Steel & Shadow

Дни превратились в тягучий, пропитанный ядом сироп. Каждый выход Мелинои и Эриды на общую площадку Перекрестков становился новым актом в их маленьком, жестоком спектакле. И у этого спектакля был лишь один, самый преданный зритель. Немезида научилась скрывать свою ярость под маской ледяного безразличия, но это был тонкий лед, готовый треснуть в любую секунду. Мелиноя чувствовала это. Она наслаждалась этим. Она играла на нервах богини возмездия, как на арфе, извлекая из них мелодию глухой, подавленной ревности. Она позволяла Эриде наклоняться слишком близко, смеялась над ее плоскими шутками чуть громче, чем следовало, и каждый раз, делая это, ее взгляд искал в толпе два горящих золотых угля. И вот, этот лед треснул. Это случилось поздним «вечером». Атмосфера на Перекрестках была почти мирной. Большинство обитателей разошлись по своим углам. Мелиноя сидела у тихо потрескивающего костра, перебирая реагенты, когда рядом с ней, как всегда бесцеремонно, плюхнулась Эрида. — Опять работаешь, принцесска? Ты вообще умеешь расслабляться? — протянула она, отбирая у Мелинои редкий лунный цветок и поднося его к своему носу. — Пахнет… долгом. Фу. — Верни, Эрида, — сказала Мелиноя, даже не поднимая головы. Она уже знала, кто стоит в тени колонны в двадцати шагах от них. — Сначала — заплати, — хихикнула Эрида. Ее лиловые глаза озорно блеснули. — Маленькая пошлина за мое ослепительное общество. Она наклонилась и быстро, почти невесомо, поцеловала Мелиною в щеку, прямо у уголка губ. Мир на мгновение замер. Это было слишком. Невинная игра зашла слишком далеко, перейдя невидимую черту. Мелиноя сама не ожидала такой наглости. Она застыла, ее глаза расширились, а щеки вспыхнули. И тут же раздался звук, похожий на треск ломающегося камня. Немезида больше не скрывалась. Она шла к ним. Не быстро. Медленным, тяжелым, неумолимым шагом хищника, который наконец-то выбрал свою жертву. Ее лицо было абсолютно лишено каких-либо эмоций, что делало его еще более страшным. Ее золотые глаза горели холодным, мертвым светом. Эрида, увидев ее, пришла в восторг. Вот оно! Кульминация! Она ждала этого момента, предвкушая его, как лучшую конфету. Она вскочила на ноги, принимая вызывающую позу. — Оу, сестрица. Решила присоединиться к нашей вечеринке? Немезида проигнорировала ее. Она подошла и остановилась прямо перед Мелиноей, которая все еще сидела на земле, оцепенев от шока. Она смотрела на принцессу сверху вниз, и тень ее накрывала Мелиною, как саван. А затем она заговорила, и ее голос был тихим, ровным и абсолютно смертоносным. — Встань. Это не был приказ солдату. Это был приказ провинившейся собаке. Мелиноя почувствовала, как волна унижения и страха окатила ее с головы до ног. Игра закончилась. Она медленно поднялась. Немезида смотрела на нее долгую, бесконечную секунду, ее взгляд был тяжелым, как свинец. А затем она повернулась к Эриде, которая наблюдала за сценой с довольной усмешкой. — Ты хотела поиграть, — сказала Немезида своей сестре. — Хорошо. Давай поиграем. Она схватила Мелиною за руку. Хватка была стальной, не оставляющей ни единого шанса вырваться. Мелиноя вскрикнула от неожиданности. — Нем, что ты… — Молчи, — отрезала Немезида и потащила ее за собой, как трофей, прочь от костра, прочь от ошарашенной Эриды. Она вела ее в самый темный, самый уединенный уголок Перекрестков, туда, где тень от древних скал была гуще всего. Она отпустила ее только тогда, когда они оказались в полной темноте, освещаемые лишь тусклым светом далеких кристаллов. Она резко развернула Мелиною и прижала ее к холодной, влажной поверхности скалы. — Что. Ты. Делаешь? — прорычала Немезида ей прямо в лицо, и ее дыхание пахло озоном и чистой яростью. Ее руки уперлись в стену по обе стороны от головы Мелинои, запирая ее в клетке из стали и гнева. Мелиноя дрожала, но не только от страха. Близость их тел, агрессивная, собственническая аура, исходившая от Немезиды, — все это смешивалось в головокружительный, запретный коктейль. — Я... я не понимаю, о чем ты, — пролепетала она, ее смелость испарилась. — Не понимаешь?! — Немезида почти рассмеялась, но смех был горьким и злым. — Ты думаешь, я слепая?! Ты думаешь, я не вижу, как ты играешь с ней? Как позволяешь ей касаться тебя, шептать тебе на ухо?! Ты играешь с огнем, принцесса. Она — опасна! — А почему тебя это так волнует, Нем? — Мелиноя нашла в себе остатки храбрости. Слова Одиссея, ее собственная решимость — все это вернулось к ней. Она посмотрела прямо в горящие золотые глаза. — Я думала, ты хочешь, чтобы я стала сильнее. Я просто… учусь использовать все доступные мне инструменты. Этот спокойный, уверенный ответ, такой неуместный в ее положении, выбил у Немезиды почву из-под ног. Ее холодная ярость треснула, как лед под ударом молота, обнажая то, что так отчаянно кипело под ней. Ее голос сорвался на хриплый, надрывный шепот. — Потому что ты — моя соперница. Она сделала еще один, последний шаг, сокращая дистанцию до нуля. Теперь их тела соприкасались. Мелиноя чувствовала, как сильно бьется сердце Немезиды о ее собственную грудь. — И я никому не позволю отнять у меня право сражаться с тобой... — прошептала Немезида, ее губы почти касались губ Мелинои. Ее взгляд был полон муки, желания и отчаянной, звериной ревности. — И тем более отнять тебя саму. Последние слова прозвучали, как выстрел в оглушительной тишине. Это не было признанием в любви. Это было заявление о правах. Ультиматум. Чистый, неприкрытый акт обладания. Они стояли так, в полной темноте, пойманные в ловушку момента. Мир сузился до стука их сердец и прерывистого дыхания. Немезида смотрела на Мелиною долгим, тяжелым взглядом, будто пыталась выжечь на ее душе свое клеймо. А затем, не дожидаясь ответа, она оттолкнулась от стены и исчезла в тенях так же быстро, как и появилась. Мелиноя осталась одна. Она медленно сползла по скале, ее ноги больше ее не держали. Сердце бешено колотилось, а на губах, там, где ее почти коснулись губы Немезиды, горел огонь. Игра закончилась. И она, кажется, только что выиграла. Или проиграла все. Она еще не знала.

***

Воздух в Тартаре был другим. Не влажным и живым, как в Эребе, и не соленым, едким бризом Океана. Это был холодный, разреженный и неподвижный воздух гробницы. Гробовая тишина окутывала огромные, геометрически правильные залы тюрьмы Титанов, и эту тишину нарушал лишь глухой, тяжелый удар металла о камень — звук нового оружия Мелинои. Она прорвалась. Наконец, она сломила оборону Полей Скорби и ступила в последний рубеж перед цитаделью Кроноса. Но победа ощущалась пустотой. Когда Мелиноя вернулась на Перекрестки, она была измотана так, как никогда прежде. Она материализовалась в ритуальном круге, тяжело опираясь на массивный Лунный топор, чье лезвие, инкрустированное лунным камнем, тускло светилось. Каждый мускул ее тела кричал от протеста. Каждая частичка ее кожи помнила ледяную резкость оружия проклятых, бронированных стражей, охранявших врата Тартара. Это были враги иного калибра: неумолимые, дисциплинированные, почти неуязвимые. Битвы здесь были не хаотичными стычками; это были войны на истощение, долгие, изнурительные испытания на прочность, которые высасывали из нее и магию, и волю. Едва появившись, она споткнулась, и ей пришлось опереться на древко топора, чтобы не упасть. Ее дыхание было поверхностным и прерывистым. Позже она рассказывала об этом, сидя в импровизированной таверне лагеря, держа в дрожащих руках чашу с дымящимся нектаром. Одиссей слушал, его привычная лукавая ухмылка сменилась выражением серьезной сосредоточенности. Дора витала рядом, ее желтые глаза были полны редкой тревоги. — Они другие, — сказала