть полной грудью, но снаружи тоже бушует пламя — от соприкосновения с хранителем. Почти без отчёта рука хватается за ткань рубашки на плече Лео, то превращаясь в красную когтистую лапу, то возвращаясь к прежнему облику. Коул едва успевает вернуть контроль, когда резкий порыв оттолкнуть от себя мужчину подкидывает его вперёд, и только проскальзывает локтем по боку к груди Лео. Тот отшатывается. — Сработало, — шепчет он, не понимая, что на деле это не так. Сущность мечется между человеком и Бальтазаром, но мерцание лишь меняет облик и не позволяет переместиться. С губ срывается низкий звериный рык: — Нет. В голове мелькает мысль, что Фиби не простит его, если он в действительности столкнёт её зятя в пропасть, и Коул, отпрянув от стены, теснит к ней Лео. Покрытое чёрными татуировками предплечье тут же взлетает вверх, упираясь тому в шею, по твёрдой коже в попытке вырваться скрежещут чужие короткие ногти. Другая рука хранителя задевает незатянувшиеся в демонической форме раны на боку, и острые голубые искры вонзаются в сознание. Бальтазар дёргается, а в следующую секунду Лео специально прижимается к следам от энергетических шаров. Агония накрывает его с головой. В глазах — темнота. Снова. Он оказался больше уязвим к «добру», чем думал. Когда зрение проясняется, Коул видит себя, упирающегося локтем в грудь Лео, не столько удерживая того, сколько позволяя держаться себе самому. — Злость не помогает, — хрипит Лео. В его взгляде появляется мука, решимость, точно свет фар во мраке ночи, и он добавляет: — Никогда не помогала. Мы найдём тебе силы по-другому. Его рука скидывает руку Коула, черты лица расплываются, а тело резко уменьшается в росте. «Прошлая» жизнь не включала охоту на хранителей, и потому воспоминания о существовании у них навыков маскировки приходят слишком поздно, чтобы это остановить. — Доверься мне, — вылетают слова изо рта Фиби, и она вся — тонкая, нежная, беззащитная, в распахнутой серой рубашке — тянется вверх. — Только не она, — выдыхает Коул. Связь с Фиби — то единственное человеческое, что ему дорого, его последний бастион контроля. Он не может смешивать её образ с ложью. И осознавая до конца, что задумал Лео, говорит: — Ты. Приняв свой настоящий вид, хранитель кивает. Без эмоций, точно восковая кукла. Он снова кладёт обжигающе-горячую мозолистую руку на затылок Коулу, и что-то, больше похожее на столкновение с грузовиком, чем на поцелуй, происходит между ними: пересохшие губы царапают по коже, они ударяются носами, зубами. Во рту появляется привкус крови. Лео зажмурен, напряжён, будто натянутая до предела струна; прижимается к нему с тошнотворной жертвенностью. Коул, замерев, по обеим сторонам от не-приятеля упирает в стену сжатые кулаки и с отчаянием ищёт в себе что-то, кроме ярости. Дыхание вдавливает Лео в его грудь, от выступившего пота влажно и жарко, жажда скребëтся по горлу. Коул впивается когтями в собственную плоть, чтобы не схватить Лео за запястье и не прижать ближе, ломая его образ мученика и оставляя только одно — честность. Терпение с грохотом рушится, когда сухой поцелуй превращается во что-то другое — робкое и неуверенное. Всплеск эмоций выбивает почву из-под ног, по венам растекается не удовольствие, а боль. Руки Бальтазара сжимают мужчину, язык напористо ныряет в его рот, требуя, воруя. Ему кажется, что он не целует, а пожирает, и в этом движении заключена вся его подавленная жажда жизни, отчаянная и ненасытная, и чужие мышцы напрягаются под ладонями: не от страха, а от усилия — удержать себя от того, чтобы оттолкнуть. Или прижать ближе. И неизвестно, что из этого хуже. Острые зубы кусают Лео, тут же замаливая, зализывая, извиняясь следующим скольжением по пересохшей коже, точно показывая, что на самом деле от него требуется. — Ещё! — рычит он или только думает, но в этом слове и просьба, и приказ одновременно. Равнодушие спадает с Лео. Он отзывается — сильно и твёрдо, — и в этом нет того исступления, которое руководит Бальтазаром. Только понимание. На шее сзади смыкается хватка, будто Лео вот-вот вырвет позвоночник, он прихватывает губы в ответ, впечатывается в его тело сам, цепляется за плечи. Похоть и ненависть поднимаются внутри волной; всего мгновение отделяет Коула от того, чтобы окончательно потерять контроль и вонзить когти в живот Лео. За муку. За жертву, за ложь. Но вместо подавления воли демона, Коул позволяет потоку эмоций пронестись сквозь себя и пытается переместиться. Мелькают стены, пустые залы — и срыв. Пространство не пускает. Слабость подгибает ноги, объятия разжимаются, и он даже рад прекратить эту нездоровую тягу. Голос искажён, но речь ему подчиняется: — Свяжи. Руки. Ему не требуется повторять дважды. Лео выдёргивает ремень из своих джинсов, стискивает ему локти за спиной и после — медленно опускается рядом на колени. На трещине на пересохших губах набухает капля крови, и Коул закрывает глаза, чтобы не видеть её. — Это не зло, Коул, — тихо. Прикосновение обжигает, кожу тянет там, где они касались друг друга. — Это одиночество. И оно — такое же человеческое, как и всё остальное в тебе. Чувства делают нас сильными, а значит нужны именно они. Просто прими это… Коул не понимает смысл уговоров, пока не звучит тяжëлый вздох и Лео не утыкается лбом ему в основание шеи. Дыхание щекочет разгорячённую карминовую кожу. Ладонь ложится на грудь, обводит покатые мышцы и, осторожно огибая ожоги, ползёт по животу вниз. Мускулы внезапно вздрагивают, скручиваются спазмом. Становится ясно. Надо открыть рот, сказать, что это бесперспективная затея: Лео никогда не даст Бальтазару того, что нужно демону, а Коулу того, что нужно человеку, но его отвлекает влажное скольжение по шее вдоль чёрных татуировок. Лео слизывает языком капли пота, если они ещё остались, и Коулу до одури хочется поступить так же — чтобы хоть на секунду притупить скоблящуюся в горле жажду. Щелчок пряжки, шорох ткани; металлический звук молнии. Он сухо сглатывает, снова решая заговорить, но обе ладони Лео оказываются внизу — обхватывают его плотно и бережно, и от этой нежности в животе что-то обрывается. Дёргается, вспыхивает кипящей смолой. Губы едва отстраняются от кожи; в голове — шум крови, а вокруг — шипение магмы. Нет уверенности, что слова звучат в реальности, а не в его воспалённом сознании: — Это останется здесь, между нами. Чем бы оно ни было… Уязвимостью. Это было их общей неудобной, запретной, поделённой на двоих уязвимостью. Коул закрывает глаза. Воздух горько пахнет ладаном и пеплом, а на самом дне естества пробуждается что-то древнее злобы. Жар стекает ниже, от ключиц к паху по срединной линии; тело, точно чужое, реагирует. Он не знает, что лучше: оторвать застывшему рядом хранителю его обжигающие руки или заставить его быть напористей. Тот не спешит. Кольцом обхватывает член, протягивает длинно, с оттяжкой, расплёскивая под красным маревом век цветные круги. Язык выласкивает горло, угол челюсти, кадык, дразня жёсткой полосой за мягкой преградой губ — каждую секунду может случиться укус, но — нет. Его горячий громкий вздох бьёт разрядом по нервам, и Коул толкается бёдрами, врезаясь в мозолистые пальцы. Он бы застонал, если бы не стиснул зубы, он бы впился в светлые волосы, если бы не ремень. Он знает, что Лео делает это для него (и только для него — чтобы выбраться), и одной своей половиной даже не против, но не хочет, не может провалиться в пустую похоть. Есть проблема. Досадная и непреодолимая помеха. То, что он, помимо Бальтазара, ещё и Коул. — Лео. Тот поднимает голову. Ловит взгляд и не отшатывается, как в прошлый раз. На лице — что-то непонятное, что-то среднее между состраданием и готовностью разделить его потребность. Рука ложится на загривок, глаза в глаза, и они снова