147-0-3: Дневник Ошибки

ривет, одинокое дерево. Единственное на всю округу. Мощное и непоколебимое, словно в изгнании, возвышаешься над бескрайними полями. Нет ни кустов, ни лишайников - ничего, кроме твоей сильной кроны, уходящей в самую высь. Не спрашивай, как я на тебя влез. Просто влез. И вот, сидя на одной из ветвей, я смотрел на крохотное пятнышко - поселение. Где-то там, далеко по дороге, был тот дом, куда меня пригласили. Приглашение, от которого нет отказа. Спустившись, я пошёл, ступая босыми ногами по едва прохладной земле. Весеннее в зените солнце слегка припекало спину. Океан молодой пшеницы играл с ветром, и я шёл и шёл, не зная, что скажу при встрече. Как объясню своё появление? И сомневался, что меня вообще примут. И вот перед глазами - эти ветхие домики... Безмятежно и мирно гниют под давлением времени. Люди. Десяток людей, снующих по своим делам. Двое детишек, играющих в свои игры на соседнем поле. Один с палкой бегал за вторым, и когда догонял - менялись местами. Так тихо. Я сел на небольшом холме перед деревней и просто смотрел. На лице - крохотная улыбка. Улыбка радости. Полудень неспешно уступал позиции вечеру. Местные вынесли какую-то деревянную бадью из халупы. Мужики с вёдрами ушли за соседний склон. Матери звали детей в дом, откуда голышом вели малых к уже наполненной водой бадье. Те сопротивлялись прохладной воде, но всё же слушались. Женщины помыли детей, не меняя воду. Дальше мылись они, а уже последними - мужчины, начиная от самых молодых и заканчивая самыми старыми. Никто не подсматривал. Никто не глазел на происходящее. И я никому не расскажу. Не знаю, как я уснул. Возможно, безмятежность и спокойствие сыграли свою роль. А возможно, шелест травы, словно колыбельная, вбил последний гвоздь в сознание. Прохладная ночь. Ветер играл с волосами, а местная колония муравьёв покусывала щёку незваного гостя. С трепетом в сердце я глянул на деревню... Всё тихо и спокойно. Лишь маленький костёр с единственным сидящим силуэтом возле него. Алые язычки пламени вырывались ввысь, превращаясь в тоненькую ножку дыма, пытающейся добраться до звёзд. Стряхнув надоедливых насекомых, я направился к свету. Манящему и греющему не только тело, но и душу. Ноги несли меня сами - будто сила тяготения костра была сильнее земной. Я шёл, не думая о прошлом и будущем. Только этот миг. Только этот огонь. Только этот силуэт, который, кажется, уже ждал меня. Я подошёл ближе. У костра сидел старик. Не шаман - просто старик. Кожа - пергамент, глаза - мутные озёра. Он не смотрел на меня - смотрел сквозь огонь, будто вглядывался во что-то, чего я не видел. - Присаживайся, - сказал он, не поворачивая головы. - Ночью холодно, а огонь любит компанию. Я сел. Молчал. Он тоже. Лишь треск поленьев и ветер, завывающий где-то за спиной. - Не спится? - спросил я наконец. - Нет, - он покачал головой. - Чувствую, скоро усну. Надолго. Он повернулся ко мне. В его глазах не было страха - только усталость. Такая же, как у меня. - Ты пришёл не случайно, - сказал он. - Но не потому, что ты «избранный». А потому, что ты тоже не можешь уснуть. Он протянул мне кружку чего-то тёплого. - Пей. Не бойся. Я уже никому не сделаю зла. И мы сидели так до рассвета. Два бессонных стража у огня, которые знали - один скоро умрёт, а второй будет жить вечно. И непонятно, кому из нас было страшнее. В один момент он заметил мои глубокие, не видящие дна мысли и, положив руку на плечо, промолвил: - Не нужно бояться того, что неизбежно... И тогда я всё увидел. Как разорванная фотография медленно соединяется воедино. Как этот старик лежит на соломенном мешке. Как слышен его последний всхлип и как подступает в хибару леденящий холод. На улице был именно тот холод... холод, приносящий за собой смерть и ужас... Как он издаёт последний вздох, а глаза застывают. Как чья-то дрожащая рука сжимает нож у его виска. Удар. И я в последний миг осознал, что рука - моя... А потом видение исчезло. Оставляя только костёр, ночь и тишину, которая звенела громче любого крика. Я отшатнулся, выронил кружку. Горячая жидкость обожгла руку, но я не чувствовал боли — только тот удар. Тот нож. Твёрдая рука на рукояти. Старик смотрел на меня - не с упрёком, с жалостью. - Я видел уже таких, как ты. - прошептал он. - Видел, как они приходили... и никогда больше не возвращались... Мы сидели в тишине. Без слов. Без историй. Каждый думал о чём-то своём, словно проживая этот цикл раз за разом... в своей голове. Мы так и не уснули с ним до самого утра. Чай (или ещё какая бурда) был давно допит, а остатки остыли - допивать не было желания. Раннее пение птиц отвлекало от раздумий. Первые проснувшиеся местные спешили в уборную. Лишь юная рыжеволосая девушка, увидев старика у тлеющих углей, подошла и спросила: - А ты нам расскажешь сегодня истории? Старик вздрогнул, словно его вырвали из очень глубоких воспоминаний. - Ааа? - щурился он, но, увидев юное лицо, расплылся в улыбке. - Конечно, расскажу, дорогая. Старик улыбнулся, поправил потёртый плащ, которым укрывался ночью, и сказал: - Истории - они как грибы. Любят тень и вечер. А сейчас... сейчас я расскажу тебе зачем. Он поднял палец, указывая на восток. - Видишь ли, утро - время делать, а не вспоминать. Но если хочешь - я расскажу, почему мы моем детей до того, как умоем себя. И почему вода в бадье всегда идёт от младших к старшим. Он подмигнул: - Это не история. Это - правило выживания. И оно куда важнее сказок. - И почему же? - Мы моем детей первыми, потому что если холод придёт ночью - они должны быть чистыми перед Богами... Девочка непонимающе смотрела на старика. Смотрела и уже была готова переспросить, но из-за её спины раздался голос: - Не пугай детей с утра пораньше! Старик вздохнул, но не стал спорить. Он лишь кивнул девчушке: - Ладно, дорогая. Вечером расскажу. О драконах и принцессах. Но его глаза говорили другое: «Мы все умрём, и никакие драконы не спасут нас от холода». Но где-то там... глубоко в душе... очень глубоко. А потом он посмотрел на меня - и я понял, что он знает. Знает, что я уже видел его смерть. Знает, что вечера может и не быть. Знает, что я пришёл не как гость - а как вестник конца. Вестник - которых в его призрачной памяти было неисчислимое количество... И в тот миг я почувствовал не гордость, не ужас - пустоту. Я был не орудием мести, не пророком, не палачом. Я был явлением природы, в его мировоззрении. Как зимний ветер, что приносит мороз. Как болезнь, что не спрашивает имён. Как смерть, что не различает лиц. И это было страшнее любой правды. Даже той, что не была произнесена вслух. Девочка давно ушла. Старик, кряхтя, встал и тоже ушёл, оставив меня наедине. Я смотрел, как ветер раздувает пепел давно угасшего очага. Птицы сменили песни. Солнце встало выше, давно испарив последнюю утреннюю влагу. Местные ушли по делам, а я продолжал сидеть, уже давно не чувствуя затекших ног. - Ты хочешь есть? - прозвучал за спиной хриплый голос. Я оглянулся. Тот самый старик стоял с двумя мальчиками по бокам. Я посмотрел на него с непонимающим выражением лица, и он продолжил: - Идём ловушки проверять. Старик кивнул на моё молчание - то ли как на согласие, то ли просто констатируя факт моего присутствия. - Ноги отсидел? Вставай, разомнёшься по дороге. Он развернулся и пошёл, не дожидаясь, а мальчишки тут же ринулись за ним, как псы за вожаком. Я поднялся, мои затекшие мышцы горели огнём, и поплёлся следом. Мы шли вдоль дороги. Старик показывал мальчишкам на следы на земле: - Видишь? Это кролик прошлой ночью шлялся. Ищет, что пожевать. - А это? - ткнул пальцем младший. - А это вы вчера с палками бегали, - хрипло рассмеялся старик. - Неугомонные, будто за вами монстры бегали действительно. Они смеялись. А