In my room

Топот на лестнице, испуганные крики родителей — всё это прозвучало как будто из-за толстого стекла. Я стояла неподвижно, впиваясь взглядом в тёмный прямоугольник открытого окна. Занавеска колыхнулась, словно прощальный взмах руки того, кто только что исчез в ночи. Воздух в комнате был тяжёлым, спёртым, пропитанным медным запахом крови и острым, животным запахом адреналина. Я медленно опустила взгляд на себя. Руки, живот, бёдра были залиты тёмной, почти чёрной в тусклом свете жидкостью. Я подняла ладонь, и кровь, тёплая и липкая, медленно стекала по запястью. Это была его кровь. Доказательство. Физическое, осязаемое доказательство того, что он не был призраком. Он был плотью. Плотью, которую можно было резать. Которую можно было заставить страдать. Дверь в комнату с грохотом распахнулась. — Эви! Боже правый, что… что случилось?! Голос матери сорвался на визг. Отец замер на пороге, его лицо вытянулось в маске неподдельного ужаса. Они видели дочь, стоящую в луже крови, с дикими глазами и окровавленными руками. Я медленно повернула к ним голову. Внутри у меня всё было пусто и громко одновременно. Где-то на периферии сознания кричала та часть, что была напуганной девочкой, умоляя о помощи, о защите. Но этот крик тонул в оглушительном рёве торжества, которое пенилось в моих венах. — Это не моя кровь, — произнесла я. Голос прозвучал странно спокойно, почти отстранённо. Последующие часы слились в калейдоскоп размытых образов. Мигающие синие огни полицейских машин за окном. Озабоченные лица офицеров, которые пытались задавать вопросы мягкими, осторожными голосами. Руки парамедика, которые накинули на меня алюминиевое одеяло, хотя меня трясло не от холода. Я сидела на краю кровати, укутанная в одеяло, и смотрела, как следователи снимают отпечатки пальцев, фотографируют кровавый след на полу, уходящий к окну. Я говорила им выверенную, отрепетированную версию. Незнакомец. Маска. Нападение. Самозащита. Я не упоминала переписку. Не упоминала список. Не упоминала то, что знала его. Я показывала на нож, лежащий на полу. — Он был у меня… для защиты. С тех пор, как начались эти убийства. Это звучало правдоподобно. Детектив, тот самый, что вёл дело Уэса и мистера Колтона, смотрел на меня с новым, пристальным интересом. В его глазах читалось не только сочувствие, но и искра подозрения. Я видела, как его взгляд скользит по комнате, останавливаясь на столе, где лежала та самая чёрная тетрадь. Я не шевельнулась, не выдала себя ни единым мускулом. Когда все наконец ушли, оставив меня на попечение бледных, убитых горем родителей, я закрылась в ванной. Я включила воду, и под струйкой горячей воды смывала с себя его кровь. Розовая вода стекала в слив. Я смотрела, как исчезают красные разводы на коже, и чувствовала не облегчение, а странную потерю. Ещё час назад я вся была в нём. Теперь от него не осталось и следа. Я провела пальцами по неповреждённой коже на животе, в том месте, где его кровь была особенно густа. Я вспомнила ощущение — отвратительное, живое, — когда клинок входил в его плоть. Сжатие мышц. Тёплый поток. Его захлёбывающийся стон. И тогда это накатило на меня. Не ужас. Не раскаяние. А волна такого интенсивного, такого всепоглощающего возбуждения, что у меня подкосились ноги. Я прислонилась к холодному кафелю, позволяя воде бить в лицо, и тело затряслось не от рыданий, а от мощного, почти болезненного оргазма, который вырвался из самых потаённых глубин её существа. Это была разрядка всего — страха, ярости, власти, ненависти. В этом была тьма, и она была сладка. Позже, лёжа в постели, я прикоснулась пальцами к губам. Я всё ещё чувствовала вкус его крови — металлический, острый, настоящий. Это был самый интимный поцелуй, который у них когда-либо был. Я ранила его. Но не убила. И в этой мысли не было разочарования. Было предвкушение. Он был там, в ночи, где-то неподалёку. Истекающий кровью. Напуганный. Униженный. И он знал, что это сделала я. Игра изменилась. Теперь он будет охотиться за ней не только из желания, но и из мести. А я… я будет ждать его. Готовая. С новым ножом. С новой яростью. С новой, ещё более тёмной частью себя, которая теперь знала вкус крови и жаждала его снова. Я закрыла глаза, и передо мной всплыло его лицо — не маска, а то, каким я его представляла: искажённое болью, полное ненависти и, возможно, даже уважения. Я улыбнулась в темноте. Он думал, что создал меня. Но он лишь разбудил то, что дремало внутри. И теперь это чудовище было голодно. И оно знало имя своей добычи. ———————— Слухи, как ядовитый плющ, оплели школу за одну ночь. Я чувствовала их на себе с самого утра — не как отдельные взгляды, а как сплошной, плотный гул, который стихал при моём приближении и снова нарастал за спиной. Шёпот в столовой: «С ней это случилось…», «Говорят, он был прямо в её комнате…», «Она вся в крови была…». Взгляды, полные нездорового любопытства, страха и, что было хуже всего, — восхищения. Я стала героиней самого мрачного городского мифа, и это делало меня одновременно изгоем и иконой. Я шла по коридорам с новым, ледяным спокойствием. Их шепот не мог причинить боль — не после того, что я пережила. Их страх был детской игрой по сравнению с моим страхом. Их восхищение было глупым и поверхностным. Они видели лишь оболочку истории, не зная о крови, что засохла у меня под ногтями, о вкусе металла на губах, о власти, которую я ощутила, вонзив клинок в живую плоть. И тогда ко мне подошёл Итан. Он выглядел потерянным и серьёзным. Его обычно ясные глаза были подёрнуты дымкой тревоги. — Эви… я слышал. Я… Боже, я не знаю, что сказать. Как ты? — его голос дрогнул. Я посмотрела на него — по-настоящему посмотрела, впервые за долгое время. Я видела его искреннюю боль, его растерянность. И в глубине его взгляда — тень того самого чувства, которое двигало мною самой: желание защитить, обладать, контролировать. Только его желание было светлым, наивным. Моё — тёмным и всепоглощающим. Я позволила своим плечам ссутулиться, голосу задрожать. Я надела маску травмированной жертвы, которую так жаждали видеть все вокруг. — Я… я не знаю, Итан. Всё время кажется, что он за мной следит. Что он вернётся», — прошептала я, опуская глаза. Это была не совсем ложь. Я знала, что он вернётся. Итан сжал мою руку. Его ладонь была тёплой и влажной. — Я всегда рядом. