омежка Кью и альфач Вася

Воздух в подвале стал густым и тяжелым. Вася, не отрывая тяжёлого взгляда от дрожащего тела Кью, потянулся к своему ремню. Не к кожаному аксессуару, а к толстому, рабочему ремню с массивной пряжкой, холодной и безжалостной, как его взгляд. — Слышишь, омежка? — его голос был низким рыком, не требующим ответа. — Это за твои взгляды. За то, что дышишь слишком громко. За то, что существуешь. Пряжка со свистом рассекла воздух и обожгла кожу Кью, оставляя не просто красную полосу, а багровую ссадину. Кью вскрикнул, но Вася лишь усмехнулся, коротко и жестоко. — Рот закрой. Ты здесь для того, чтобы получать, а не шуметь. Он не давал передышки. Каждый удар ремня, каждый жесткий захват, каждый грубый толчок был уроком. Наказанием за саму его природу, за его течку, за его потребность, которую Вася выжигал из него болью и унижением. — Никакой пощады для таких, как ты, — сипло прошептал он у самого его уха, впиваясь пальцами в бедра Кью так, что обязательно останутся синяки. — Ты — моя вещь. И я буду ломать тебя, пока ты не научишься слушаться без слов. Он не предлагал сигарету. Не было ни секунды нежности, ни капли ложной жалости. Только холодный чугун батареи, впивающийся в ребра, и жгучая боль, которая становилась единственным, что Кью мог чувствовать. Когда Вася наконец отпустил его, Кью безвольно рухнул на пол, тело его было картой жестокости его альфы. Вася встал над ним, поправляя одежду. Его дыхание было ровным. — Уберись, — бросил он, глядя на Кью сверху вниз. — И запомни. В следующий раз будет больнее. И для Кью эти слова прозвучали как единственная истина. В этой бескомпромиссной жестокости он находил ту самую, извращенную чистоту. Он был ничем. И он был его. Этого было достаточно.