Речной король

‎РАНЕНИЙ ОРЁЛ ‎ ‎POV Сира Веймара ‎ ‎Боль была его вселенной. ‎ ‎Она пульсировала в раздробленных ребрах с каждым ударом сердца, жгучей волной растекалась от раны на руке и тупым, неумолимым гулом стояла в голове. Он пришел в сознание в сумерках, под холодным дождем, среди мертвых. Пахло кровью, мочой и влажной землей. Пахло поражением. ‎ ‎Он лежал на боку, придавленный трупом одного из своих солдат. Это, вероятно, и спасло его — мародеры или звери не тронули его, приняв за еще одного покойника. С нечеловеческим усилием, скрипя зубами от боли, он выкатился из-под окоченевшего тела. Мир поплыл перед глазами. ‎ ‎«Жив... Черт бы побрал, жив...» ‎ ‎Первой мыслью была не благодарность, а горькая ирония. Старость, которую он считал своим проклятием — медлительность, не позволившая увернуться от того сокрушительного удара, — теперь оказалась его благословением. Молодой сломался бы насмерть. Его же старые, проклятые кости, привыкшие к ударам, лишь треснули. ‎ ‎Он осмотрел место бойни. Картина была удручающе ясной. Трое его людей убиты с чудовищной, почти ритуальной жестокостью. Не в честном бою, а... так, словно их раздавили походя. Как тараканов. В его памяти всплыло лицо того великана. Не лицо — маска из льда и ярости. И молот. Проклятый, гудящий молот, от которого ломалось железо. ‎ ‎«Леонард... Сбежал. Трусом. Как и следовало ожидать». ‎ ‎Веймар не испытывал к нему ненависти. Лишь усталое презрение. Он видел, как тот умчал, даже не оглянувшись. Типично. Отец послал щенка на дело волка, а щенок, столкнувшись с реальной опасностью, поджал хвост. ‎ ‎Собрав всю свою волю, он пополз. Полз, как раненое животное, в сторону от дороги, в чащобу. Каждый дюйм давался ценой нового приступа боли и тошноты. Он нашел промоину под вывороченными корнями старого бука — естественное укрытие. И там провалился обратно в забытье. ‎ ‎--- ‎ ‎Его выходила какая-то старуха-отшельница, нашедшая его уже на грани смерти от жажды и лихорадки. Она не спрашивала имен. Просто поила какими-то горькими отварами, промывала раны и оставляла ему миску с похлебкой. Он был для нее просто раненым зверем, каким себя и чувствовал. ‎ ‎Прошло... он не знал, сколько. Дней? Недель? Время слилось в одно долгое, болезненное мгновение. Но тело, закаленное десятилетиями походной жизни, цеплялось за жизнь с упрямством старого пня. ‎ ‎И вот он сидел у ее жалкого очага, опираясь спиной о стену хижины, и думал. Не о боли. О том, что видел. ‎ ‎Это не был простой разбойник. Не был он и благородным мстителем, какими бывают в песнях. Веймар видел его глаза в тот миг, когда заносил молот. В них не было азарта, не было гнева. Была... холодная, почти промышленная необходимость. Как лесоруб, валящий дерево. Он не убивал людей. Он устранял препятствия. ‎ ‎«Он сказал: "Охота только началась"». ‎ ‎И Веймар верил ему. Это была не бравада. Это был стратегический прогноз. ‎ ‎Он вспомнил слухи, которые ходили еще до той роковой поездки. Слухи о «Громовержце». О последнем наследнике дома Маддов. Он отмахивался от них, как от сказок для простонародья. Теперь он знал — сказка оказалась былью. И быль эта была страшнее любой выдумки. ‎ ‎«Что я сделаю, когда смогу ходить?» — спрашивал он себя. ‎ ‎Вернуться к Фишерам? Рассказать Густаву, что его сын — трус, а единственный выживший рыцарь был повержен одним ударом? Это не принесет чести. Только позор. Густав, человек прагматичный и жестокий, скорее