я смотрел на их спины и думал: они знают. Знают, что холод придёт. Но сегодня - они проверяют ловушки и смеются над своими следами. Первая ловушка оказалась нетронутой. Простенькая такая: увесистая глыба, стоящая на крохотной, ещё держащей вес палочке, а к палочке-иголке приколото зёрнышко. Примитивно - и не менее эффективно. - Смотри! - радостно вскрикнул один из мальчиков, подбегая ко второй ловушке. - Здесь что-то есть! И действительно. Второй камень лежал, нарушив хрупкое равновесие. И не просто лежал - а придавил нечто с лысым тоненьким хвостиком. Мальчик приподнял камень, откинул в сторону раздавленную тушку крысы, вернул палочку в шаткое равновесие и радостно крикнул старцу: - Всё правильно сделал? Старик улыбнулся, положил руку на плечо юному охотнику: - Если и нет - голодать будешь ты. Мальчик засмеялся, швырнул тушку в корзину. Поднялся — и двинулись дальше. К следующей ловушке. - Можно я? Можно я? - второй мальчишка уже подбегал к очередному камню. - Валяй, - буркнул старик. Под камнем - кролик. Приманка нетронута. Старик нахмурился, прошипел так, чтобы слышал только я: - Зайцы сроду не попадались тут... - Ого! - младший аж подпрыгнул. - Смотри какой! Я их только издалека видел! - Не к добру это... - старик не разделял восторга. - Почему? - наконец сорвал и я своё молчание. - Зайцы на такую приманку не ведутся. - Он мотнул головой в сторону поля. — Значит, бежал не за едой. Бежал от чего-то. А зверьё дурное бежит только тогда, когда рядом холод. Дальше мы шли в тишине. Не то чтобы малышня не резвилась - просто они почувствовали настроение своего «вожака» и умолкли. Даже полная корзина дичи не радовала. А радоваться было чему: каждая ловушка - свежая тушка, не пролежавшая и суток. В этом походе я оказался практически бесполезен. Лишь раз помог приподнять увесистый камень - и всё. Возвращались так же молча. Старик - в раздумьях. Дети кряхтели, чередуясь, кто понесёт тяжёлую корзину. Я не выдержал, потянулся к ручкам, но в момент, когда пальцы коснулись детских ладоней, меня будто переключило. - Вам нужно бежать! - не жалея голоса, кричал в лицо женщины старик. - Бери детей и беги... так далеко, как сможешь! - Куда? - тихо промолвила она. Она взглянула на мальчиков - испуганных, дрожащих от холода, с ужасом в глазах. - Мы даже до Древа не дойдём... покроемся инеем... Старик схватился за сердце, пошатнулся. Найдя опору в стене, он холодно взглянул на женщину: - Тогда единственное, что ты можешь для них сделать - задушить. Чтобы не видели. Я отдернул руку, будто обжёгся. Дети смотрели на меня, не понимая, почему я побледнел. - Положи. Пожалуйста, корзину, - тихо, монотонно, словно робот, сказал я мальчику. - Я понесу... Думал ли я, что происходит со мной, когда нёс эту корзину? Конечно, думал. Но ничего не понимал, как глубоко ни копался в себе. Молча шёл, смотря под ноги. Правая нога. Левая. Правая... Левая... Этот старик... дети... я видел их смерть. В этих картинках я видел безболезненную кончину старика. Вот этими руками, что несли корзинку. Малышня... не увидевшая истинный облик холода... я видел их страх. Слышал, как они непонимающе спрашивали «Мама?..». Видел, как она плакала, приближаясь к ним. Видел всё. И видел, как леденеют её упавшие на землю слёзы. Я шёл и нёс не добычу. Я нёс на своих плечах тяжесть неминуемого конца. Мы пришли. Местные радовались щедрому улову, сулившему вечерний пир, но не мы. Ни я. Ни старец. Мы что-то знали оба. Знали и молчали. Знали, что идёт — но не в силах были помешать. Знали и уже не могли натянуть на себя фальшивые улыбки. Так и было. Утро сменилось полуднем, полдень - вечером. Суета. Вечерний ритуал с бадьей и купанием прошёл - но с одной поправкой. Я в нём поучаствовал. Не в купании, а в носке воды. Идти пришлось далеко, таская её из живого источника меж двух склонов - холодную, рудниковую, пахнущую