Мелиноя, ее голос был едва слышен. — Не как обезумевшие Тени наверху. Они движутся, как армия. Каждый защищает другого. Оставишь брешь — они ею воспользуются. Нет права на ошибку. Она посмотрела на свои руки, мозоли на которых стали жестче от тяжести нового оружия. — Даже с топором... каждый удар должен быть выверен. Один промах — и ты открыт. — Тюрьма, созданная, чтобы сдерживать Титанов, нуждается в грозных стражах, — задумчиво произнес Одиссей, медленно кивая. — Ты молодец, что зашла так далеко, маленькая богиня. Очень немногие на это способны. Его похвала, однако, не принесла ей утешения. Прогресс был неоспорим, но и цена его — тоже. Она достигала новых высот силы, но и новых бездн истощения. С другой стороны Перекрестков, у тренировочной площадки, наблюдала Немезида. Прошло несколько циклов с их «разговора» в тенях. Они больше не говорили об этом, даже не приближались друг к другу без тактической необходимости. Но динамика необратимо изменилась. Немезида больше не смотрела на нее с презрением, а с настороженной, напряженной интенсивностью. Она наблюдала за ее тренировками, наблюдала за ее возвращениями, оценивая ее состояние орлиным взором. Она видела, как Мелиноя теперь опирается на этот огромный топор, видела новые, темные тени под ее глазами, ауру боевой усталости, что теперь окутывала ее, как саван. Но она видела и нечто другое. Новую жесткость в линии ее подбородка. Закаленный, стальной блеск в ее глазах, которого раньше не было. Смена оружия была тому доказательством. Ушли в прошлое быстрые, почти трусливые выпады клинков-сестер. Теперь ее стиль был основан на сокрушительной, неоспоримой мощи. Мелиноя больше не была напуганной принцессой, играющей в воина. Она становилась настоящей. Она выковывалась в неумолимом огне своих бесконечных смертей, и результат был одновременно пугающим и, что было неоспоримо, впечатляющим. Чувства Немезиды были запутанным узлом в ее груди. Ревность к ее успехам на поле боя сталкивалась с растущим, странным восхищением ее упорством. И все это было смешано с жгучим стыдом за ее собственное почти-признание и подспудным течением желания, которое заставляло ее чувствовать себя слабой и потерявшей контроль всякий раз, когда принцесса была рядом. Она не знала, как с ней говорить. Не знала, как к ней подойти. Единственный язык, который она знала, единственная грамматика, которой она владела в совершенстве, — это язык насилия. Глядя на Мелиною, сидящую там, уязвимую и измученную, но в то же время более сильную, чем когда-либо, в голове Немезиды начала обретать форму опасная, отчаянная идея. Ей нужно было проверить эту новую силу. Ей нужно было столкнуться с ней, не с неуклюжими словами, а с ясным и честным языком стали. Ей нужно было знать, раз и навсегда, настоящая ли та воительница, что сидела перед ней. И в этот момент она решила, что в следующем забеге Мелинои в Тартар ее будет ждать сюрприз. Испытание. Суд поединком. Тартар встретил принцессу своим обычным, гнетущим безразличием. Огромные, циклопические залы были высечены из черного, стекловидного обсидиана, который, казалось, впитывал свет, а воздух был настолько неподвижным, что ощущался твердым, давя со всех сторон. Каждый глухой удар Лунного топора Мелинои по отполированному полу отдавался эхом в огромной, безмолвной тьме. Она пробилась через первые две залы, каждая битва была жестоким, изматывающим противостоянием с бронированными стражами, которые двигались с холодной точностью часовых механизмов. Она уже тяжело дышала, сырая мощь, необходимая для взмахов тяжелого топора, начинала сказываться. Она толкнула массивные каменные врата и шагнула на следующую арену. И замерла. Зала была пуста. Вернее, почти пуста. Обычные сонмы теней и пустых оболочек отсутствовали. В центре огромной, круглой залы, залитой слабым, жутковатым