Bad Idea

Это была плохая идея. Впервые Хиираги встретился с Банджо через несколько недель после битвы с Нороши. Улицы только-только успели убрать, город снова стал тем чистым и мирным местом, которое так любил и защищал Тома, когда призрак разрушений и хаоса оскалился и помахал ему, отлипая от стены дома, словно намекая о грядущих проблемах. Живот противно заныл. Банджо застал его врасплох, признаться честно – поймал сразу после патруля, когда Хиираги, голодный, как волк, возвращался домой из комбини на углу. В руках у него был зажат пакет с рисом, яйцами и молоком – они как раз закончились. У Банджо была только безумная улыбка и вихри хаоса в тёмных глазах. Этого было достаточно, чтобы по телу побежали знакомые мурашки. Банджо расчесывал руки, пританцовывал на месте, словно под ногами у него был раскалённый металл, а не мокрый от недавнего дождя асфальт. — Подерёмся? Давай же, давай, Раги-чан, — заныл он, увязываясь следом, когда Хиираги прошёл мимо него с уставшим выражением лица. Нет, он не собирался его игнорировать – оставлять такую проблему на улицах было нельзя – но хотелось хотя бы отойти подальше от людной улицы, пусть поздним вечером вокруг было мало прохожих. — Нууу же, Раги-чан, — тонкие пальцы впиваются в запястье Хиираги поверх кожанки – и даже так он чувствует их леденящий холод и остроту ногтей. — Или мне придётся идти к тому мальчику в наушниках. Ты помнишь его? Он так сладко кричал! — Банджо прижимает ладони к щекам, изображая восторг. Его ногти покрыты облупившимся черным лаком и обкусаны по краям до мяса. — Так рычал, словно пёсик! Я посажу его на цепь, а потоооом… Хиираги не думает – он просто бьёт. Кулак врезается в челюсть с глухим хрустом, Банджо качается, но не падает. Наоборот – его улыбка становится шире, он скалится безумно и лопнувшая губа течёт алым на подбородок. Это ведь ровно то, чего он хотел. — Вот так! Ещё! — визжит он и бросается вперёд, словно бешеный пёс. Хорошо, что Хиираги успевает оттащить Банджо в небольшой тупичок между двумя домами. Плохо, что не отставил пакет подальше. Когда Банджо хватает его за волосы и с силой бьёт о стену, словно пытаясь расколоть ему череп, Хиираги отстранённо думает только о том, что, кажется, яйца придется покупать снова. Об этом ясно говорит треск пакета, который Банджо пинает из стороны в сторону, уворачиваясь от его ударов. Они катаются по асфальту, словно звери, рыча и яростно сражаясь. Банджо вцепляется острыми когтями в лицо Хиираги, едва не задев левый глаз и расцарапав щеку. Старые царапины ещё не сошли – тут же появляются новые. — Тебя… словно поцарапала кошка! — хохочет Банджо, повторяя старую шутку. Хиираги хватает его за волосы и бьет коленом в лицо. — Ты уже говорил это, придурок, — только и выплёвывает он, зашипев, когда Банджо впивается зубами в его бедро. Хиираги удаётся сбить Банджо с ног и вжать спиной в стену – а потом мощно ударить раз, второй, третий, не разбирая, куда бьёт, пока руки не начинают дрожать. Когда он отстраняется, Банджо почти лежит на земле, задыхаясь, лицо его в крови, глаза мутные, левый – заплыл. Он плачет – звонко всхлипывая, словно капризный ребёнок, не получивший дорогую игрушку. Слёзы у него кукольные, огромные, будто ненастоящие. — Стой, стой, стой, — бормочет он разбитыми губами. Хиираги поправляет куртку, подхватывает с земли пакет, цыкая – чёрт, побил яйца всё же – и бросает через плечо: — Приходи, если нужна будет добавка. И ни слова о моих кохаях. Живот на удивление не болит. Зато лицо, рёбра и новые шрамы на щеке – очень даже. Через пару недель это повторяется. Пустырь – на этот раз Банджо, хоть и пританцовывает нетерпеливо, позволяет довести себя до нужного места, прежде чем броситься в атаку – возбужденно блестящие глаза, поддразнивания, срыв. Удар – один, другой, третий, и Банджо, рыдающий, умоляющий его прекратить. Хиираги останавливается – и, порывшись в карманах Банджо, оставляет