147-0-3: Дневник Ошибки

Дверь билась в проём раз за разом по прихоти господина ветра. Но это было что-то другое. Простые удары дерева о дерево прекратились, и тихий, аккуратный стук в те же двери будоражил подсознание. Если бы ветер продолжал играться, хоть вырвал бы петли и унёс в другую страну — мне было бы совершенно всё равно. Но это… Стук-стук. Я подорвался. Сердце колотилось, разгоняя кровь по венам. Темнота и ни единого звука, кроме того стука, словно по ту сторону кто-то стоял и бил костяшками в дверь. Было страшно, но я всё же пошёл посмотреть, что там. Монотонный скрип ржавых петель - и двери открылись. На меня смотрела она. Сквозь тело и сквозь душу, заставляя мою собственную сжаться в горошинку. Её бледное тело с кровоточащей грудью без кожи и плоти. И дитя неестественного бледно-серого цвета, которое она держала на руках. Дитя дрожало, оно было абсолютно нагое. - Верни... - промолвила она, глядя на своё чадо. - Ты разве не видишь? Ему холодно... Я попятился и рухнул на спину. Я полз назад, вглубь хибары, но она медленной поступью шла ко мне. - Во мне больше нет тепла, чтобы согреть... - она перестала смотреть сквозь меня и взглянула на малыша. - Я не могу накормить... Я смотрел ей в глаза. Смотрел на оголённые рёбра груди и на нечто. Оно так же смотрело на меня своими бледными глазами. Мгновение - и она подошла вплотную. Мне некуда было бежать. Спина упиралась в стену, а взгляд был прикован к матери надо мной. Ступор, страх и безвыходность. Вот как можно описать то, когда мать кладёт это нечто тебе на грудь со словами: - Покорми его. Я подорвался, тяжело дыша. В висках стучало, грудная клетка рвалась наружу. Тишина и беспроглядный мрак, ни единого звука, кроме свиста ветра. Я вышел наружу, глубоко вдыхая промёрзший ночной воздух. Было темно. Густые серые тучи не пропускали ни единого лучика света с далёких звёзд. Лишь чёртовы удары дверьми и свист сквозняков. Хотел бы я вновь уснуть. Провалиться в ничто и забыть обо всём, но нет. Я сидел на холодной земле в кромешной темноте. Я знал, что они передо мной. Я знал, что их взгляды, застывшие навсегда, призрачно смотрят в небытие. В фильмах или красивых книгах герои убивают всех и вся, достигая целей или ещё больших целей. А здесь всё по-другому... Ни в одном долбаном рассказе на повестке дня тебе не расскажут о них ничего. Ни об их надеждах и любви, о трагедиях и стремлениях, о взлётах и фатальных падениях, из-за которых они сейчас мерзнут на холодной земле. Я видел каждую их жизнь. Видел, как они мечтали когда-то и разуверились в ложных надеждах. Я видел рождение этого мальчика и видел, как собственная мать его душит, не желая ему абсолютно ничего плохого. Она тоже знала, что будет дальше, и сберегла искру сознания от зубов, разрывающих её плоть. Она не хотела этого для него, но собственными руками создала такой итог для себя, до последнего мгновения согревая уже давно замёрзшее тело... И об этих троих новеньких. Я так же видел их жизнь. Видел рождение и взросление от начала до конца. Конец, который был сотворён моими руками, кровь на которых до сих пор остаётся засохшей кожурой. Каждого из них. Они точно не желали такой участи себе. Они до конца верили, что это неправда, и их ждёт счастливая старость. Вот, например, он. Пацан, новобранец, называй как хочешь. Настоящее имя Гордвит... или это фамилия? Суть не важна. Отец бил. Сверстники били. А матери было не до него. Ни до воспитания, ни до чего бы ещё. Отсутствие денег и скромный даже по их меркам рацион, из-за этого - ещё больше скандалов и ссадин. И вот ежегодный набор для участия в компании по защите западных границ. Им за это платили аж целым золотым. Этого бы им хватило на целых полгода раз в неделю