In my room

Прошла неделя. Семь дней, каждый из которых был похож на ходьбу по лезвию бритвы, залитому сладким ядом. Я жила в двух реальностях. Внешняя — это была маска покорности, тщательно выстроенная ловушка. Внутренняя — это был холодный, яростный огонь мести, который я скрывала под слоями притворства. Я ловила себя на том, что сканирую лица парней в школьном коридоре, в кафе, на улице. Я искала взгляд, который задержался бы на мне на секунду дольше обычного. Мистер Колтон, библиотекарь, сделал комплимент по поводу моего нового, более тёмного стиля в одежде. Его пальцы ненароком коснулись моей руки, когда он передавал книгу по психологии девиантного поведения. Его прикосновение было сухим и холодным. Он? Он был достаточно умен, достаточно наблюдателен. Я прищурилась, позволив себе на мгновение представить, как он выглядит под маской. Но нет. Его руки были слишком костлявыми. Уэс, парень из художественного кружка, подарил мрачный скетч — силуэт девушки в овале лунного света, а за её спиной — длинная, искажённая тень. «Ты вдохновляешь», — сказал он, и его глаза горели странным, одержимым огоньком. Он? В его работах была та самая тьма. Я поблагодарила его томным, заинтересованным голосом, заметив, как он покраснел и сглотнул. Я позволила своему пальцу провести по краю рисунка, почти касаясь его руки. Он отшатнулся, как от ожога. Слишком нервный. Каждый вечер я ждала его сообщений. Наша переписка стала наркотиком. Каждое его слово я разбирала на атомы, ища намёк, оплошность, намёк на личность. Неизвестный: «Ты думала обо мне сегодня?» «Весь день. На уроке химии представляла, как твои руки в перчатках… проводят куда более интересные опыты.» Я отправляла это, чувствуя, как по спине бегут мурашки от отвращения к самой себе. Но это работало. Неизвестный: «Я знаю. Ты прикусила губу, когда учитель говорил о реакции разложения. Это была красивая реакция.» Ледяная волна прокатилась по телу. Он был там. В классе. Он наблюдал за мной. Прямо среди них. Я окинула взглядом мысленный список одноклассников. Кто? Этот безобидный тихоня? Этот самоуверенный атлет? Сердце колотилось, смешивая страх с азартом охотника. Ночи были хуже всего. В тишине комнаты воспоминания накатывали с неистовой силой. Я снова чувствовала его вес на себе, грубую текстуру перчаток на своей коже, его сдавленные стоны. И вместе с памятью о унижении приходила яростная, гложущая досада. Почему я не ударила? — этот вопрос преследовал. Нож лежал под подушкой, холодный и бесполезный. Я представляла, как вонзаю его в его шею, в глазницу маски. Как тёплая кровь заливает руки. Как его тело обмякает. Эта фантазия вызывала не страх, а почти оргазмическое чувство удовлетворения. Я сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физически подавить ярость, которая рвалась наружу каждый раз, когда я вспоминала свою собственную пассивность. Я ненавидела его за то, что он сделал. И ненавидела себя за то, что позволила этому случиться — и во второй раз. Я начала тренироваться. Когда дома никого не было, я включала агрессивную музыку и отрабатывала удары — коленом в пах, ребром ладони в горло, тычок пальцами в глаза. Я представляла его лицо. Его настоящее лицо. Я хотела быть готовой в следующий раз. Одновременно с этим, моя цифровая игра достигла нового уровня. Она стала инициативной. «Мне скучно. Они все такие… пустые. Никто не видит того, что видишь ты.» Неизвестный: «А что я вижу?» «Тьму. Красивую, сильную тьму. Ты был прав. Это единственное, что имеет значение.» Я солгала с лёгкостью, которая начала пугать меня саму. Ложь становилась второй натурой. Я прислала ему фото. Не откровенное. Я сняла себя в зеркале ванной — уголок обнажённого плеча, влажные от воды волосы, и главное — на шее, точно в том месте, где лежало лезвие ножа, она подведением подводкой нарисовала маленький, изящный череп. «Мой талисман.» Ответ пришёл мгновенно. Неизвестный: «Ты совершенна.» В этих словах я почувствовала не только похоть, но и