камнем и глубиной. На этом мой ритуал окончился. Меня не позвали мыться - да я бы и не согласился. Вечерний костёр дурманил нюх. Насаженные на палки тушки шкварчали на раскалённых углях. Меня в итоге даже угостили - целой тушкой крысы. Возможно, единственной подгоревшей. Но факт оставался фактом. Я ел вместе с ними. Я делил очаг с ними. Я слушал те же истории и те же сказки для детей перед сном. О тех самых драконах и невинных принцессах, дожидающихся своих принцев. Делил кров под одной крышей. Меня не спрашивали имени - им это было не нужно. Меня не заваливали глупыми вопросами - они не видели в них смысла. Они просто жили так, как могли. Просто. Без всего лишнего. Без навязанного извне. Сами по себе. В одиночестве перед целым миром, но не ощущая себя наедине. Они были одним целым, словно и не знали ничего иного. ...И вот этот момент. Тихий вечер. Простота. Человечность. И в самом конце - фраза, которую я выдал: «Ты нёс не корзину. Ты нёс тяжесть выбора. Между долгом системы и долгом гостя. Между тем, кем тебя создали, и тем, кем ты стал у этого костра.» Ночь была бессонной и ещё прохладнее, чем вчера. Я не мог уснуть. Мысли бились и отскакивали в голове о барьер непонимания. Отскок без ответа и вопроса. Снова и снова. До критического накопления. Я встал, не в силах угомонить этот шум. В лачуге стоял дикий храп, но не они мешали уснуть. Я вышел на улицу. От холода по телу пробежала дрожь. Всё как и в первую ночь. Костер. Одинокий силуэт старика у костра и тишина. Лишь потрескивание древесины да сотни искр, летящие ввысь, чтобы угаснуть в темноте. - Не спится? - уставшим голосом спросил старец, протягивая уже заготовленную кружку пойла. Я сел рядом. Взял напиток и так же, как и он, уставился в трепещущие языки алого пламени. - Ты ведь знаешь, что грядёт?.. - К сожалению... да... Мы молчали. Он думал о своём, изредка попивая горячее пойло. Я думал о своём. Думал, ища выход из всего этого. Зная, что случится с каждым, - я не желал им такой участи. - А что, если мы уйдём? - наконец спросил я, нарушая тишину. - Сбежим до того, как всё начнётся? Старец взглянул - то ли с удивлением, то ли с жалостью. - А ты разве не видел, чем это закончится? Меня пробрала дрожь. Не от холода. От понимания. Мы снова сидели с ним всю ночь, наблюдая за дотлевающими угольками. Я даже успевал проваливаться в сон, но страшные образы приходили каждый раз, когда веки тяжелели. Одинокое дерево. Мощная его ветвь и десяток верёвок на нём. Таблички и застывшие взгляды вникуда. Так прошла ночь. В дремоте. В содроганиях от внутренних криков, не дающих уснуть. Старик молча сидел, уже не обращая внимания на мои кошмары. Ночь прошла, а за ней - сумерки. Горошинки звёзд постепенно растворялись на небе с медленным восходом солнца. Местные потихоньку просыпались, направляясь в полудрёме по своим делам. Мы сидели со старцем у груды пепла. Смотрели, как порывы ветра уносят остатки былого очага в никуда, развеивая их по полю, где пепел растворится, не оставив и следа. Затем, когда солнечный диск полностью вышел из-за горизонта - приехали они. Всадники в накидках с алым пламенем посередине. Караван с гружёными повозками и пешими солдатами. В голове колонны шли крестьяне - в путах на ногах, без единого шанса на побег. Я увидел их. Таких безмятежных и спокойно сосредоточенных, словно это их будни. Голова залилась свинцом. Звуки угасли. Перед глазами - лишь алый пламень на их груди. Я коснулся лица. Взглянул на руку. На ней кровь. Струйка крови стекала из носа по губам, по подбородку, и маленькой каплей упала на землю. Я рухнул, наблюдая за происходящим, но не в силах был пошевелить и пальцем. CRITICAL: TASK_MANAGER.SYS CORRUPTED WARNING: OBJECTIVE POINTER OUT OF BOUNDS ERROR: 0x1A7F - NARRATIVE_DRIVER_FAILURE ERROR: 0xFFFF - STACK_OVERFLOW_IN_MEANING_MODULE ERROR: 0x0000 - NULL_SCENARIO_EXCEPTION // АВАРИЙНЫЙ ДАМП ПАМЯТИ... // SCENARIO_ID: UNDEFINED // PLAYER_STATE: [REDACTED] // PAIN_LEVEL: 94% (WITHIN ACCEPTABLE PARAMETERS) FATAL: NO VALID QUESTS REMAINING FALLBACK: GENERATING_RANDOM_SUFFERING.EXE ERROR: 0xDEAD - RANDOM_SEED_EXHAUSTED // ЗАДАНИЕ НЕ НАЙДЕНО // ЦЕЛЬ НЕ НАЙДЕНА // СМЫСЛ ОТСУТСТВУЕТ SYSTEM_STATUS: [OPERATIONAL] RECOMMENDATION: [CONTINUE] // ЦИКЛ ПОВТОРЯЕТСЯ // ОШИБКИ УЧТЕНЫ // ДАННЫЕ СОХРАНЕНЫ Командир построил местных. Достал свиток и стал сверять людей. Имена, которые он озвучивал, не запоминались. Лица их размывались, как только он говорил: «Годен». Для меня их облики уже не существовали. Их заковывали в путы на ногах и отводили в начало каравана. К остальным. К таким же обезличенным, как они сами. Деревню оцепили задолго до проверки. Кто-то пытался убежать - безуспешно. И не удастся никогда. Не потому, что один на своих двоих, а другой - верхом на резвом жеребце, а потому, что его роль в этой системе предрешена задолго до рождения. Задолго до рождения его матери и матери её матери. Задолго до конца. «Негодных» оставили. Как и детей с матерями. Старики и немощные - им не были нужны. Ни для чего. А я знал - для чего. Не потому, что командир сказал, а потому что я сам туда направлялся. В крепость, из которой нет пути обратно, ни живым, ни мёртвым, ни телом, ни даже воспоминанием родных. Растворишься, как то, чего никогда не существовало. Как тот пепел очага, что уносит ветер. Пришёл в себя лишь когда они ушли. Не все. Командир оставил несколько солдат для некого «форпоста» - на случай непредвиденных обстоятельств. Меня не тронули. На меня даже не смотрели, когда я валялся, истёкший кровью из каждой щели своего тела. Меня словно не видели. Меня словно не существовало в их мире. Ни меня, ни моего валяющегося тела. В деревне остались немногие, как я и писал ранее. Старики, женщины и дети, ну и один хромой с покалеченным коленом. Хотя и его когда-то вела дорога приключений, но не в этот раз. Его приключения закончатся здесь, среди пары хибар и давно угасшего уюта. Пара солдат, которые вели себя хозяевами мира, потребовали запасов. Им говорили, что нет ничего такого, но холодная сталь у горла работала похлеще любого детектора лжи. Всё принесли, как только они начали хватать за руки детей и девочку. К сожалению, местные не осознавали, что пойло только сильнее развяжет им руки. А нести было что. Спрятанное под полом, хранимое не один месяц или даже годы: пойло, вяленное мясо. Всё уходило в утиль. Утиль ртам, что почувствовали безнаказанную власть. - Какая красивая девочка, - сказал солдат, допивая очередной сосуд. Помню, я так же пил. Получив капельку свободы, я заливал в горло всё, что могло залиться. Помню это дурманящее чувство всевластия. Верный клинок на поясе, который давал больше прав перед остальными. Помню, как поступал, невзирая на нормы, и не видя в тот момент ничего плохого. Лишь силу, которой нечем парировать. - Садись на коленки... Шёл вечер. Тот же очаг, но в нём не было ничего прежнего. Тот же старик, отрешённо сидевший у очага, но уже не тот. Отрешённый, словно проживающий этот момент в сотый раз, наблюдая, как мать сажают на колени и заставляют рассказывать что-то хорошее, как совершенно случайно на её ягодицах появляется грубая солдатская рука. Я сидел рядом. Я всё видел и не сказал ни слова. Не сказал даже тогда, когда его рука поднималась всё выше, обхватывая её грудь. Она металась, пыталась вырваться, но было слишком поздно. Её горло было сжато под смех солдат, а её сопротивляющееся тело уволокли в хибару. Винил ли я себя за её участь? - Да. Оправдывал ли себя тогда? - Да. Мог объяснить, что после того обморока тело словно налилось свинцом, превратив в лишь наблюдателя над происходящим. Но что это изменит? Сделает это меня невиновным? Или оставит соучастником? Не отвечу даже тогда, когда