светом единственной жаровни, стояла одинокая фигура. Немезида. Она стояла спиной к Мелиное, ее серебряные доспехи сияли, как звезда в сокрушительной тьме. Ее Стигийский клинок был обнажен, его острие легко касалось обсидианового пола. Она не повернулась, но ее голос, когда она заговорила, был таким же холодным и острым, как воздух вокруг них. — Ты добралась до Тартара. Мелиноя стиснула рукоять своего топора, костяшки пальцев побелели. Она отчасти этого ожидала. Часть ее знала, с тех пор как она увидела тот хищный блеск в глазах Немезиды там, на Перекрестках, что это было неизбежно. — Нем. Что это такое? — Внеплановая проверка, — сказала Немезида, наконец, поворачиваясь к ней лицом. Ее лицо было нечитаемой каменной маской, но ее золотые глаза горели лихорадочным, отчаянным светом. — Все эти разговоры о твоей новой силе. О твоем прогрессе. Она сделала медленный, обдуманный шаг вперед. — Хватит слов и игр, принцесса. Докажи. Прямо здесь. Прямо сейчас. Мелиноя почувствовала усталость настолько глубокую, что она была почти физической. — Я не буду этого делать, Нем. Я устала. Это не тренировочное упражнение. — Разве? — губы Немезиды скривились в горькой усмешке. Это было знакомое выражение, но теперь оно было омрачено чем-то новым — глубоким, почти болезненным разочарованием. — Все, что мы делаем, — это упражнение! Каждый вдох, каждая битва! Или ты уже забыла? Она сделала еще один шаг, сокращая дистанцию между ними. — В чем дело? Боишься? Твоей смелости хватает только на флирт с моей сестрой? Этот укол попал в цель, низкий, грязный удар. Вспышка белого каленого гнева вспыхнула в груди Мелинои, сжигая туман ее истощения. Немезида увидела перемену в ее глазах и воспользовалась своим преимуществом, движимая собственной хаотичной смесью обиды и отчаянной, извращенной потребности в контакте. Она подняла свой клинок, его поверхность отражала огонь в ее глазах. Последнее, самое опасное предложение сорвалось с ее губ, ядовитое приглашение. — Ударь меня, — бросила она вызов, ее голос был низким, опасным мурлыканьем. — Достаточно сильно, чтобы это имело значение. Докажи, что ты не просто играешь в воина. Ее глаза впились в глаза Мелинои. — И я… вознагражу тебя. Намек повис в воздухе, тяжелый и непристойный. Награда. От нее. В этот момент Мелиноя сломалась. Притворство вежливости, истощение, советы Одиссея — все это сгорело, поглощенное чистой, стихийной яростью. Она терпела презрение, ревность, снисхождение. Но это… это было слишком. Быть спровоцированной, подкупленной смутным, унизительным обещанием, как будто она была собакой, которую учат новому трюку. — Хорошо, — прошипела она, слово было клубком холодной ярости в неподвижном воздухе. Она не стала ждать. Она бросилась в атаку. Это не был спарринг. Это была драка. Жестокое, катарсическое высвобождение всех подавленных эмоций, что гноились между ними неделями. Грохот Стигийского клинка Немезиды, встретившегося с древком Лунного топора Мелинои, был подобен удару огромного колокола, звук эхом разнесся по пещерообразной зале. Полетели искры, освещая их лица, искаженные масками мрачной решимости. Это больше не была битва скорости против силы. Это было столкновение двух титанов. Новое оружие Мелинои все изменило. Каждый ее взмах был медленнее, более обдуманным, но нес в себе силу тарана. Она вкладывала в каждый удар всю свою боль, свой гнев и свое разочарование. Топор казался продолжением ее ярости, физическим проявлением ее воли стереть самодовольную усмешку с лица Немезиды. Немезида была шокирована чистой, жестокой мощью атаки. Она ожидала проворного, мечущегося бойца из их прошлых встреч. Это было другое. Это была сырая, необузданная сила. Она была вынуждена отступать, шаг за шагом, сила ударов Мелинои сотрясала ее руки до самых костей. Это не была принцесса, играющая