нечто новое — нежное, почти одержимое. Он думал, что я стала его творением. Его вещью. Он начал терять бдительность. Как-то раз он написал: «Иногда я смотрю на тебя, когда ты смеёшься с ними, и я единственный, кто знает правду. Знает, что под этой улыбкой — моя девочка.» Я замерла у своего шкафчика, с телефоном в дрожащей руке. Смотрит. Прямо сейчас. Я медленно обернулась, взгляд скользнул по коридору, полному учеников. Никто не смотрел на неё прямо. Все были заняты своим. Но кто-то… кто-то смотрел украдкой. Вместо паники меня охватила холодная уверенность. Он сделал ошибку. Он начал хвастаться. Он захотел быть ближе, почувствовать свою власть не только в темноте, но и при свете дня. Я улыбнулась — той самой фальшивой, блестящей улыбкой чирлидерши, которую так ненавидела. И послала ему ответ, пальцы летали по клавиатуре с ледяной точностью. «Я всегда твоя. Особенно когда притворяюсь, что нет. Это и есть наша маленькая тайна?» Я убрала телефон и пошла на урок, чувствуя, как маска идеальной ученицы, идеальной дочери, идеальной жертвы прирастает к лицу, становясь всё более прочной и всё более невыносимой. Но под ней уже зрело нечто иное. Хищное. Терпеливое. Готовое разорвать эту ложь вместе с горлом того, кто её придумал.

***

Тишина в доме после очередной ссоры родителей была густой и тяжёлой. Я стояла посреди своей комнаты, и казалось, что стены медленно сдвигаются, готовясь раздавить меня. Воздух, которым я дышала, был пропитан невысказанными обидами и горьким послевкусием распада. Я чувствовала себя призраком в собственном доме, невидимой и неуслышанной. Именно в эти моменты тотального одиночества телефон становился окном в другой мир. Мир, где я была центром вселенной. Проклятым и желанным центром. Неизвестный: «Они снова кричали. Ты зажала уши и плакала в подушку. Я слышал.» Сообщение всплыло на экране, и я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Не от страха — от странного, извращённого утешения. Кто-то видел. Кто-то знал. Даже если этот кто-то был монстром. Его внимание было ядовитым эликсиром, который капал прямо в открытую рану моей души, одновременно причиняя боль и заглушая её. Я упала на кровать, прижимая телефон к груди. Я закрыла глаза, и передо мной всплыл образ — его руки в чёрных перчатках, сковывающие бёдра. Грубость, с которой он обращался с моим телом, была ужасной. Но в ней была и ужасающая честность. Не было притворной нежности, фальшивых обещаний. Был только голый, неприкрытый голод. И в своём исковерканном состоянии я начала жаждать этой честности больше, чем любой ласки. «А что ты почувствовал, когда услышал?» — отправила я, пальцы дрожали. Я играла с огнём, зная, что могу сгореть, но холод одиночества был сильнее. Неизвестный: «Я почувствовал, что мы похожи. Что тебя никто не понимает. Кроме меня. Ты прячешься за улыбкой. Я — за маской. Мы оба носим маски, чтобы выжить среди них.» Его слова попали точно в цель. Они проникли в самую сердцевину моей боли, моего чувства отчуждённости. Это была самая опасная ловушка — ощущение, что тебя наконец-то поняли. Даже если это понимание исходило из бездны. Я позволила себе заплакать. Тихо, беззвучно. Слёзы катились по вискам и впитывались в подушку. Я плакала не только от страха или стыда. Я плакала от облегчения. Кто-то видел не только её тело, но и её боль. С этого момента моя охота приобрела новый, двойной оттенок. Каждое действие, каждый взгляд, брошенный на подозреваемого, был наполнен не только ненавистью, но и мучительным, запретным вопросом: «Это ты? Тот, кто меня видит?» Я ловила себя на том, что задерживаю взгляд на мистере Колтоне, когда он читал лекцию. Я искала в его глазах не только намёк на безумие, но и искру того самого узнавания. Я представляла, как его сухие, учёные пальцы сжимают не книгу, а рукоять ножа. И живот сжимался от странного спазма. Я кокетничала с Уэсом, обсуждая тёмную эстетику его картин. Я говорила о «красоте в упадке» и «силе, скрытой в тени», наблюдая, не