сталкиваются в поцелуе, но теперь как в признаке какого-то ненормального, извращённого доверия. Что-то между ними становится честным. Важным — мягко, податливо, почти робко. Так, как никогда не нравилось Коулу. Но зрачок Лео медленно затапливает радужку, он цепляется за его шею так, словно в этом есть что-то настоящее, без чего человеческая половина не может и не хочет помогать Бальтазару. Они отрываются друг от друга и снова сплетаются языками, Лео, скользя им по острым зубам, хмурится, дышит на грани стона, и это выворачивает Коула наизнанку. Поцелуи не кончаются, боль перерастает в близость. Ничто не будет прежним. Хочется раствориться в ощущениях, сохранить их, записать на подкорку. Ладонь внизу — твёрдая, настойчивая отходит на второй план, и в груди становится легко. Ещё раньше, чем успевает осознать, Коул представляет особняк Холливеллов и в следующую секунду оказывается в подвале их дома. Облик меняется, возвращая его в человеческий вид, но огонь в подреберье не гаснет. Внутри всё тянется к разрядке и скрежещет, как камни в жерле вулкана перед извержением, и Лео не отстраняется, продолжая его ласкать. Только шепчет на ухо: «Довольно борьбы, Коул», касаясь дыханием виска. Слова выстреливают дрожью в мускулах от лопаток до поясницы, тишина ложится между ними. Лео поднимается, освобождает Коула от ремня, а потом, снова присев на пол и стянув с плеч рубашку, мягкими движениями стирает с них обоих белые потёки его семени. Его пальцы задерживаются на дорожке волос у границы брюк на секунду дольше, чем необходимо, и Коул вскидывается. Спустя выдох он понимает, что ошибся — Лео не подтверждает его подозрения даже взглядом, но сердце продолжает колотиться в ушах, как боевой барабан. Игнорируя это, он возвращает себя к главному: — Что с ними? — В порядке. В парке Глен Каньон, на месте из видения Фиби. — Надо позвонить Пейдж. Предупредить... Коул облизывает губы. Готов убить за глоток воды, но сил нет даже на то, чтобы подняться. Лео замечает движение, прикладывает ладонь к его рту. Вода льётся по заломам линий тонким ручьём, и больше всего на свете Коул боится, что поток иссякнет. — Я не создаю, только беру из окружения. Там не было ничего, — объясняет Лео без особой нужды. А потом, так же напившись сам, увеличивает между ними дистанцию. Он терпелив и сдержан (как обычно), но какая-то тоска в его тоне делает на душе муторно. — Коул. Ты наполовину человек, а я могу убирать боль… и воспоминания, которые её причиняют. Если ты хочешь… Коул выдыхает, неподатливыми пальцами застёгивает брюки, прислушиваясь к себе, и отчаянно машет головой. — Нет, наоборот. Я впервые был с Бальтазаром на равных. Без попыток перехватить контроль, без ненависти. Теперь всё стало проще. Печаль расползается по лицу его не-друга, словно чернила по листу бумаги. — Жаль, что я не могу сказать того же, — роняет он, отворачивается к лестнице и с силой трет лоб, точно пытаясь стереть с себя эмоции. Голос звучит глухо: — Ты не представляешь, насколько всё стало сложнее. Кажется, что между ними густеет воздух. Пахнет преисподней: смолисто, горько-сладко, с привкусом пепла на кончике языка. Всё-таки святоша не справился. Неясно, с какими чувствами из своего добродетельного арсенала, но что-то подсказывает Коулу, что не с отвращением к себе, демону и их близости. — Подожди, Лео, — неожиданно для себя. Без понятия — зачем. Тот останавливается на верхних ступеньках, линия плеч жёсткая, как в прерванном повороте. Как сомнение? Или мýка. — Поговорим позже, когда всё закончится? Лео кивает. «Я позвоню Пейдж». Дверь в подвал захлопывается. Коул упирается кулаками в пол, чтобы встать. Сейчас — Фиби. А то, что осталось между ним и Лео — дрожащее, живое, непонятное, — они осмыслят позже; даже если ещё вчера ни один из них не мог представить, что это вообще возможно. Но теперь — так. И они с этим справятся.