ему свой номер телефона. Ни к чему ему отираться возле его дома. Тот пишет ровно через две недели, как по часам. На пятый раз Банджо его целует. Ну, то есть, поцелуем это назвать сложно – оседлав бедра Хиираги, он больно кусает его за губы, вжимает пальцы, покрытые грязью, в щёки, вынуждая открыть рот, сильно впивается в язык острыми клыками. Оттолкнув его, Хиираги впечатывает Банджо в землю до тех пор, пока тот не скулит “Хватит, хватит, хватит!”, дрожа и рыдая. Он захлёбывается воздухом, хватает его ртом, глаза у него огромные, словно у фарфоровой куклы, кожа бледная и холодная, слёзы похожи на жемчужины. Остановиться в этот раз сложнее. В следующий их раз Тома отвечает на поцелуй, вжимая Банджо в землю. Они целуются долго, на языке расплывается металлический вкус крови – Банджо, словно злобный кот, то и дело кусает Хиираги за губы и язык, заставляя его оттягивать от себя за волосы. Острые ногти впиваются в предплечья – наконец, заломав ему руки за спину, Хиираги целует его снова, снова и снова, пока не начинается дождь. Когда они поднимаются на ноги, Банджо кажется удивительно спокойным – уже не дёргается нервно, пока они возвращаются на улицы, не расчёсывает ногтями пальцы до мяса. Они дрались всего ничего – получается, есть другой способ усмирить его желание боли? Хиираги не может не признать, что это – куда как приятнее, пусть губы болят, а мать дома спрашивает, почему у него царапины на шее. — Дикая кошка, — сухо отвечает Тома. И ведь не соврал. Почти. Банджо точно как кот. В которого вселились сразу все демоны ада. Проходит долгих три недели, прежде чем Банджо зовёт его подраться снова – на этот раз в тренажерку. Он небрежно роняет, что она принадлежит Нороши и сегодня там никого не будет. Хиираги знает, к чему всё это приведёт. Его это устраивает. Он обнаруживает простую закономерность – выплескивать напряжение Банджо может и по-другому. Значит, избивать его в кровь не обязательно. Значит, можно довести его до всплеска эмоций, после которого он успокоится хоть ненадолго, другим способом. Зал просторный и, действительно, пустой – на одной его половине неплохие тренажеры и турники, на другой – ринг для боёв. Коридоры, пусть тёмные, обшарпанные и полные пошлых граффити – как те, что раньше наполняли стены Фуурин – чистые. Хиираги трахает его на том самом ринге, не растянув толком, по крови и слюне. Банджо расцарапывает ему руки, орёт дурным котом, умоляет придушить его и оставляет укус под локтем – дотянулся только туда, Хиираги предусмотрительно вжал его лицом в маты, чтобы Банджо не откусил ему кусок уха или не расцарапал к чертям все руки. Он рыдает, плечи его трясутся в истерике, а ещё – всё требует не останавливаться. Это Хиираги может дать ему легко. Уходя, Тома натыкается на Эндо, который держит в руках чашку кофе и пачку бумаг. На носу у него очки в прямоугольный оправе – в противовес ему Хиираги весь в крови, губы разбиты, на шее укусы (прежде, чем Хиираги смог обездвижить бешено брыкающегося Банджо, тот разукрасил ему шею и пару раз впечатал колено в живот). Оба предпочитают сделать вид, что друг друга не видели. Постепенно это входит в привычку. После жёсткого секса (больше похожего на насилие) Банджо не звонит ему по месяцу, иногда полтора. Не выносит мозги, не угрожает его ребятам. Это выгодная сделка – с совестью в первую очередь. Хиираги не по себе, что он причиняет Банджо боль вот так, но ещё больше – от того, что это приносит удовольствие и ему самому. Было просто убедить себя, что Банджо ненормальный – в общем-то, так оно и было, какой нормальный человек будет кайфовать, когда его бьют головой об стену так, что перед глазами взрываются искры, а потом трахают, впечатывая щекой в пол? Намного сложнее – поверить в то, что ненормальный, кажется, и ты сам. Тогда, у реки, в глазах Банджо читалась чистая паника. Он, тот, кто любил боль, кто с восторгом показывал уродливые шрамы на запястьях и украшал следы от верёвки на шее серебряными цепями и ошейниками, испугался его, Хиираги. Что тогда читалось в его глазах? Что он видит во взгляде Томы каждый раз, когда из его глаз начинают течь слёзы, а с губ непрекращаемым потоком слетает только “Стой, остановись, прекрати, не надо!”