загорится ли в его глазах тот самый огонёк — огонёк человека, который знает, о чём я говорит на самом деле. И когда он нервно теребил кисть, я представляла, как эти пальцы сжимаются в перчатках. Однажды, проходя мимо раздевалки спортзала, она услышала грубый смех футболистов. Один из них, Чед, с идеальной улыбкой и пустым взглядом, шутя прижал другую девушку к шкафчику. Девушка визжала и смеялась. Я замерла. В его движениях была та же животная, не задумывающаяся о согласии сила. Он? Сердце упало. Возможно, её монстр был не сложным психологом, а просто примитивным животным. Вечером того же дня я надела своё самое откровенное чёрное бельё. Сделала селфи, где было видно лишь уголок кружева и нарисованный череп на шее. Я отправила фото. «Думала о том, как ты сжал меня тогда. Я пыталась сама… но моих рук недостаточно. Они не так сильны.» Я солгала. Я ненавидела каждую секунду этого унижения. Но я тонула в этой роли, как в трясине, с каждым движением погружаясь глубже. Ответ пришёл не сразу. А когда пришёл, от него перехватило дыхание. Неизвестный: «Я знаю. Я был там. В тени. Я видел, как ты трогаешь себя. Видел, как твои пальцы ищут меня и не находят. В следующий раз я не заставлю тебя ждать.» Я отшвырнула телефон, как раскалённый уголь. Тело бросило в жар, потом в холод. Он был там. Снова. Он наблюдал за мной в самый интимный момент. Он видел мою слабость. Я подбежала к окну, отшвырнула занавеску. За улицей была пустота. Но он был там. Где-то там. Он всегда был рядом. И тогда ненависть достигла новой, кристально чистой интенсивности. Я больше не сомневалась. Я больше не рефлексировала. Я поняла, что зашла слишком далеко, чтобы отступать. Я стала его одержимостью, но он тоже стал моей. Я подняла телефон с пола. Руки не дрожали. Внутри всё было спокойно и пусто, как в центре бури. «Я жду. Я вся горю от нетерпения.» Я послала это сообщение и выключила свет. Лёжа в темноте, представляла только одно — свои пальцы, сжимающие рукоять ножа. Настоящего, острого, холодного ножа. В следующий раз я не буду ждать. В следующий раз я не просто раню его. Прикончу. И может быть, убивая его, убью и ту часть себя, что позволила ему войти в свою жизнь. Ту часть, что иногда, в самые тёмные ночи, всё ещё скучала по его вниманию.

***

Тетрадь была самой обычной, с невзрачной чёрной обложкой. Но внутри её страниц зияла бездна. Я вывела на первой странице аккуратным, безжалостным почерком: «Кто он?». Под заголовком — колонки: «Имя», «Подозрение», «Мотив», «Алиби?», «Примечания». Я сидела за своим столом, при свете настольной лампы, и в тишине дома, разрываемого невидимыми трещинами, выстраивала свой личный ад из имён тех, кого знала. Мистер Колтон. Подозрение: Слишком внимательный. Знает о книгах, о психологии. Мотив: Власть. Интеллектуальное превосходство. Алиби? Не проверено. Примечания: Холодные руки. Смотрит как на экспонат. Уэс Хикс. Подозрение: Одёржим тьмой, искусством. Нестабилен. Мотив: Желание воплотить свои мрачные фантазии. Алиби? На вечеринке ушёл рано. Примечания: Краснеет, когда я с ним говорю. Подарил мрачный рисунок. Чед Микс-Мартин (футболист). Подозрение: Агрессивный, примитивный, чувствует право брать что хочет. Мотив: Спорт. Собственничество. Алиби? На вечеринке был, потом исчез. Примечания: Грубые руки. Смеётся слишком громко. Френки, парень из кофейни. Подозрение: Всегда там, когда я захожу. Слишком улыбчив. Мотив: Неизвестен. Возможно, сталкинг. Примечания: Запомнил мой заказ в первый же день. Каждое имя, вписанное в список, было будто бы зачёркнуто в реальной жизни. Я смотрела на этих людей и видела не живых людей, а возможные сосуды для зла, которое терзало меня. Я изучала их руки, представляя, как они сжимают нож. Вслушивалась в их голоса, пытаясь услышать тот самый шёпот из-под маски. Этот список давал иллюзию контроля, но одновременно погружал в паранойю глубже. Она начала видеть потенциал маньяка в каждом мужчине. Мир превратился в подозрения и страхи. А