есть и обсасывать обрезанные кости. И вот его послали - абсолютно незрелого, не состоявшегося как личность - сюда, боясь крови и боясь поцеловать на прощание холодное тело бабушки, когда её хоронили. А теперь он лежит здесь как неудачный первый экземпляр в той семье. Но там растут новые. А если всё так и продолжится, то и одного из них пошлют. А потом дети тех матерей пошлют своих детей, а те - своих детей, замыкая этот проклятый круг. Я вижу всё это даже до их рождения. Не знаю почему. Не знаю, кто выбрал мне такую возможность, но, если бы я знал кто - честно, самое маленькое, что я мог с ним сделать, это плюнуть в лицо. А он бы смотрел на меня, зная каждый мой следующий шаг... Сидел я вот так во тьме, прислушиваясь к каждому звуку среди мёртвых. Остались двое, помимо «уголька»... Тоже тяжёлая судьба, которую можно было понять, но не простить. Простить за то, что сделали и могли сделать в дальнейшем. Хотя они могли и сотворить что-то хорошее за всю свою жизнь. Много чего могли сделать где-то там, в другой раз, не встретив меня на пути. Хотя, могли и даже без моего участия... им нужно лишь было оглянуться назад... А теперь холодеют. Один - сын кузнеца, застрявший в долгах и продававший своё чадо для утех. От этого - чрезмерная агрессия для защиты ранимого нутра. Второй же - сын священника в разрушенном войной городе. Если бы не война, то он бы слушал и вникал каждому слову истинной веры. Но тот не верил. Ибо как это всё возможно, если существует Бог? И поэтому он делал то, что делал, видя, как подобное делают другие, и никого из них не карает что-то извне. Они не падают под карой правосудия по щелчку пальцев чего-то незримого. В его понимании было лишь желаемое, которое можно было получить способами, и ни один из этих способов не был исходом праведности или молитвам. И вот все разбитые и прерванные судьбы в сборе. Они лежали так на той же холодной земле, что и я. Я даже лёг рядом с ними, от кончиков пальцев на ногах до самой груди. Лежал в облечённой форме чужих символов. Лежал и думал в непроглядную ночь, не помня даже о чём именно. Лежал до самого утра, пока где-то там за тусклой призмой облаков не взошло солнце. Волосы не покрылись инеем, а чувствительность в конечностях уже давно не ощущалась. Хотел бы я так моргнуть и вновь оказаться на привычных весенних лугах, разглядывая звёзды. Но, скорее всего, тот раз был последним... Последний раз видел звёздное небо... Так шли часы с чувством, словно ещё одна крошка внутри оторвалась и устремилась прочь. Шёл второй день наедине с самим собой. Чтобы они больше не просыпались - я охранял их покой. Облечённый в чужую одежду, взявший чужое имя, я сидел на промёрзшей земле, ожидая их возвращения. Я думал о многом в тот день. Что скажу и как объясню. Но одного я не учел. Как какой-то сопляк смог убить двух старожилов. И вот я решил сделать глупость. Решил подойти к двери. Встать в проём. Ухватиться за шершавый край и самолично разбить себе голову. В глазах потемнело, и я упал. Крохотная тёплая струйка стекала по щеке, по подбородку и потом на холодную высохшую землю. Я лежал так долго, смотря, как кристаллизуется маленькая лужица крови. - Есть кто живой? Уже темнело, погружая округу в сумерки. На дороге стоял верхом всадник и с тремя лошадьми, поводья которых были привязаны к седлу солдата, облачённого в ту же кольчугу и с такой же накидкой. - Что здесь... - Он соскочил с седла и в миг обнажил клинок, рассматривая тела. - ...