в войну. Это была богиня, заявляющая свои права по рождению. Они разошлись, кружа друг вокруг друга, как волки, их дыхание было прерывистым и сдавленным. — Это все, на что ты способна? — насмешливо спросила Немезида, хотя удивление в ее глазах выдавало ее. В ответ Мелиноя взревела — сырой, гортанный звук чистой ярости, на который, как она не знала, была способна. Она направила свою магию, и воздух вокруг лезвия ее топора затрещал изумрудной энергией. Она снова взмахнула, широкой, разрушительной дугой. Немезида подняла свой клинок, чтобы блокировать, но магически усиленный удар был слишком мощным. Удар отбросил Немезиду назад. Она споткнулась, ее защита на мгновение была сломлена. И в эту долю секунды Мелиноя увидела свой шанс. Она не колебалась. Она не думала. Она позволила своей ярости вести себя. Сменив хватку, она снова взмахнула топором, но не основным лезвием, а острым, заостренным шипом на обратной стороне. Она вложила в это все, что у нее было — жжение слов Немезиды о ее матери, унижение от игры с Эридой, истощение сотен бессмысленных смертей. Шип ударил Немезиду высоко в ребра, чуть ниже подмышки, в том месте, где кираса встречалась с задней пластиной. Раздался тошнотворный хруст, когда закаленная сталь пробила более слабое сочленение доспеха. Мир, казалось, затих. Немезида ахнула, резкий, сдавленный звук. Ярость в ее глазах мгновенно погасла, сменившись выражением чистого, неподдельного шока. Она посмотрела на шип, вонзившийся в ее бок, затем снова на Мелиною. Затем, медленно, грациозно, она опустилась на одно колено. Звук доспехов Немезиды, ударившихся об обсидиановый пол, эхом прокатился, как раскат грома, в внезапной, оглушительной тишине. Ярость, что ревущим пламенем горела в венах Мелинои, мгновенно погасла, залитая приливной волной чистого, ледяного ужаса. Что я наделала? Топор казался невыносимо тяжелым в ее руках. Он выскользнул из ее онемевших пальцев, его массивное лезвие с последним, роковым звоном ударилось о камень. Она уставилась на коленопреклоненную фигуру перед собой. Немезида ссутулилась, ее одна здоровая рука была прижата к страшной ране в боку. Золотой ихор, густой и светящийся, как мед, просачивался между пальцами ее латной перчатки и капал на пол, шипя там, где касался нечестивой земли Тартара. Вся гордость, вся праведная ярость, что питала атаку Мелинои, исчезла. Ее сменила пустая, тошнотворная вина, угрожавшая поглотить ее целиком. Вид Немезиды, несокрушимой богини возмездия, поверженной на колени… ее рукой. Это была победа, которая ощущалась в точности как поражение. — Нем? — прошептала она, и имя это было хрупким облачком воздуха в огромной, холодной зале. Немезида не ответила. Ее дыхание было прерывистым и поверхностным. Паника охватила Мелиною, острая и жестокая. Она подскочила вперед, забыв о собственной усталости, и упала на колени перед Немезидой, ее руки беспомощно зависли в воздухе, боясь прикоснуться. — О, боги. Нем, мне так жаль. Я не… я не хотела… — слова были неуклюжими. Немезида наконец подняла голову. Ее лицо было бледным, искаженным болью. Горящий огонь в ее золотых глазах погас, сменившись затуманенной, несфокусированной пеленой. Но даже сквозь боль она сумела издать слабое, недоверчивое фырканье. — Ты не хотела? — прохрипела она. — Какая часть фразы ‘ударь меня так сильно, как только можешь’ была неясна? Абсурдный, черный юмор, даже сейчас, был настолько характерен для Немезиды, что почти разбил Мелиное сердце. Слезы, которые, как она и не заметила, уже формировались, затуманили ей зрение. — Позволь мне помочь, — взмолилась она. — Пожалуйста. — Мне не нужна твоя помощь, — процедила Немезида, хотя ее попытка выпрямиться закончилась резким шипением боли, которое предало ее слова. Игнорируя ее протесты, Мелиноя действовала с отчаянной неотложностью. Она должна