потом он написал. Неизвестный: «Твой список. Мило. Ты пытаешься понять меня, раскладывая по полочкам. Я не умещаюсь в твоих клеточках, Эви.» Кровь застыла в жилах. Я инстинктивно прижала тетрадь к груди, озираясь по комнате. Он видел. Он видел список. Значит, он был здесь. В моей комнате. Пока меня не было. Он касался моих вещей, листал мои самые сокровенные, больные мысли. Это нарушение было пострашнее физического. Он влез в мою голову. «Тогда покажи мне себя.» — отправила я, дрожа от ярости и унижения. Неизвестный: «Смотри новости.» На следующее утро городок вздрогнул. В лесополосе нашли тело Уэса Хикса. Того самого тихого парня из художественного кружка. Он был не просто убит. С него сняли кожу с идеальной, хирургической точностью. А на стене его мастерской, его же кровью, был нарисован изящный, узнаваемый череп. Я увидела новость на телефоне за завтраком. Чашка с апельсиновым соком выпала из рук, разбилась, облив пол липкой оранжевой жидкостью. Меня тошнило. Я побежала в ванную комнату, захлопнула дверь и упала на колени перед унитазом. Меня вырвало. Не только от ужаса. От осознания. Это был ответ на вызов. Он не просто убил одного из подозреваемых. Он убил моего подозреваемого. Он играл со мной. Показывал, что читает меня как открытую книгу. Я открыла свою тетрадь. Рядом с именем «Уэс Хикс» рука, почти сама собой, вывела жирный крест. Но это не было чувством завершённости. Это было чувство соучастия. Косвенно. Я его подписала ему смертный приговор. Паранойя взлетела до небес. Теперь каждый человек из списка был не только потенциальным монстром, но и потенциальной жертвой. Из-за меня. Я попыталась говорить с детективом, который вёл дело. Сказала, что Уэс был моим другом, что он мог иметь недоброжелателей. Я упомянула его мрачное искусство, надеясь, что это направит расследование в сторону какого-нибудь маньяка-одиночки. Детектив, уставший мужчина средних лет, смотрел на меня с вежливым скептицизмом. «Не переживай, детка, мы во всём разберёмся», — сказал он, и в его глазах я прочитала лишь снисхождение. Никто не видел связи. Никто, кроме меня. Следующая жертва стала для меня личным посланием. Через три дня после убийства Уэса, в городской библиотеке нашли мистера Колтона. Он сидел в своём кресле, с книгой на коленях. Если не смотреть на его шею, перерезанную так глубоко, что был виден позвоночник, можно было подумать, что он уснул. На странице открытой книги лежала аккуратно сложенная записка. Настоящий детектив, ведущий дело, не стал бы афишировать её содержание, но я знала, что там было. Я чувствовала это костями. Моя тетрадь теперь была не инструментом охоты, а книгой смертных приговоров. Я не могла смотреть на эти имена без содрогания. Я пыталась вырвать страницу, сжечь её — но остановилась. Это было доказательство. Моё безумие и его игра. Я понимала, что он не просто убивал. Он систематизировал. Убирал тех, кого я заподозрила. Он очищал для неё поле, оставляя лишь себя. Он показывал, что является единственным постоянным в её уравнении ужаса. Теперь, глядя на оставшихся в списке — Чеда, Френки из кофейни, — я испытывала не подозрение, а леденящий ужас. Я смотрела на них и видела смертников. И собственную вину. Я замкнулась в себе ещё больше. Моя притворная покорность в переписке с ним теперь отдавала настоящей, животной покорностью загнанного зверя. Я больше не пыталась его разгадать. Я пыталась его умилостивить. «Хватит. Пожалуйста. Я поняла. Только ты. Больше никого.» Он ответил не сразу. А когда ответил, в его словах сквозила почти нежное удовлетворение. Неизвестный: «Наконец-то. Не бойся. Скоро мы будем вместе. По-настоящему. И никто не будет мешать.» Я сидела на кровати, сжимая телефон, и смотрела на свой список. На два оставшихся имени. Я знала, что это не конец. Это была лишь пауза перед финальным актом. И я понимала, что единственный способ остановить это — вычеркнуть из списка самое главное имя. Его. Даже если для этого придётся вычеркнуть и себя.