случилось. - Я их убил... - так же лёжа на земле, промолвил я. - убил... - Встань и назови своё имя, солдат! - Он направлял остриё на мою валяющуюся тушку... - Встань, я сказал! Я приподнялся, и в тот же момент в глазах потемнело, а к горлу подкатил ком. Меня стошнило, и я рухнул вниз. В ушах звенело, а этот солдатик схватил меня за шкирку и отволок к стенке, приложив холодный металл к шее. - Если не хочешь проблем... бей в голову. Наши взгляды пересеклись, и он не выдержал первый, отвел взгляд. Я-то уже давно готов умереть, а он - нет. - Всё просто, - продолжил я. - Видишь двоих в накидках среди той кучи? - Да. - А видишь девочку в разорванном сарафане? - Да... - Догадываешься, что случилось?.. Тот молчал. От напряжения клинок ходил ходуном, царапая острым концом мне горло. Я не шевелился. Я продолжил с холодом рассказывать: - Они нашли её, осматривая дома, спрятанную в полу. Нашли и делали с ней всё, что хотели, меняясь. Они делали это с ней раз за разом, распивая так же найденную огненную воду. И я не выдержал. Я убил их по одному... а потом и саму девочку, так как она уже не дышала. Вот этим. Я достал ножик из-за пазухи и бросил к его ногам. Он взглянул на нож с засохшей кровью. Потом на меня. Он взглянул на окровавленное лицо и шрам на лбу. - Твоё имя, солдат? - спросил он, пряча свой меч в ножны. - Я не помню... - честно ответил ему я. Солдат взглянул ещё раз прямиком в душу и направился к аккуратно сложенным телам. Он перед каждым склонялся, рассматривая их с ног до головы. - Тут изменённый! - вскрикнул он, дойдя до матери с ребёнком. - Почему ты их не сжёг? - Всё, что я успел, — это сложить в кучу, а дальше - всё как в тумане... Он лишь зыркнул в мою сторону и направился в первую хибару, держа руку на рукояти клинка. Потом во вторую. Что-то пробормотал сам себе в ней и схватил меня, отволок к хибаре напротив. Я наблюдал за ним, смотря, как он тащит одно тело за другим внутрь. Как выходит наружу и спрашивает, хочу ли я воды. Я кивнул. Он действительно принёс бурдюк. Выпил сам и протянул мне. В момент, когда я сделал глоток, я почувствовал запах гари. Дом, куда он отволок всех спящих, вспыхнул словно спичка, освещая всю округу. Тонкие доски трещали, а языки пламени завивались и перекручивались в адских танцах. - Можешь встать? Я приподнялся, и тут же ноги подкосились. Но я не рухнул на землю. Он подхватил меня и поволок к дороге. Неведомо какими силами затащил в седло, поправил ноги и направился к своей лошади. - Держись за шею и постарайся не свалиться. И мы поехали, оставляя позади всё, что здесь случилось. Огонь всё сотрёт со страниц истории, и в конце ветер подхватит пепел и развеет по полю, и никто о них не вспомнит и не узнает. Мы удалялись вглубь ночного мрака, оставляя всё позади. Я ещё пару раз взглянул назад, наблюдая, как рушится крыша горящего домика, погребая под собой всех их... - То есть он убил всю группу? - Да... и после пробил всем черепа... - Да это трибунал! Его подвесят на столбе вдоль дороги, и будет он так болтаться изменённым в назидание остальным! - Скорее всего. - Почему ты не прирезал его на месте и не спалил? Ты ведь понимаешь, что теперь и мне нужно идти к командующему, и, поверь, тебе тоже придётся расхлёбывать это дерьмо. - Знаю. Но то, что он рассказал... я бы сам их прирезал... наверное. - Всё ещё не растерял человечность? Можешь не отвечать. Хотел бы я, как ты, по ночам вспоминать семью. Хотел бы, но сам уже забыл их лица, и, надеюсь, они тоже. Голоса болтали за дверью. Мы приехали ближе к рассвету. Часть дороги я блевал на гриву лошади, часть - от тряски и раскалывающейся боли в голове я терял сознание, чтобы снова блевать. Что за поселение - я так и не увидел. Помню, как меня скинули вниз, как только мы остановились. Помню хруст рёбер при приземлении. Как вязали руки и волокли в амбар, заполненный сеном. Болтовня снаружи прекратилась. Так шли часы. Сквозь щели пробивался скудный свет. За ним раздался звонкий колокол. Шум