? Хиираги старался быть честным с другими и собой. Но признаться себе в том, что когда Банджо смотрел на него мокрыми от слёз глазами, останавливаться не хотелось, было сложно. Между консенсуальным насилием – тем, на что два человека, кажется, идут почти добровольно (охереть как спорно в их ситуации) – и насилием в целом – очень тонкая грань. Банджо явно не волновали муки совести – Тома сомневался, что она, эта совесть, вообще у него была. И его явно всё устраивало, раз он возвращался – снова, снова и снова. Рыдая под ним, распадаясь на части, истекая кровью из разбитого носа и захлёбываясь воздухом и слюнями. В ход идёт всемогущий интернет. Хиираги, не забыв открыть режим инкогнито – большинство его друзей были отвратительно любопытны, а некоторые вещи им не стоило знать для их же собственного блага – читает о мазохизме, о садизме. О практиках БДСМ, с тоской осознавая, что все принципы добровольности и безопасности они ебали в хвост и в гриву и вся эта хуйня – явно не для них. Он осторожно расспрашивает Банджо, как тот дошел до всего этого – до желания причинять себе боль – но тот, обычно удивительно болтливый, на серьёзные темы отвечал неохотно. Впрочем, по брошенным то тут, то там фразам становилось понятно – нормальная у него была семья. Мать, сестра, отец ушел рано – у самого Хиираги тоже. Возможно, что-то было в школе – но, блин, что, всех, над кем издевались в школе, жмыхает вот так? Желанием положить на горло чужие руки, сжать посильнее и вывалить наружу язык? У Хиираги не было комплекса спасателя (кажется) (хотелось бы, блядь, надеяться), но Банджо хотелось помочь. Он думал, что помогает ему, предлагая драться с собой – разумно ограничивая самоповреждение, а, главное, вред, который Банджо может нанести другим людям – его близким. Каджи до сих пор было тошно от одного воспоминания того, что произошло на мосту – больше Хиираги не мог такого допустить, он должен был его защитить. Но, помогая Банджо, он попал в ловушку сам. Сжимая его тонкие запястья в одной ладони, грубо заламывая ему руки, кусая острыми зубами за плечо, видя слезы в чёрных глазах, Хиираги чувствовал, как что-то тёмное поднимается изнутри. Ему нравилось то, что он видел, то, что он делал. И это же его отвращало. Это, конечно же, расстройство – об этом твердили все возможные статьи. Это ненормально. Это отклонение. Саморазрушение – это ничем не отличается от того, что Банджо режет себя ножом или расцарапывает своими кошачьими ногтями бёдра. Но если это помогает Банджо… если тот становится спокойнее и расслабленнее… Если это помогает самому Хиираги – он заметил, что живот стал болеть гораздо реже, ведь он выплескивал нервное напряжение – может… это не так уж и плохо? Ведь, как там говорилось в статьях – нормально всё, что устраивает обоих? Банджо возвращался раз за разом. Хиираги раз за разом к нему приходил. Когда Банджо без церемоний и расшаркиваний просто сразу зовёт его к себе домой, Хиираги знает, чем это закончится – и соглашается. Потому что это помогает. Потому что тишина между звонками Банджо становится всё длиннее, потому что он не появляется на их улицах. Потому что сам Хиираги реже пьёт таблетки от живота, а Каджи уже совсем не вспоминает о том случае на мосту. Не всегда исцеление – такое, как по учебникам, в кабинете у психолога и с доброй тётушкой, которая понимающе смотрит на тебя из-под очков. Иногда оно… вот такое. Нездоровое, но, блядь, помогающее. Банджо целует его, как только за Хиираги закрывается дверь его крошечной квартиры – студия, в которой Банджо живёт вместе с кем-то из Нороши (сейчас никого, слава