была увидеть рану. Она должна была это исправить. Ее гордость была роскошью, которую она больше не могла себе позволить. Она переместилась за спину Немезиды, чтобы лучше рассмотреть. Чтобы добраться до раны, ей нужно было снять доспехи. Снова. Но на этот раз не было ни соблазна, ни волнующего напряжения. Только холодная, прагматичная необходимость полевого медика и всепоглощающая вина того, кто нанес рану. — Не двигайся, — пробормотала она, и в ее голосе появилась властность, о которой она и не подозревала. Ее руки, слегка дрожа, потянулись к застежкам кирасы. Они были тугими, неподатливыми. Это был мучительный процесс. При каждом движении Немезида вздрагивала, и низкий стон рокотал у нее в груди. — Прости… мне жаль, — продолжала шептать Мелиноя, больше себе, чем Немезиде. Пока она работала, она видела все. Тело под доспехами было гобеленом насилия. Старые, серебристые шрамы, которые она мельком видела у горячих источников, были резкими и многочисленными. Длинная, сморщенная линия через всю спину, говорившая о зазубренном лезвии. Группа круглых шрамов на плече, которые могли оставить только зубы гидры. Каждая отметина была свидетельством жизни, проведенной в битвах, жизни, определенной болью и возмездием. Видя их сейчас, в контексте новой, свежей раны, которую она сама создала, она чувствовала себя маленькой и чудовищной. Она наконец расстегнула последнюю застежку и осторожно сняла тяжелую заднюю пластину, открывая рану во всей ее полноте. Она была глубокой и уродливой. Шип ее топора прорвал плоть и мышцы, и ихор тек свободно. Из складок платья Мелинои высунулась маленькая зеленая головка. Фринос, почувствовав смену атмосферы с насильственной ярости на отчаянное бедствие, осторожно выпрыгнул на пол. Он издал серию низких, обеспокоенных кваканий и ткнулся головой в брошенную перчатку Немезиды, словно пытаясь утешить. Затем он подпрыгнул ближе, усевшись у сапога Немезиды, молчаливый, пучеглазый страж. Немезида, казалось, то впадала в забытье, то приходила в себя. Боль и потеря ихора сказывались. Ее голова склонилась вперед, длинные темные волосы упали на лицо. Дыхание становилось все более затрудненным. — Не отключайся, Нем, — взмолилась Мелиноя, ее голос дрожал. Веки Немезиды дрогнули и открылись. Глаза были мутными, взгляд — далеким. Она посмотрела на Мелиною, но казалось, будто она видит что-то — или кого-то — другого. — Ты… ты бьешь сильнее, чем кто-либо… — пробормотала она, ее слова были невнятными. — …кроме моей матери… Ее глаза снова начали закрываться. — …Я просто… должна была знать… настоящая ли ты… Это обрывочное, бредовое признание сокрушило то, что оставалось от самообладания Мелинои. Она просто хотела знать, настоящая ли она. Вся эта жестокая, глупая конфронтация была не о гордости или доминировании. Это был тест. Извращенная, насильственная, отчаянная попытка понять женщину, которую она провоцировала, желала и не могла постичь. Рыдание сорвалось с губ Мелинои. Она нежно убрала влажные, пропитанные потом пряди волос со лба Немезиды, ее прикосновение было невероятно трепетным. Она взяла ее лицо в ладони, заставляя богиню посмотреть на нее. — Я настоящая, — прошептала она, и слезы свободно текли по ее щекам. — Я здесь. Теперь позволь мне помочь тебе. Она налила воду из своей фляги на чистый лоскут ткани и начала нежно, осторожно, очищать рану. Она работала с сосредоточенной напряженностью, ее сердце ныло от боли, которая не имела ничего общего с полем боя. Это была интимная агония от того, что ты причинил боль тому, кто тебе небезразличен. Глубоко. Ужасно. И пока она ухаживала за воительницей, которую сама же и повергла, она почувствовала, как последние остатки ее гнева, ее гордости и ее глупых игр смываются, оставляя лишь огромное, ноющее пространство сожаления и ужасающую, мощную волну нежности.