суеты то тут, то там, но сколько бы шагов ни было снаружи - ко мне так никто и не зашёл. Так прошёл день. Наедине с самим собой, валяясь на колючей сухой траве. Веки тяжелели, и я провалился в пустоту. То же место. Та же ночь. Кострище. Силуэты. Алые ревущие языки пламени, освещающие всё вокруг. Запах гари и сгоревшей плоти. Ледяной холод и мёртвая тишина. Не знаю, что вело ноги, но я шёл прямиком к ним, сопротивляясь внутри каждому шагу. Паника, неизвестность, а затем ужас, холодящий кровь. Меня обступили силуэты с изуродованными телами. У одного вместо лица - каша из кровоточащего мяса. У второго выеден живот до самого хребта. Следующий смотрел на меня пустыми глазницами с перерезанным горлом. Они все медленно расступались с каждым моим шагом и молча наблюдали. А затем я увидел её. Юную девочку, что безуспешно придерживала порванный сарафан. Кусочки ткани едва прикрывали её бледное тельце. Повсюду синяки и ссадины. Если присмотреться, можно увидеть отчётливые отпечатки пальцев, навечно запечатанные запекшейся кровью под её детской кожей. - На этот раз ты останешься с нами? - едва шевеля губами, тихо промолвила она мне. - Останешься?.. Правда? Я попятился. Глаза налились страхом, а рот словно зашили. Я даже забыл, как дышать. Хотел бы сказать «прости» - ибо это я тебя нашёл. Мой выигрыш в прятки стал для тебя слишком жесток. Если бы я только мог извиниться, но боюсь, ей уже всё равно на мои слова. - Ты останешься с нами! - рявкнула девочка. - Теперь это твой дом... Толпа схватила меня за руки и ноги. Их холодные пальцы, словно лёд из вечной мерзлоты, обжигали кожу, а запах трупной гнили выедал ноздри. Они тянули меня в разные стороны с нечеловеческой силой. Суставы скрипели, а белки глаз закатывались в обратную сторону. Это уже не боль - агония. Что-то хрустнуло. Что-то вышло из естественных пазов. А затем я упал по щелчку пальцев, словно меня отпустили. Агонии уже не было. Было нечто, отчего сердце ломало рёбра. Тело дрожало, а последнее, что я увидел, - это её. Она стояла надо мной, держа в крохотной ручонке до боли знакомую арматуру. - С возвращением домой... Её рука занеслась для удара. - Всё, как ты любишь... с болью. И навсегда. С нами. Я открыл глаза и увидел двоих. Знакомое лицо солдата и пожилую женщину, которая меня разбудила. Поняв, что я не сплю, она протянула горлышко бурдюка и влила в рот прохладную воду. Я жадно пил, ощущая, как влага оживляет пересохшее горло, смывая остатки сна — вкус пепла, хруст костей, её шёпот. Но даже теперь, глотая воду, я чувствовал: Она ещё здесь. Не в комнате — во мне. В калейдоскопе искалеченных судеб, что крутятся по прихоти, ломая жизнь лишь чуть-чуть иначе. И её слова всё ещё звучали в висках, как приговор: «С возвращением домой». Я принял этот приговор. Я вернусь туда. В ту же фатальную ночь. Не потому, что смирился. А потому, что понял: у меня никогда не было другого дома. - Тебя переводят... - нарушил тишину солдат, лицо которого я запомнил ещё прошлой ночью. - Ты отправишься следующим караваном в крепость. А сейчас молчаливая Мария обработает твои раны, и ты отправишься со мной. Нужно поработать. Старуха молча убрала бурдюк. Так же молча достала из набедренной сумки какие-то тряпки и флакончики. Открыла один из них и взглянула на меня. Тёплыми шершавыми руками прикрыла глаза так нежно и аккуратно, что прежняя настороженность улетучилась. Намазала лоб жгучей смесью и покрыла чем-то жирным, обмотала тряпками, сильно зажав узелок на затылке. Встала и так же молча ушла, напоследок взглянув и улыбнувшись мне так по-доброму, словно я сделал что-то хорошее лично для неё. - Хорошая женщина. Жаль, жизнь к ней не была добра, - с грустью во взгляде проводил её солдат. Крепкий, слегка