богу, здесь нет и, как уверяет Банджо, не будет ещё несколько часов). Он почти нежен – когда стаскивает с Хиираги кожанку, бросая её на стул, когда забирается ему на колени, толкнув на кровать, застеленную чистым постельным бельём, когда тянет с плеч майку, выцеловывая шею. На Банджо смешная пижама со скелетиками, чёрная чёлка заколота вверх и выглядит он почти мило – очень по-домашнему уютно. Но Хиираги не обольщается – острые ноготки всё ещё царапают несильно кожу, когда Банджо ведёт руками по его предплечьям, а клыки прикусывают губы и язык, вынуждая Хиираги время от времени сжимать его волосы в горсть на затылке, чтобы притормозить. Правда, от боли Банджо заводится только сильнее – и Хиираги, вот тупость, тоже: от того, что её причиняет. Галочка напротив неутешительного "Это диагноз" становится всё отчётливей. Ногти с острыми кончиками мучительно-медленно рисуют огненные линии по спине Хиираги, вычерчивая быстро краснеющие полосы под лопатками. С тихим вздохом Хиираги давит стон, вскидывает бедра, чувствуя, что член Банджо уже упирается в его собственный, а на ткани мягких пижамных штанов темнеет мокрое пятно. Ладонь Банджо зарывается в его волосы, больно прихватывает короткие пряди, натягивая череп. Хиираги цепляет зубами край его нижней губы, кусая – не настолько сильно, чтобы прокусить, но достаточно, чтобы Банджо ослабил хватку и довольно застонал. — Закрой глазааа, — поёт Банджо, разрывая очередной поцелуй. Глаза его возбуждённо поблёскивают, розовые губы приоткрыты – он как ребёнок, который вот-вот получит свой подарок. — Нет, — отрезает Хиираги, стискивая челюсти. Интуиция воет о том, что это чертовски плохая идея. Тома привык ей доверять. — Пожааалуйста, Раги-чан, — Банджо надувает губы, сжимает ладонями его грудь. Ёрзает на коленях Хиираги, потираясь о вставший член своим собственным. — Ну же, давай, у меня есть сюрприз! — Один ваш сюрприз разнёс наш район, — хмыкает Хиираги, ничуть не убеждённый. И всё же – умоляющий взгляд кукольных глаз что-то в нём трогает. Каджи иногда тоже закалывает волосы вот так, наверх. Это… мило. И об этом Тома точно думать не хочет. Выдыхая сквозь стиснутые зубы, он отбрасывает прочь неправильные мысли и неохотно прикрывает глаза. — У тебя пятнадцать секунд. — Я справлюсь за десять, — обещает Банджо восторженно. — Только подвинься назад. Банджо прижимается к его губам в очередном поцелуе, перебирает острыми коленями по кровати, вынуждая Хиираги отползать всё дальше. Руки слепо шарят по кровати позади, умелый язык Банджо орудует во рту, а потому Хиираги не сразу дёргается, когда Банджо, перегнувшись назад, легко обхватывает одно его запястье – вскидывается дико, только когда кожу обжигает холодом. Он успевает ударить Банджо только один раз, прежде чем тот бьёт его коленом в подбородок, гибкий, словно кошка, и второе запястье тоже оказывается сковано холодом. Металлические браслеты плотно обхватывают руки – Хиираги дёргает ими один раз, второй, перекладина кровати жалобно звенит, как и, чёрт, это что, наручники? — Расстегни, — приказывает он хрипло, но Банджо уже проворно спрыгнул с кровати и, заливаясь хохотом, только помотал головой. — Это часть сюрприза! Подожди, подожди ещё немного! На голову Хиираги он небрежно накидывает какой-то мешок. Он пахнет пылью и кровью, внутри темно, а смех Банджо отдаляется – судя по звукам, тот ушёл то ли в туалет, то ли на крошечную кухню. Сердце колотится в груди. Хиираги пытается стащить наручники, вращая запястьями – кожа горит и ссаживается, но это не помогает. И вот тогда Хиираги понимает. Прийти сюда было отвратительной идеей. Он осознает это с ужасающей ясностью, когда Банджо, хихикая, снимает с его головы мешок, опускается на бёдра под сбивчивые ругательства Хиираги. Он переоделся – никакой больше милой пижамки, только сетчатая рваная футболка на голое тело, но это, блядь, не так важно. В руках у него в неровном свете