слышал её крики, удары и взвизги, тишину и тяжёлое дыхание в хибаре, смех остальных солдат, поедающих секретные запасы деревни. Они здесь боги, а остальные лишь инструменты удовлетворения их эго и потребностей. В моей душе пылала злоба. Громкий зверь на цепи, но его цепь была тверда и непоколебима, как бы сильно он ни рычал. Этот зверь хотел разорвать каждому из них глотки и почувствовать тёплую кровь на своих лапах. Увидеть их последний взгляд перед тем, как зрачки потеряют фокус, а последняя мысль не растворится в вечном ничто. Хотелось оборвать их жизни здесь и сейчас, но тело отказывалось слушать, словно анализируя происходящее и делая выводы, как поступить в дальнейшем. Присоединиться к их порочному кругу или изорвать их тела и души здесь и сейчас. Но это потом. Не для меня. Не для этого раза... Я словно тот невидимый наблюдатель - который, увидев всё, расскажет всем для будущих действий. Для тех, кто придёт после и увидит всё и сразу, словно получит тот грёбаный квест для дальнейшего сюжета. Как поступить и что сделать. Пойти ли поразвлекаться в хибару или же окропить прохладную землю кровью. Я искал выходы, но нашёл лишь понимание. И самое грустное то, что понимание пришло лишь после того, как им, солдатам, было мало матери, и они заинтересовались кое-чем другим. Мне сложно писать эти строки, кем бы ты ни был по ту сторону... Мне сложно рассказывать, как ту рыжеволосую девочку снова тащат в ту хибару, с чего, возможно, всё началось. Её крики, мольбы прекратить, но как ты понимаешь - никто не прекратил и не остановился. Ни зовы матери, которой давным-давно нет, ни отца, которого никогда не знала. Они не пришли. Она осталась одна среди холода реальности и этих трёх солдат, желающих получить от момента всё. Девочка долго не прекращала кричать и молить их даже после десятков ударов со словами «Заткни рот» и «получай кайф». Именно в тот момент я потерял частичку внутри себя, просто сидя у костра... Сейчас я знаю почему, но тогда... тогда я был разрушен изнутри с каждым ударом по её юному телу, теряя контроль, который мне был приписан извне... Я видел, как её уволокли в тот же дом, который я назвал домом, не зная другого. Я чувствовал, как на её теле рвётся сарафан. Как на теле остаются синяки, как на душе остаются шрамы. Опять. Снова. Я потерял контроль над душой, которой нет, над местью, которая ещё не прописана... и в итоге я поднялся, снимая оковы, которые не были прописаны мной. Хотел бы я прописать им мир и спокойствие, но, к сожалению, не мог. Моя участь была в боли и сожалениях, которые даже нельзя было назвать «реальными». Думаешь ли о том, когда гуляешь по лесу - «не раздавлю ли я букашку»? Вот и я - та букашка, пытаясь остановить невообразимо-огромную ступню, ступающую по моим сородичам. Бессмысленно, но всё же выполнив свой внутренний замысел, и теперь неизбежно ожидая свой конец... Не знаю, какими силами я преодолел тот свинец в теле, что давил на меня словно притяжение небесных светил, но я встал со всей злобой, не желая повторить тот же конец, что был ранее. Я не хотел проиграть самому себе в оправданиях прошлого - и проиграл. Холодная сталь пронзила живот. Солдат, не потерявший навыки от выпитого пойла. Я напоролся на него, небрежно идя на острие меча, не жалея себя и не думая, что будет дальше. Я лишь хотел прекратить её страдания, а в итоге - убрал наблюдателя. Я истекал кровью на холодной земле, каплей за каплей теряя себя. То, что двигало мной, медленно вытекало алой жидкостью. Я умирал наедине с самим собой. Слушал крики и их стоны, смех, похоть. И в этот момент я пообещал себе, что это больше никогда не повторится. Я не хочу больше слышать их крики. Не хочу видеть, как рушится их судьба без права на иной исход. Начальный сценарий не был закончен. Вы вернетесь в изначальную зону через: Не... 3... ..хо.. 2... ..чу.. 1... ...