в возрасте, с каштановыми волнистыми волосами. Со шрамом на полщеки и тонкими устами. Он откуда-то достал проржавевшие кандалы и направился ко мне, склоняясь перед ногами. Увидев мой вопросительный взгляд, сказал: - Каждый второй, узнав, что отправляется в крепость, делает две глупости. Первую - убежать, а вторую - покончить с собой. Солдат приковал ноги цепью такой длины, чтобы можно было переставлять ноги, но не бежать. - Есть, конечно, индивидуумы, которые сами рвутся в Чёрную Крепость, но это скорее исключение. Сам увидишь потом, а сейчас вставай. У тебя много дел. Он помог мне встать. Развязал руки и вывел наружу. Было утро следующего дня. Кандалы звенели, но мы шли по лагерю. Деревянные здания по мотиву тех, что я видел ранее. Неаккуратные доски, потёки ржавчины от гвоздей. Он вёл меня, о чём-то рассказывая, где я буду спать и где есть. Помню, как на меня смотрели остальные служащие с нескрываемой ненавистью и презрением. Не все, конечно, но многие. Лагерь был относительно большим, на десяток хибар, весь ограждённый по кругу деревянным частоколом. - Все знают, что ты сделал, - шепнул он мне на ухо. - И с удовольствием перережут тебе горло ночью. Кто знает, может, это и к лучшему... Но я уже его не слушал. Просто шёл по пятам, звеня цепями. Что-то всучили в руку со словами «это на сутки» и повели дальше. Даже не посмотрев, что там, сжав маленький твёрдый свёрток, словно камень, брели дальше... Разум прокручивал адскую плёнку памяти, а включался в мир лишь когда конец ленты нужно было включить снова. Привели к амбару со всяческими инструментами. Дали лопату. Дали вёдра и повели дальше. В место, где местные справляют нужду. Вони я почти не чувствовал. Мысли были заняты другим. Я даже взглянул на остриё лопаты с надеждой закончить всё здесь и сейчас. Деревянная... Даже здесь, на дне мира, судьба отказала мне в остром железе. Я даже оценивал рассохшийся, весь в трещинах черенок. Думал, что, если сломать его, слегка вбить в землю и так совершенно случайно упасть на обломанный конец? Не получится. Слишком мало времени на всю авантюру. Мне показали, что делать. Как черпать. Как заполнять вёдра и куда нести. Объяснили и поставили над душой пухленького парнишку, который едва влез в штампованную кольчугу. Он ходил по пятам, лишь изредка награждая презрительным взором. Хотя что я ему сделал? Просто вонял? И так со всеми, мимо которых я проходил, таская вёдра за территорию и выливая где-то подальше. Двое стражников на воротах любили на обратном пути толкать, чтобы я упал. Они смеялись. Кривили носами и то и дело пытались задеть оскорблениями. Кто-то угрожал, обещая, что завтра моё тело найдут в этой выгребной яме... Ладони покрылись волдырями. На штанинах по бокам уже засыхали потёки пролитого при носке дерьма. Мне казалось, я был с ног до головы весь в этом. Запах пропитался не только в ткань одежды, но и в кожу. С каждой новой ходкой я смотрел на этих людей со всё большей злобой, симметричной их. Хотел подойти к кому-то из них и крикнуть в лицо: - Почему же вы отворачиваетесь и прикрываете носы?! Почему смотрите на меня с таким презрением?! Почему?! Это ведь ваше дерьмо! Не моё! Это ваша вонь, которую вы изрыгали из себя!.. но нет, вы презираете того, кто это убирает. Я сплюнул со злости на траву за частоколом. Всмотрелся вдаль широких полей и замер. Где-то там, едва заметным пятнышком на горизонте, стояла женщина со свёртком в руках. Сердце замерло, словно его стук мог привлечь её внимание. Я тяжело взглотнул, почувствовав пристальный взгляд. Она меня заметила... - Че встал! Пинок в спину - и моё лицо уже в луже дерьма, которую я сам разлил. Приподнялся, взглянул вдаль. Ничего и никого. Лишь бесконечные поля