торшера поблёскивает нож. Небольшой, сантиметров двенадцать на вид. Но, очевидно, острый. — Положи это, блядь, немедленно, — рявкает Хиираги севшим голосом, подскакивая на кровати. Наручники звонко бряцают о перекладину. Банджо только хихикает, ерзая на его бедрах. Хиираги дико дёргается, пытаясь его скинуть, но Банджо смеется звонче, прижимая нож к его горлу, и Хиираги замирает. Лезвие холодит кожу, пульс подскакивает, частит в ушах. Живот скручивает фантомной болью. — Тише, тише, — мурчит Банджо, любовно ведя плоской стороной ножа по шее Хиираги. Ощутимо касаясь кожи, но не надавливая, словно просто касаясь ладонью – упуская тот момент, что он, чёрт возьми, легко может перерезать ему глотку. — Иначе я ещё пораню тебя... случайно. — Я тебе голову оторву, — обещает Хиираги яростно. — О, пожалуйста, — восхищённо выдыхает Банджо, приподнимая его подбородок кончиком ножа. Боль колет острой иглой и Хиираги давит порыв сглотнуть. — Придуши меня. Положи свои большие сильные руки на мою шею, сдави так, чтобы хрустнули позвонки и сверни шею, — он кладёт ладонь на свою шею, впивается в кожу обгрызенными ногтями, сжимает с силой, так, что кожа белеет и закатывает глаза. Язык проходится по пересохшим губам – это было бы отчасти красиво, если бы, блядь, не нож у горла Хиираги. — Ах, у тебя же руки привязаны, — убирая ладонь, он надувает губы и ведёт ножом по плечу Хиираги. — Хихи, ты теперь как червяк. Он всё ещё возбуждён – кажется, стоит у него даже крепче, чем раньше, а у самого Хиираги от всей херни, что сейчас происходит, совсем упал – в штанах мягко, когда Банджо сжимает его ладонью. Но Банджо это не останавливает – он, наконец, убирает нож и слезает с колен Хиираги. Ловко уворачивается от пинков ногами и яростных “Я, блядь, тебе руки нахер вырву”, почти сдирает с ног Хиираги кожаные штаны и белье, больно цепляя ногтями кожу. А потом устраивается между его ног, ухмыляется безумно и склоняется к его члену. Нож теперь прижат к артерии на бедре – дёргаться не получается, хотя очень хочется вмазать Банджо коленом по виску или хотя бы выбить из его руки ебаный нож, но держит он крепко. Лижет член, как собака, поливает его слюной, причмокивая жадно, и, стоит ему окрепнуть – потому что физиология бессердечная сука и потому, что у Хиираги уже рефлекс на эти блядские с поволокой глаза – сосёт медленно, с наслаждением, то и дело поглядывая наверх. Багровая головка мелькает между опухших губ, Банджо заводит длинные волосы за ухо одной рукой до дрожи невинно, а второй – вычерчивает узоры на внутренней стороне бедра ножом. Боль обжигает резко – вот он только касался кожи, не надавливая, просто играясь, а вот – уже ведёт с нажимом, распарывая кожу. Хиираги стискивает зубы, чтобы не застонать глухо, мышцы конвульсивно напрягаются. Банджо сверкает глазами восторженно и дико и, выпуская изо рта его член, проводит языком по царапине, слизывая кровь. Причмокивает жадно, глотает. — Ёбаный вампир, — цедит Хиираги, ощущая невыносимый зуд под кожей от желания вмазать по смазливому лицу. — Знаешь, что делают вампиры, Раги-чан? — напевает Банджо, смыкая зубы на порезе с силой, до взрыва перед глазами звёзд. — Сосут! Хиираги не доставляет удовольствия боль, пусть он привык к ней в драках и может терпеть – но то, как Банджо искусно смешивает боль с удовольствием, выбивает из него весь дух. Всё тело бьёт, как от лихорадки – Банджо то впивается острыми зубами в живот, оставляя кровоподтёки на чётко очерченном прессе, то вылизывает яйца языком, полностью обхватывая их ртом. То оставляет короткие следы от лезвия на бедрах, заставляя Хиираги глухо вскрикивать, то нежно ведёт губами по члену, словно целует. И смотрит-смотрит-смотрит, не отрывая взгляда своих блядских тёмных глаз. А потом… потом он берёт член в горло до самого основания. Прикладывает нож к своему горлу, надавливая так, что Хиираги кажется, будто он чувствует его на своём члене