***

Они нашли убежище в забытом закоулке невозможной архитектуры Тартара, в маленькой боковой камере, скрытой за завесой из окаменевших цепей. Воздух здесь был странно тихим, защищенным от призрачного шепота истерзанных душ. Это было временное святилище, точка затишья в самом сердце шторма. Мелиное удалось наполовину дотащить, наполовину донести полубессознательную Немезиду до этого убежища. Адреналин придал ей силы, о которых она и не подозревала. Она осторожно уложила ее у гладкой обсидиановой стены, используя свой свернутый плащ в качестве импровизированной подушки. Слезы высохли, оставив после себя холодную, суровую ясность. Паника утихла, сменившись ледяной, сосредоточенной решимостью. Она должна была стабилизировать ее. Она должна была вытащить их отсюда. Бремя ответственности было сокрушительным, но впервые она не чувствовала обиды. Это была ноша, которую она приняла добровольно. Прошло какое-то время. Исцеляющее заклинание Мелинои, хоть и не достаточно сильное, чтобы закрыть такую серьезную рану, сделало свое дело. Поток ихора замедлился до медленных капель, и на лицо Немезиды вернулся румянец. Фринос свернулся калачиком у бедра раненой богини, его маленькое зеленое тельце вибрировало от тихого, похожего на лягушачье, мурлыканья — странно успокаивающее присутствие в темноте. Мелиноя сидела на коленях рядом с Немезидой, меняя промокшую повязку на новую. Она работала в тишине, ее движения были мягкими и эффективными. Ярость и хаос их битвы казались далеким кошмаром. В этом маленьком, тихом пузыре вне времени существовали только ее руки, ее магия и раненое тело женщины, которую она почти убила. Наконец, Немезида пошевелилась. Ее веки дрогнули и открылись. Туман боли рассеялся в ее золотых глазах, сменившись ошеломленной ясностью. Она огляделась: темная камера, спящая на ее ноге лягушка и, наконец, Мелиноя, склонившаяся над ней, ее лицо было в нескольких дюймах от ее собственного, ее разноцветные глаза были полны тревожного беспокойства. Она долго смотрела, переваривая. Она вспомнила боль, удар, металлический привкус страха. Но самым ярким было воспоминание о выражении лица Мелинои сразу после удара: опустошение, ужас, немедленное раскаяние. — Ты… действительно стала сильной, принцесса, — наконец сказала она, ее голос был хриплым шепотом. И в этом шепоте не было ни следа гнева. Лишь какое-то ошеломленное удивление и странное, извращенное течение… удовлетворения. Это признание, данное в момент такой откровенной уязвимости, окончательно сломило Мелиною. Это не было просто извинением или даже прощением. Это было признанием. Подтверждением. Сказанным единственным человеком, чье мнение, к ее собственному ужасу, имело для нее наибольшее значение. Все ее усилия, все ее смерти, вся ее боль... внезапно, все это кристаллизовалось в этом единственном моменте. И это было слишком. Поток вины, облегчения и подавленного желания, что копился неделями, наконец, прорвал плотину. Прежде чем она успела подумать, прежде чем успела себя остановить, она наклонилась. Ее поцелуй поначалу был невероятно мягким. Это был акт покаяния, отчаянное подношение. Ее губы, дрожащие и соленые от высохших слез, коснулись губ Немезиды. Это был поцелуй, молящий о прощении, поцелуй, который тщетно пытался исправить тот вред, что нанесли ее руки. Немезида на мгновение замерла, ее разум пошатнулся от шока. Ощущение губ Мелинои, мягких и нерешительных, на ее губах было самым неожиданным, самым невозможным во вселенной. И затем, ее тело отреагировало раньше, чем разум. С