***

После убийства мистера Колтона родители, наконец, проснулись. Их собственные ссоры померкли перед лицом настоящего, осязаемого зла, ползущего по их идеальному городку. Они смотрели на меня испуганными, растерянными глазами, видя, что я таю на глазах, но не зная, как подступиться. Их попытки поговорить разбивались о ледяную стену, которую я выстроила вокруг себя. Их забота была запоздалой и бесполезной, как зонтик во время урагана. Я почти не выходила из комнаты. Чёрная тетрадь лежала на столе, открытая на странице с двумя оставшимися именами. Я смотрела на них не как следователь, а как на палач, сверяющий список приговорённых. Каждое имя было клеймом, которое я сама поставила. Пальцы, инстинктивно, тянулись к ручке, чтобы вычеркнуть их, остановить это. Но я останавливала себя. Это было бы ещё большим предательством. Я должна была нести этот груз. Это была моя вина, мой крест. Я стала бояться своего телефона. Каждый раз, когда он вибрировал, по телу пробегала судорога. Я ждала новостей о новой смерти. Я просыпалась посреди ночи в холодном поту, мне чудились крики за окном, запах крови. Нервы были натянуты до предела, как струны, готовые лопнуть от самого тихого звука. Я начала видеть его в каждом углу. Высокую, тёмную фигуру в школьном коридоре, мелькавшую за спиной в витрине магазина, тень за занавеской в комнате. Я ловила себя на том, что разговариваю с ним в уме, оправдываюсь, умоляю, договариваюсь. Мой внутренний монолог превратился в диалог с призраком, который стал реальнее, чем все окружающие. Я почти перестала есть. Отражение в зеркале стало пугающим — слишком большие глаза на исхудавшем лице, синяки под ними, будто меня саму кто-то избил. Я трогала свои выступающие ключицы, рёбра, и казалось, что я медленно превращаюсь в призрак, становлюсь такой же невесомой и бесплотной, как он. Единственной связью с реальностью была ярость. Глубокая, холодная, как лёд на дне самого тёмного океана. Я копила её в себе, лелеяла, как единственное, что не давало окончательно сломаться. Я представляла, как встречаюсь с ним взглядом — не с маской, а с настоящим лицом — и вижу в его глазах осознание того, что я не жертва. Что я палач. Я достала тот самый нож, который так и не всадила в убийцу. Я прятала его под матрасом. По ночам вытаскивала его и тренировалась — быстрый, точный удар в горло, в живот, в бедренную артерию. Я повторяла это снова и снова, пока мышцы не начинали гореть, а в голове не возникала чёткая, как кинокадр, картина: его тело, обмякшее на полу, его кровь, тёплая и липкая, на моих руках. Эти фантазии были мантрой, лекарством. Они возвращали чувство контроля. Я уже не просто ждала его. Я готовилась к нему. Я превращала свою комнату в поле боя. Сдвинула мебель, чтобы было больше пространства для манёвра. Приготовила на тумбочке баллончик с перцовым газом. Я была готова. И тогда пришло его сообщение. Не ночью, а посреди дня, когда я сидела на уроке истории. Телефон завибрировал в кармане джинсов. Я замерла, чувствуя, как каждый мускул в её теле напрягся до предела. Неизвестный: «Скучаю по твоему вкусу. По твоему страху. Он такой… чистый. Чед был грубым животным. Его страх пах потом и дешёвым пивом. Не твоим изысканным ароматом.» Я закусила губу до крови. Солёный вкус наполнил её рот. Я смотрела на экран, и мир вокруг поплыл, потерял очертания. Голос учителя стал далёким гулом. Чед. Он убил Чеда. И написал об этом. Прямо сейчас. Я вскочила с места, не сказав ни слова, и выбежала из класса. Я добежала до туалета, заскочила в кабинку, и меня снова вырвало — жёлчной, кислотной пустотой. Я прислонилась лбом к холодной металлической двери, судорожно глотая воздух. Он не просто убивал. Он сравнивал. Он