сквозь тонкую кожу. И, повернув его лезвием к себе, сглатывает. Тонкая кожа лопается, кровь течёт по его шее. Хриплый, ни на что не похожий звук срывается с губ Хиираги сам собой – бёдра дёргаются конвульсивно и он вбивается в горло Банджо, звеня наручниками. В глотке Банджо туго и горячо. Сам он смотрит на Хиираги снизу вверх полными расплавленного сумасшествия глазами – ресницы слиплись, в уголках набухают огромные капли слёз. Уголки его губ дёргаются истерично, словно сейчас лопнут, но он всё держит член в своём горле, а нож – прижимает к длинной царапине, не обращая внимания на то, что кровь бежит по его пальцам. — Достаточно, — хрипит Хиираги, впившись ногтями в ладони – и Банджо, на удивление, слушается. Его мокрые глаза смыкаются на секунду, а потом он отстраняется, с громким причмокиванием выпуская изо рта член Хиираги. Нож всё ещё зажат в его руке, когда он, широко улыбаясь, забирается на колени Хиираги, а кровь течёт по горлу, пачкам сетчатую футболку. На нём, в общем-то, только эта футболка – словно рыболовная сеть. Правда, выброшенной на берег рыбой бьётся здесь только Хиираги. Костлявое колено бьёт неловко Хиираги в живот, пока Банджо устраивается на нём верхом, и он шипит сквозь зубы под тихий мелодичный смех. Член Хиираги торчит, словно умоляя о прикосновении, его бордовая головка блестит от предэякулята и слюны, и Банджо больше не медлит – обхватив его у основания, он направляет член в себя прямо так, без растяжки. Больно обоим. Банджо стонет, распахивая глаза – зрачки у него ненормально-огромные, губы порваны в уголках, а на шее запекается кровь из длинного тонкого пореза. Внутри него туго, член саднит, и Хиираги дёргает руками в бессильной попытке вырваться, что смешит Банджо только больше – он приставляет нож к груди Хиираги, останавливая лезвие прямо напротив сердца, и, приподнявшись, начинает двигаться. Этот первый горячий рывок сметает все остатки рационального мышления в мозгу Хиираги, уступая место болезненному удовольствию и больному наслаждению. Банджо всегда ощущается идеально, он обхватывает его потрясающе, трахает всем собой так, как ему нужно. Его движения хаотичны и небрежны. Он не пытается доставить себе удовольствие в привычном понимании этого слова, но от того, как внутри всё жжёт, как подёргиваются мышцы, как болит скула, на которой наливается оставленный тяжёлым кулаком Хиираги синяк, ему так хорошо, что хочется скулить. И Канон не сдерживает себя – лепечет что-то восторженно-бессмысленное, пока заносит нож, пока резкими росчерками оставляет на груди Хиираги пару порезов – о, он знает, как работать ножом так, чтобы хорошо истечь кровью, но не умереть. Это замечательный сюрприз и его Хиираги точно не будет разочарован. Этого, правда, не скажешь по тому, как побелело от ярости его лицо, как покраснели глаза, но он точно будет благодарен ему потом. Нож становится продолжением его тела – Банджо орудует им, словно опытный художник кистью, раскрашивая грудь Хиираги кровавыми мазками. Язык скользит по коже, трепетно собирая всё до капли – а потом Банджо жмётся к губам Хиираги своими, давит ножом на щёку, вынуждая открыть рот, и кровь между ними такая густая и сладкая, словно мёд. Каждый толчок проникает глубже, чем Хиираги мог себе представить, их скользящее соприкосновение тел звучит громко и непристойно в полумраке комнаты. Тёплая кровь медленно скользит по внутренним сторонам бёдер и груди, раны жжёт – это больно, совсем не приятно, но от того, как Банджо двигается на нём, от того, как он его целует, боль отходит на второй план. — Я же говориииил, — поёт Банджо, вжимая нож в плечо Хиираги. Острие прорывает в кожу, входя на сантиметр, не меньше, и Хиираги рычит. От боли белеет перед глазами. — Тебе это нрааавится, — склонившись ниже, он вжимается ртом в рану, слизывая кровь, а потом впивается в неё острыми зубами, разрывая кожу. Губы смыкаются по всей длине раны и