всего, велел бы ему «забыть» о случившемся, чтобы не бросать тень на их дом. А потом, возможно, «случайная» стрела на охоте прикончила бы старого, опозорившегося рыцаря. ‎ ‎Нет. Возвращение к Фишерам было путем к бесчестию и, вероятно, смерти. ‎ ‎Но куда же тогда? ‎ ‎Мысль пришла медленно, как ползущий по стене мох. Она была тихой, но неумолимой. ‎ ‎«Он отпустил меня». ‎ ‎Тот великан. Наследник. Он видел, что Веймар жив. Их взгляды встретились на мгновение, когда Веймар, оглушенный, пытался подняться. И он... не добил его. Он просто ушел. Оставил его умирать или выживать — как получится. ‎ ‎Почему? Жалость? Нет. Не в его характере. Расчет. Все у него было расчетом. ‎ ‎«Он оставил меня с мыслями. С этим... знанием». ‎ ‎И Веймар понял. Понял страшную правду, которая грызла его теперь пуще боли в ребрах. Он провел всю жизнь, служа завоевателям. Служа системе, которая считала этих людей, этих Первых Людей, скотом. Он видел их нищету, их унижение, и глухая вина за это гноилась в нем годами. Он оправдывал себя долгом, присягой. ‎ ‎А теперь явился тот, кто олицетворял собой все, против чего он, Веймар, когда-то сражался. И этот человек показал ему всю тщетность его жизни. Показал, что его долг служил злу. Что его честь была слепой. ‎ ‎Он смотрел на тлеющие угли в очаге. Они были похожи на его собственную жизнь — почти потухшие, но все еще хранящие жар внутри. ‎ ‎«Я стар. Я сломан. У меня нет будущего в старом мире». ‎ ‎А в новом? В мире, который с молотом в руках строил тот безумец в лесу? Мире, основанном на ярости и ненависти? ‎ ‎Веймар медленно, с трудом поднял свою здоровую руку и разжал пальцы. Он смотрел на ладонь, испещренную шрамами и прожилками. ‎ ‎«Он сказал: "Они называют нас дылдами и скотом". Он сказал "нас". Он видел во мне не просто врага. Он видел... человека. Возможно, в последний раз». ‎ ‎Решение созрело не как вспышка, а как медленное озарение. Он не знал, что будет делать. Не знал, примет ли его тот, кого он считал чудовищем. Не знал, сможет ли его старая, израненная честь смириться с этим. ‎ ‎Но он знал одно. Он больше не будет служить дому, чей наследник бросил его умирать в грязи. Он больше не будет защищать систему, которая порождает таких, как Леонард, и таких, как тот мститель. ‎ ‎Он посмотрел на дверь хижины, за которой лежал темный, непредсказуемый лес. Лес, где охотился Голодный Волк. ‎ ‎Он был Сиром Веймаром. И его война еще не была окончена. Просто линия фронта сместилась. Прямо у него в голове. ‎ ‎И когда старуха спросила его, куда он пойдет, он, глядя в огонь, тихо ответил: ‎ ‎— Туда, где мой долг. Или то, что от него осталось. ‎ ‎ ‎POV Сира Веймара ‎ ‎Лес, который он когда-то пересекал с высокомерным безразличием завоевателя, теперь казался ему другим существом. Каждый шорох, каждый треск ветки был наполнен смыслом. Здесь жил его враг. Или... его последняя надежда. Веймар еще не решил. ‎ ‎Его тело было живой картой той битвы. Сломанные ребра, хоть и срослись, но ныли на перемену погоды, напоминая о сокрушительном ударе. Рука, перебинтованная грубым холстом, все еще не слушалась как следует. Он шел медленно, опираясь на грубый посох, вырезанный из ясеня. Он не был больше Сиром Веймаром в сияющих доспехах. Он был старым, израненным волком, пришедшим с повинной в логово к более сильному хищнику. ‎ ‎Он не знал, как найти их. Он мог лишь идти на слухи, на шепот земли. Он шел от одной заброшенной фермы к