коллекционировал их страхи. И мой страх был для него самым ценным экспонатом. Я подняла телефон. Слёзы застилали глаза, но ярость внутри была кристально чистой. Я стирала их с лица тыльной стороной ладони, оставляя на коже размазанные полосы туши, как боевую раскраску. «Ты трус. Ты убиваешь их, потому что боишься, что я выберу кого-то из них? Что их прикосновения заменят тебя?» Я нажала «отправить» и замерла, ожидая. Я провоцировала зверя в его логове. Я знала, что это опасно. Но я также знала, что его нарциссизм не выдержит такого удара. Ответ пришёл мгновенно. Неизвестный: «Никто не заменит меня. Никто не знает тебя так, как я. Ты моё творение. Моя идеальная, испорченная девочка. И сегодня вечером я приду забрать то, что принадлежит мне.» Я вышла из кабинки и подошла к раковине. Я посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, искажённое гримасой боли и гнева, с размазанной тушью и окровавленной губой. И впервые за долгое время я не увидела там жертву. Я увидела воина. Испуганного, израненного, но готового к последней битве. Я достала из кармана помаду и медленно, с невероятной точностью, провела по губам, не обращая внимания на ранку. Яркий, алый цвет. Цвет крови, которая скоро прольётся. Я знала, что сегодня всё закончится. Либо он, либо я. Я послала ему последнее сообщение, пальцы были твёрдыми и уверенными. «Жду.» И отправилась готовиться к встрече. Сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения.

Вечер спустился над домом, густой и безмолвный. Воздух в комнате казался спёртым, заряженным статическим электричеством надвигающейся грозы. Каждый звук — скрип старых половиц внизу, завывание ветра за окном — отзывался во мне вибрирующей струной напряжения. Я погасила свет, оставив лишь тусклый ночник, отбрасывающий длинные, пляшущие тени. Я превратила свою комнату в ловушку. И себя — в приманку. Я сидела на кровати, закутавшись в тонкий шёлковый халат, надетый на голое тело. Под подушкой лежала холодная рукоять ножа. Мои ладони были влажными, но не от страха — от яростного, сфокусированного ожидания. Я повторяла в уме движения: резкий рывок, точный удар под ребро, вверх, к сердцу. Я представляла выражение его глаз в тот миг, когда сталь войдёт в плоть. И тогда он пришёл. Из тьмы, как будто материализовался из самой тени. Он стоял в проёме, залитый лунным светом, его маска — безжизненная, ухмыляющаяся пластиковая маска — была обращена прямо ко мне. Дыхание под ней было ровным, властным. Он был дома. — Моя девочка, — его шёпот прозвучал как скрежет по стеклу моих нервов. Он сделал шаг вперёд, и комната словно сжалась, всё пространство заполнилось им — его безмолвной, подавляющей волей. Я не шевельнулась. Я позволила своему телу изобразить ту самую покорность, которую он жаждал. Я опустила глаза, сделав вид, что не могу выдержать его взгляд. Внутри же всё кричало, рвалось наружу. Он подошёл к кровати, остановившись в сантиметрах от неё. Его перчатка коснулась моей щеки, грубая латексная текстура заставила вздрогнуть — и на этот раз это не было игрой. Это было отвращение, чистое и острое, как лезвие моего ножа. — Ты дрожишь, — прошептал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он принял мою ненависть за страсть, ярость — за нетерпение. Его руки развязали пояс халата. Ткань беззвучно соскользнула с плеч, обнажив тело. Я чувствовала на коже его взгляд — тяжёлый, голодный. Он видел не меня. Он видел свою собственность. Свою победу. Он толкнул меня на спину. Его вес обрушился на меня, знакомый и ненавистный. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки, которые завтра будут цвести лиловыми цветами. Он был груб, тороплив, уверен в своём праве брать. Я закрыла глаза. Отключила разум, позволив телу существовать отдельно — как инструменту, как оружию. Я чувствовала, как он раздвигает мои ноги, как его тело напрягается. Этот момент был тем, чего я ждала. Когда он вошёл, боль пронзила меня. Я вскрикнула — и этот крик был на три четверти реальным. В нём была вся боль, всё унижение, вся накопленная ярость. И в этом крике он потерял последние крупицы бдительности. Его тело надо мной затрепетало в предвкушении, его дыхание стало рваным, животным. Именно в этот миг, в самый пик его уязвимости, когда он был слеп и глух ко всему, я совершила движение. Моя рука, лежавшая под подушкой, сжала рукоять ножа. Не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, абсолютная ясность. Мышцы, натренированные ночными репетициями, сработали сами. Я не стала целиться в горло или сердце. Я выбрала иное место — низ живота, чуть сбоку. Место, откуда не умирают сразу. Место, откуда истекают болью, унижением и осознанием. Со всей силы, с тихим, сдавленным рыком, в котором вырвалась наружу вся ненависть, я вогнала клинок в его плоть. Эффект был мгновенным. Он замер надо мной, весь вытянувшись в струну. Из-под маски вырвался не крик, а странный, захлёбывающийся звук — нечто среднее между хрипом и изумлённым стоном. Его тело дёрнулось, судорожно, пытаясь отстраниться от источника боли, но я вцепилась в него ногами, удерживая его на месте, вгоняя клинок глубже. Ощущение было отвратительным и блаженным одновременно. Я чувствовала, как сталь разрывает плоть, как встречает сопротивление мышц и скользит дальше. Чувствовала тёплую, липкую волну его крови, хлынувшей на живот, на бёдра. Этот жар стал самым честным, самым интимным контактом между нами. Он откатился от меня, с грохотом рухнув на пол. Его руки судорожно обхватили рукоять ножа, торчавшую из его тела. Он лежал, скрючившись, и издавал тихие, похожие на всхлипы звуки. Призрачное лицо было обращено к ней, и в этих пустых глазницах я, наконец, увидела не силу, а шок. Боль. Беспомощность. Я медленно поднялась. Я стояла над ним, вся в его крови, дыша тяжёло, почти рыча. Тело тряслось от адреналина, от ярости, от дикого, первобытного торжества. Я сделала это. Я ранила его. Я обратила его же оружие — боль, страх, унижение — против него самого. Я сделала шаг к нему. Моя тень накрыла его. Он попытался отползти, беспомощно зашаркав ногами по полу. — Кто ты? — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Я наклонилась, окровавленные пальцы потянулись к его маске. Он попытался увернуться, слабо замахнувшись на неё, но я с силой, которой сама от себя не ожидала, прижала его голову к полу. Впервые за всё время между нами не было игры. Не было намёков и двусмысленностей. Была только грубая, физическая реальность: его кровь на моих руках, моя сила, подавляющая его слабость. Мои пальцы нашли край маски. И в тот миг, когда я уже готова была сорвать её, увидеть наконец лицо своего монстра, внизу хлопнула входная дверь. Послышались встревоженные голоса родителей. Он воспользовался моим секундным замешательством. С рычанием, полным боли и ярости, он оттолкнул меня, вырвался и, прижимая руку к ране, из которой торчал нож, бросился к окну. Он исчез в темноте так же быстро, как и появился, оставив за собой лишь тёмный, блестящий след крови на полу. Я стояла посреди комнаты, вся в крови, дыша прерывисто, слушая, как шаги родителей несутся по лестнице. Я смотрела на раскрытое окно, на убегающую тьму, и чувствовала не разочарование, а ликующий, холодный восторг. Он был ранен. Он был слаб. Он был испуган. И теперь он знал. Знает, что его идеальная, испорченная девочка умеет кусаться. И что охота только началась. Но теперь охотник и жертва поменялись местами.