Банджо шумно сглатывает его кровь, издавая не стон, а сбивчивый, животный всхлип. Боль ослепительной вспышкой взрывается перед глазами Хиираги. Банджо скулит, сжимаясь на его члене, и Хиираги уже не понимает, что происходит с его телом. Ощущений слишком много, Банджо смотрит слишком безумно. Его рот весь в крови – в его крови – по подбородку стекает слюна, а из груди вырываются только бесформенные звуки: тихие “ах, ах, ах” и звонкие стоны. Нож в его руках дрожит, вонзается всё глубже, и Хиираги с отчаянной ясностью понимает, что это всё закончится плохо. Пиздец как плохо. Банджо сейчас похож на бешеное животное, слетевшее с катушек. Как там говорилось в одной из статей: садизм – обратная сторона мазохизма? Наслаждаясь тем, что тебе причиняют боль, ты обязательно захочешь причинить её в ответ. Суставы больших пальцев хрустят, когда Хиираги безжалостно выворачивает их. Он видел это в каком-то американском боевике про шпионов – вывихнуть пальцы, чтобы выбраться из наручников. Это казалось херовой идеей с самого начала, когда в голове были проблески надежды на то, что Банджо наиграется и отпустит его (а потом Хиираги, блядь, выбьет из него всю дурь), но эта надежда исчезала с каждым толчком узких бёдер, с каждым размашистым движением ножа. Пальцы обжигает болью, сначала ничего не получается – но Хиираги упорно протискивает ладонь через узкие обручи, сдирая кожу, пока, наконец, не освобождает руки. Первое движение – сразу вырвать из руки Банджо чёртов нож. Потерявшийся в удовольствии, тот только булькает хохотом, когда Хиираги бьёт его лбом в лицо, перехватывает запястье и выбивает из его руки лезвие – мелькнув остриём и кровью, оно падает на заляпанные кровью простыни. — Раги-чан… Аааах… Такой талантливый… — скулит Банджо, цепляясь за руки Хиираги – надавливает с силой на красные обручи от наручников, безумно улыбаясь, и Хиираги срывается. Пальцы снова вспыхивают огненной болью, когда Хиираги хрустит ими, вправляя вывих, а после, вместо того, чтобы скинуть Банджо на пол и съебать отсюда, Хиираги валит его животом на кровать, заламывает руки за спину – так, что плечи хрустят – и входит снова, глубоко, резким толчком. Банджо визжит. Одной рукой Хиираги удерживает его руки за спиной. Вторая находит на постели мокрый от крови нож и приставляет к чужому горлу. — Подарок, блять, — выплёвывает Хиираги, резко двигая бёдрами вперёд. — Сюрприз. — Да, да, да, — как заведённый скулит Банджо, откидывая голову так, словно хочет сломать себе шею. — Прирежь меня. Перережь мне глотку. Вспори мне шею, ну же, Тома, пожалуйста, пожалуйста, пожа – ах!... Ногти Хиираги сжимаются на тонких запястьях с такой силой, что на коже остаются маленькие полумесяцы. Пальцы всё ещё ноют от боли и дрожат, но ярость внутри сильнее – перед глазами словно опустилась алая пелена. Сильные бёдра шлёпают по тощим ягодицам, и Хиираги резко вонзается в него, целясь в ту самую точку внутри, от которой у Банджо рябит в глазах. — Ты убьёшь меня? Правда? Ты сделаешь это? — лепечет Банджо, сжимаясь туже и плотнее. Прижав нож к горлу Банджо, Хиираги задаёт безжалостный ритм, до боли стискивая в ладони чужие запястья. И, дрожа под ним, Банджо может только скулить, снова чувствуя тот чистый, неразбавленный ужас перед его холодной яростью и силой, и стараться не двигаться – холод от лезвия на шее отдаёт могильным дыханием смерти. Его член подпрыгивает в воздухе с каждым толчком, трётся о простыни, по шее течёт кровь от того, что Хиираги совсем не соизмеряет силы. Каждый взмах бёдер Хиираги толкает Банджо вперёд, на острое лезвие ножа, каждый укус острых зубов на плече вызывает волны эйфории, пронизывающие его до костей. Он того, как зубы Хиираги впиваются в его кожу, словно он хочет поглотить его, сожрать, выпить всю его кровь, Банджо рыдает в голос. Хорошо, хорошо, хорошо. Это то, чего он хочет – чтобы Хиираги его убил. Может, он съест его целиком? Так Канон будет чуточку, немножко его, навсегда. Но он… не хочет умирать?... Кажется, нет. Кажется, это всё слишком. Паника накрывает приливной волной, Банджо задыхается, дёргается, а потом – замирает, когда лезвие на шее пропарывает кожу глубже. По коже бегут ледяные мурашки, от страха почти тошнит, кружится голова. Хиираги за его спиной не произносит ни звука – только шумно дышит, впиваясь зубами в его плечо. Раскрываясь под губами Хиираги и на его члене, Банджо рыдает в голос, слёзы катятся по его щекам, разбиваясь о мокрое лезвие ножа. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — рыдает он, всхлипывая, икая, как ребенок. — Стой, стой, стой, хватит!... Живот Банджо напрягается и он кончает вот так: стонет и трясется, пока нож прижат к его глотке, пока зубы Хиираги глубоко проникают в его плечо, пока сам он беспомощно сжимается вокруг члена Хиираги, истекая кровью. Это ужасно. Это изысканно. И это правильно. Если бы Хиираги не держал его, он бы, наверное, просто упал бы прямо на нож, но Хиираги держит – отбрасывает лезвие в сторону, когда Банджо начинает ощутимо трясти в истерике, крепко берёт его за бедро, не обращая внимания на очередную вспышку боли в руке, и через несколько мучительно-долгих движений кончает внутрь, вбиваясь с яростью и силой. Капли крови стекают по шее Банджо на грудь, пятная простыни. Сам Хиираги, наверное, выглядит ещё хуже – со следами от ножа на груди и бёдрах, которые жжёт от пота и каждого движения, с ссаженными запястьями и намечающимся синяком на лбу. Он вытаскивает член, оставляя Банджо совершенно пустым, и брезгливо отшвыривает нож подальше в сторону. Он звенит о пол в другом конце комнаты. Хиираги обещает себе избавиться от него нахер, пока желание всё же прирезать Банджо не победило. Скрутившись клубочком, Банджо рыдает, уткнувшись лицом в ладони. И Хиираги ненавидит то, как сильно ему нравится видеть его вот таким – уничтоженным и рыдающим. Кровать сейчас напоминает место убийства, в воздухе отчётливо пахнет потом и кровью. Хиираги без сил падает рядом, отстранённо слушая истеричные всхлипывания Банджо, которого всё ещё трясёт мелкой дрожью. Утешать его не хочется, пусть от самого себя и противно. Не столько от того, что он сделал – столько от того, как ему это понравилось. Это ненормально – и, Хиираги признаёт это, чёрт – он ненормальный. Можно оправдываться сколько угодно, что Банджо его спровоцировал, что он чуть его не убил. Но разве сам Хиираги лучше?... Громкие рыдания постепенно переходят в иканье и мелкие всхлипывания. Кровать прогибается, когда Банджо неуклюже подползает к Хиираги ближе и тычется лбом в плечо – в то самое, в которое ножом продырявил, сволочь. Лижет, как виноватый котёнок, рваную рану, из которой медленно сочится кровь, сглатывает её тихо. Тонкие пальцы сжимают ладонь Хиираги нерешительно и мягко. — Ты ебанутый, — обессиленно выдыхает Хиираги, но всё же устраивает ладонь на тёмной макушке, с отвращением замечая, что под ногти забилась засохшая кровь. Надо будет сходить в душ. И раны обработать. Не дай бог у Банджо бешенство. Десять уколов в живот ещё делать… нахер надо. — Ты тоже, — сипло всхлипывает Банджо, но тычется макушкой в ладонь, когда Хиираги начинает перебирать слипшиеся пряди. Что ж. Молчание – знак согласия. Поэтому Хиираги молчит. Это, определённо, была худшая из его идей – начать трахаться с Банджо вместо спаррингов. Но он не появляется долгих три месяца – дольше, чем когда-либо – прежде чем на телефон Томы приходит смс с коротким “Сегодня у меня никого. Придёшь?”. И, подумав пару минут, Хиираги всё же со вздохом отправляет короткое: "Приходи ты. После девяти.". В ту квартиру он больше ни ногой – это уж точно. А матери и сестры всю неделю дома не будет. В конце-концов... он же обещал помочь, верно? Потому что это, возможно, единственный способ удержать Банджо от пропасти. Или его самого. Даже если это чертовски плохая идея.