другой, от одинокого угольщика к охотнику-отшельнику. Он не спрашивал напрямую. Он просто сидел с ними у огня, делился скудной похлебкой и слушал. И постепенно, по обрывочным фразам, по особым взглядам, он начал понимать. ‎ ‎Его нашли. Не он их. Они нашли его. ‎ ‎Это произошло на рассвете, когда он переходил вброд мелководную речушку. Из-за сосен вышли двое. Не солдаты. Охотники. Один — высокий и жилистый, с луком в руке и глазами, видевшими каждую сломанную ветку. Другой — моложе, с топором за поясом и суровым, недоверчивым взглядом. ‎ ‎— Дальше не ходи, старик, — сказал старший, Элрик, как позже узнал Веймар. Его голос был ровным, без угрозы, но и без приветствия. — Эта земля больше не для бродяг. Особенно для тех, кто пахнет железом и андалами. ‎ ‎Веймар остановился, не делая резких движений. Он посмотрел на них, этих людей, которых он когда-то считал частью пейзажа. ‎ ‎— Я не бродяга, — его голос прозвучал хрипло. — И я пришел не как андал. ‎ ‎— А как тогда? — встрял младший, сжимая рукоять топора. ‎ ‎Веймар перевел взгляд на него. ‎—Как человек, ищущий правду. И... возможно, искупления. ‎ ‎Они обыскали его, отобрали его жалкий нож и проводили вглубь леса. Веймар шел, чувствуя на себе их взгляды — колючие, изучающие. Он видел признаки их присутствия повсюду: искусно замаскированные ямы-ловушки, метки на деревьях, невидимые непосвященному глазу, следы недавно пройденной группы людей. ‎ ‎Их лагерь не был военным укреплением. Он был... общиной. Живым организмом, вросшим в лес. В воздухе пахло дымом, но не костров, а кузницы. Слышались не крики командиров, а стук молотов, тихий разговор, смех детей. Женщины чинили одежду, старики выделывали шкуры. И повсюду — оружие. Грубое, но смертоносное. ‎ ‎Его привели на небольшую поляну в самом центре лагеря. И там он увидел его. ‎ ‎Карл сидел на пне, чиня рукоять своего топора. «Громовержец» лежал рядом, прислоненный к дереву. Он не выглядел ни одержимым пророком, ни кровожадным маньяком. Он выглядел... усталым. Усталым и невероятно сосредоточенным. Он был моложе, чем запомнился Веймару в пылу боя, но в его глазах была тяжесть, не по годам. ‎ ‎Он поднял взгляд. И Веймар снова почувствовал тот же холод, что и тогда. Но на этот раз в нем не было ярости. Был лишь бездонный, испытующий интерес. ‎ ‎Народ собрался вокруг, образуя нечто вроде живого круга. Боррик, каменотес, смотрел на Веймара с немой ненавистью. Элрик стоял чуть поодаль, его руки лежали на луке. Торвен, старый стражник, стоял за спиной Карла, его лицо было каменной маской. ‎ ‎Наступила тишина, густая и напряженная. ‎ ‎— Сир Веймар, — наконец произнес Карл. Его голос был спокоен. — Лес, вижу, оказался милостивее сына моего врага. ‎ ‎— Лес... и твоя воля, — поправил его Веймар, с трудом держась прямо. Каждая кость кричала от усталости. — Ты видел, что я жив. И оставил меня так. ‎ ‎— Я оставил тебя с выбором, — отозвался Карл. — Вернуться к своим и рассказать, какой ужас тебе привиделся. Или... подумать. Похоже, ты подумал. ‎ ‎— Я подумал, — Веймар кивнул. Он обвел взглядом собравшихся, видя в их глазах ненависть, страх, любопытство. — Я подумал о том, кому я служил. И о том, что я видел здесь. ‎ ‎— И что же ты увидел? — спросил Карл, откладывая в сторону топор. ‎ ‎— Я увидел... народ, — выдохнул Веймар, и его голос впервые зазвучал с искренней, неподдельной усталостью. — Не банду. Не разбойников. Я видел кузнецов, охотников, женщин, стариков. Я