пшеницы, расстилающиеся океаном. Волны от ветра. Шёпот миллионов стеблей - будто бриз, что не может угнаться за горизонтом. Я недобро зыркнул на пухляша. Он занервничал и положил руку на рукоять клинка, в любой момент готовый его обнажить. Наши взгляды встретились. Я сделал шаг в его сторону. - Стоять! - брызжа слюной, рявкнул он, доставая меч из ножен. - Стоять, сука! - А то что? - хотелось спросить его. - Убьёшь? Но я молчал, приближался шаг за шагом. Вот его клинок, направленный в мою сторону. Ещё шаг - и он упирается мне в грудь. Я ухватил холодный металл кровоточащей от мозолей рукой и приложил кончик к своему горлу. - Пожалуйста... - тихо промолвил ему, прикрывая глаза. - не дрогни... Теперь стражники на воротах замешкали, нервно наблюдая за сценой. Я ждал холодно и без всяких мыслей. Жмурился до абсолютной черноты в глазах. Я был готов. Но он - нет. Пухляш рванул меч на себя, разрезая крепкую хватку до кости. Перехватил меч обратной стороной и всадил рукояткой в лоб. Это крайнее, что я видел, открыв глаза. Замах и удар. А потом - темнота. Лишь тогда, в момент удара, я кое-что осознал. Я ведь мог всё закончить сам. Просто полоснуть себя по горлу — и прощай дерьмо. Но не стал. Из-за страха или чего? Может, я пока не готов к этому?.. - Надо занести его внутрь. - Та я ебал... я ведь потом не отмоюсь. - Ну так ты его мамочка! Въеби ему ещё разок, может, проснётся. Но чтобы до заката он тут не валялся. Понял? Удар. - Че? Неа? - Та хрен его знает. Надо проверять, а я ебал... Удар. — Это херово. Чувствуешь, воздух леденеет? А это нихуя не заморозки... это хуйня... - Что, опять полезут? - Ага... и вместе с этим... Удар. - ...в крепость караваном захватят кого-то из нас. К гадалке не ходи. - Может, его бросим тут? Пусть ночь заберёт? - Долбоёб? Не, ну серьёзно? Ты ведь сейчас не прикалываешься? - Неа. - Эх... Если он не вернётся - скажут, мы виноваты. И тогда в крепость заберут не двух-трёх... а четверо... - ... - Понял, да? Молодец! Теперь тащи его внутрь, а вёдра... сам завтра заберёт. Я не сдох. Очнулся глубокой ночью где-то брошенный под забором. Знакомый леденящий воздух навеял воспоминаний. Я попытался встать, но голова гудела, а ноги подкашивались. Потрогал лоб. Наложенная доброй женщиной повязка кровоточила. Наконец, встав на ноги, я побрёл, звеня кандалами. Кривой походкой добрался до казармы и открыл двери. По ту сторону стояли фигуры, словно всё это время ждали там. - Закрыто! - гаркнул силуэт и пнул ногой в грудь. Я рухнул на спину. Не успев и пискнуть, кто-то выскочил из тени и схватил меня за шкирку. Приподнял. Закрыл рот рукой и поволок в тень неосвещаемых участков. - Знаешь Лиогона? - шептала мне на ухо тень. - Конечно, знаешь... Холодный металл у горла. - Так знай... - он начал медленно вдавливать лезвие в яростно пульсирующую плоть. — Это за моего братишку! Он наслаждался каждым движением. Медленно, почти филигранно, словно скульптор по глине, обрабатывающий заготовку. Я захрипел. Что-то тёплое потекло по груди и вмиг остужалось на холодном ветру. Обмороженные ноги холоднели сильнее. Тело перестало вырываться, словно тот тлеющий уголёк - греть. Тьма застилала взор, а последние мысли растворялись, не закончив предложение. Начальный сценарий не был закончен. Вы вернётесь в изначальную зону через: 3... 2... 1... Уже бездыханное тело, как и обещали, бросили в выгребную яму. Но есть одно но. Они не закончили. Не уберегли себя... от того, что приходит после смерти. Пиша эти строки в этом чёртовом дневнике, я знаю, что было дальше. Ничего хорошего. Все отдыхали глубокой ночью. Даже полу дремлющие стражи у ворот не успели вовремя отреагировать. Многие не увидят завтрашнего дня, но это уже совсем другая история.