Следы моей любви

      Шуичи уже снял пальто, когда заметил из коридора, ведущего прямо в гостиную, что Кокичи там нет. Сегодня был тяжёлый день — очередное запутанное дело с парочкой несговорчивых свидетелей и, как итог — ушедший в никуда допрос. После этого хотелось выпить чаю и, привычно поцеловав Кокичи в знак приветствия, усесться за недочитанный роман. Шуичи любит порядок и равновесие. А сейчас равновесие пошатнуло подозрение. Проблема в том, что Кокичи почти всегда в это время сидит в гостиной с книгой в руке, обязательно закинув ноги на подлокотник дивана. Шуичи от одного его молчаливого (или не совсем) присутствия после напряжённых разговоров со свидетелями и коллегами становится легче и спокойнее. Но сегодня тот, видимо, решил лечь пораньше — на кухне пусто, в ванной тихо, а значит остаётся только спальня. Решив всё же проверить свою догадку, Шуичи тихо ступает по коридору в дальнюю комнату. И вдруг — чужие руки на плечах. Он вздрагивает; сердце падает от неожиданности в живот. Кто-то за его спиной щекочет смехом затылок и заставляет тут же обернуться на звук. Шуичи, ослабляя сдавивший горло галстук, с облегчением вздыхает, стоит ему наткнуться на Кокичи. Тот, конечно, улыбается. — Привет, — Шуичи наклоняется к нему, целуя в щёку наглеца, — Ты чего это? На его вопрос Кокичи лишь хитренько щурится и, хватая за плечо, ведёт за собой в гостиную. Шуичи повинуется. Интерес от таких вот неожиданностей Кокичи всегда превышал подозрение неладного. Хотя от того, честно говоря, можно было ожидать чего угодно. Пока его легко подталкивают к дивану, Шуичи стягивает галстук вместе с рабочей усталостью окончательно. Любопытство только усиливается, едва он замечает как Кокичи лезет рукой в карман светлых брюк и достаёт оттуда что-то маленькое и тёмное. Футляр от... Помады? Хорошо, теперь у него есть к нему несколько вопросов... Однако Шуичи пока лишь непонятливо выгибает бровь, наблюдая за тем, как ловкие руки открывают колпачок и одним движением выкручивают стик тёмно-бордовой помады. «Похоже на красное вино, которое мы пили на прошлой неделе» — успевает подумать он. — Подожди, — вжимаясь сильнее в спинку дивана, спрашивает Шуичи, — Зачем тебе помада? Кокичи улыбается шире, и теперь его улыбка ещё больше напоминает лисью. В два неровных и размашистых движения он окрашивает свои губы в винный цвет. — А ты догадайся... — отвечает Шуичи игривый голос. Рука, до этого державшая помаду, ложится на шею и гладит загривок. От кончиков его пальцев по ней бегут мурашки. Кокичи теперь шепчет ему в щёку на излюбленном французском: — Je m'ennuyais. Peut-être que tu m'as vraiment manqué... И в ту же секунду обжигает касанием губ. Долгий, крепкий поцелуй в щёку наверняка оставляет за собой бордовый след, и Шуичи даже не хочет думать о том, что потом придётся долго смывать помаду с лица. Ну, может быть, только чуть-чуть... В любом случае, все здравые мысли уходят из головы после второго, третьего и четвертого поцелуя. И остаётся только растерянное, тёплое чувство, стекающее к груди, прямо к сердцу. Не прекращая оставлять на лице по-французски жадные следы своей любви, Кокичи добивается того, что у Шуичи сбивается дыхание, и напрочь пропадают слова с языка. Он ведёт своей тёплой ладонью ниже, гладит спину через рубашку, словно пытаясь убрать всё его напряжение, скопившееся за день. Или, может быть, сместить фокус этого напряжения в другое место, чтобы потом разбить его этой же рукой до сдавленных стонов и сжатых губ. Шуичи не хочет об этом даже задумываться — сразу вспыхнет, заискрит в животе горячее пламя. Его ведь не только родные ладони до иступления и сущей жадности доводят. И взгляд, полный правды, даже если рот выдыхает ему очевидную ложь, доводит. И голос, всегда такой беспечный и радостный, который в полумраке спальни страстно доказывает ему, какой Шуичи красивый. И вся его натура — от хитрости до серьёзности — доводит. За два года совместной жизни в небольшой квартирке в Лондоне ни голос, ни смех, ни поцелуи Кокичи не перестали быть чем-то удивительным и прелестным. И когда разгорячённый Шуичи уже думает нанести ответный удар поцелуем в губы, его снова прерывает томный, полный сладкого яда шёпот: — C'est comme ça que le rouge te va... — и сразу за ним — блеск аметистовых глаз. Кокичи на мгновение отрывается, глядя на его с выражением полного удовлетворения. Снова шепчет, дополняя: — Surtout si ça vient de mes lèvres. Шуичи шумно вдыхает воздух носом, с натугой переводя слова опьянённым мозгом. И от этих фраз, театрально-романтичных и соблазнительных, становится ещё труднее дышать. Кокичи доволен; Кокичи мажет изгибом красного рта по его челюсти и вжимается им в кадык. А Шуичи лишь обессиленно прикрывает глаза, всё ещё удивлённый, с колотящимся в груди сердцем. И когда уже всё его лицо усеяно поцелуями, Кокичи всё же отрывается от него и отступает на шаг, вновь оглядывая своё творение. Да уж... Тут хоть художника зови, хоть фотографа... Ну точно: Шуичи выглядит как картина. А Кокичи как ни в чём не бывало поправляет ему сбитый воротник рубашки и целует теперь глазами его ошеломлённое лицо. — Ещё один поцелуй, mon amour? — стоя к нему полубоком, спрашивает Кокичи, с озорной ухмылкой хватая со столика помаду снова.