видел... порядок. Тот самый порядок, который мы, андалы, якобы принесли с собой, но на деле лишь вытоптали сапогами. ‎ ‎— Красивые слова, — рыкнул Боррик. — Слова предателя! Он пришел шпионить! ‎ ‎Карл жестом велел ему замолчать. Его взгляд не отрывался от Веймара. ‎—Продолжай. ‎ ‎— Я стар, — сказал Веймар, глядя ему прямо в глаза. — Моя жизнь прошла в службе тем, кто считал этих людей скотом. Я видел несправедливость и оправдывал ее долгом. А потом... твой молот показал мне всю тщетность этой жизни. Ты не просто убил моих солдат. Ты убил мои иллюзии. ‎ ‎Он сделал шаг вперед, игнорируя боль. ‎—Я пришел не потому, что верю в твое правое дело. Боги свидетель, я не знаю, правое ли оно. Я пришел потому, что твой путь — единственный, на котором у меня осталась хоть капля чести. Я не прошу прощения. Я не предлагаю свою верность. Ее нужно заслужить. Я предлагаю... знания. Я знаю, как думают Фишеры. Я знаю их слабости. Я знаю тактику андальских отрядов. Я знаю, где их уязвимые места. ‎ ‎В лагере прошел гул. Предложение было настолько неожиданным, что даже Боррик на секунду онемел. ‎ ‎Карл медленно поднялся с пня. Он подошел к Веймару так близко, что тот почувствовал исходящую от него силу, почти физическое давление. ‎—Ты служил им всю жизнь. Почему я должен поверить, что ты не пришел обмануть нас? Что это не хитрая уловка Фишера? ‎ ‎— Потому что Густав Фишер никогда не опустился бы до такого унижения, — тихо, но отчетливо сказал Веймар. — Он скорее приказал бы меня убить за позор, чем послал бы в качестве шпиона. А Леонард... — он усмехнулся, и в усмешке этой была вся горечь его прожитых лет, — ...Леонард даже не догадался бы, что так можно поступить. Они презирают вас. А презрение — самая слепая из страстей. Они не верят, что вы способны на что-то, кроме ярости. ‎ ‎Карл долго смотрел на него. Казалось, он взвешивает не просто слова, а саму душу старого рыцаря. В его глазах мелькали тени — ярость Адриана, холодная логика Артура, мудрость Альфреда. ‎ ‎— Торвен, — наконец сказал Карл, не отводя взгляда от Веймара. — Отведи его к Агнес. Пусть посмотрит его раны. Накорми. Дай ему место у костра. ‎ ‎— Карл! — взорвался Боррик. — Ты не можешь быть так наивен! ‎ ‎— Наивность — это верить, что сила решает все, — холодно парировал Карл. — Он прав. Его знания стоят больше, чем десяток новых бойцов. — Он снова повернулся к Веймару. — Ты будешь под присмотром. Один неверный шаг, одна ложь... и лес, который тебя пощадил, станет твоей могилой. Понял? ‎ ‎Веймар кивнул. Чувство было странным. Не облегчение. Не торжество. Пустота. И в этой пустоте — крошечный, едва теплящийся уголек новой цели. ‎ ‎— Понял. ‎ ‎Торвен, все так же мрачный, жестом показал ему следовать. Проходя мимо Карла, Веймар на секунду остановился. ‎ ‎— Спасибо, — тихо сказал он. ‎ ‎Карл покачал головой, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. ‎—Не благодари. Ты стал моей ответственностью. А я... — он посмотрел на свой молот, — ...я под Карой хожу. И за всех, кто под ней оказывается, мне отвечать. ‎ ‎Веймар последовал за Торвеном, чувствуя, как десятки глаз провожают его. Он был среди волков. И он сам был старым, поседевшим волком, пришедшим в чужую стаю. Он не знал, примут ли его. Не знал, сможет ли он принять их. ‎ ‎Но он знал одно. Долг, который он нес как тяжкое бремя всю жизнь, наконец сменился на другое. На ответственность. И это было несравнимо тяжелее. ‎