низким, гортанным рыком, который вырвался из самой глубины ее груди, ее единственная здоровая рука метнулась вверх и обвила затылок Мелинои, пальцы запутались в ее мягких, светлых волосах. Она притянула ее к себе, превращая нерешительный поцелуй в нечто совершенно иное. Это был голодный, собственнический, почти дикий поцелуй. Вся ярость, вся ревность, вся фрустрация и подавленное желание, что кипели под поверхностью, взорвались в этом единственном, сокрушительном акте. На их губах был вкус ихора, и это было самое пьянящее, что Немезида когда-либо пробовала. Это не был поцелуй нежности. Это был поцелуй обладания. Это была она, заявляющая свои права на победу в битве, о которой она даже не знала, что ведет. Мелиноя ахнула от внезапной свирепости, но не отстранилась. Напротив, она растворилась в нем, отвечая с такой же отчаянной настойчивостью. Это было то, чего она желала в своих самых тайных, самых постыдных фантазиях. Ощущение быть полностью во власти, быть заявленной этой ошеломляющей силой природы. Ее собственные руки поднялись, одна запуталась в темных, влажных волосах Немезиды, другая мягко надавила на ее грудь, чувствуя громоподобный стук ее сердца под своей ладонью. Они забыли о Тартаре. Забыли о Кроносе. Забыли о боли и вине. Мир сузился до этой маленькой, темной пещеры, до жара их тел, прижатых друг к другу, и хаотичного, отчаянного столкновения их губ. Это было столкновение. Это была война и мирный договор, все в одном. Время перестало иметь смысл. Существовало только ощущение, вкус, ошеломляющая потребность, которую так долго отрицали и которая теперь, наконец, была высвобождена. Но даже самые напряженные моменты не могут длиться вечно. Потребность в воздухе, острая вспышка боли в ране, когда она неосторожно двинулась, мягкое кваканье Фриноса, проснувшегося от своей дремоты, — все это, наконец, пробилось сквозь туман страсти. Поцелуй разорвала Немезида, но не резко. Она медленно отстранилась, ее лоб прижался ко лбу Мелинои, ее дыхание было тяжелым и прерывистым. Ее золотые глаза, теперь потемневшие от желания, искали глаза Мелинои в полумраке. Последовавшая тишина была более интимной, чем сам поцелуй. Она была полна ошеломленного удивления от того, что только что произошло, ужаса последствий и неоспоримой, пугающей правды, что что-то фундаментальное между ними изменилось, безвозвратно. И затем — паника. Реальность обрушилась на Немезиду с силой тарана. Что она только что сделала? Она поцеловала свою соперницу. Свою подопечную. Девушку, которую она должна была презирать. Она показала себя уязвимой, нуждающейся. Это было слишком реально. Слишком опасно. Ее инстинкт воина, ее эмоциональная броня, выкованная за тысячелетия, снова утвердилась с содрогающей жестокостью. Она резко отстранилась, движение было резким и диссонирующим. Отказ был как пощечина. — Это…, — сказала она, ее голос был грубым скрежетом. Холодный воздух ворвался в пространство между ними. Она боролась, чтобы отдышаться, чтобы вернуть контроль. — Это… сброс напряжения. После боя. С воинами такое бывает. Это ничего… не значит. Слова были ложью. Очевидной, жалкой ложью, и они обе это знали. Но это был единственный щит, который у нее был. Она поднялась, пошатываясь, используя стену для опоры. Каждый мускул ее тела протестовал, но потребность бежать, сбежать от этой невыносимой близости, была сильнее. Она оставила принцессу на коленях на холодном полу Тартара, с привкусом ее поцелуя на губах, с эхом ее отказа, звенящим в воздухе, и с оглушающей пустотой в сердце.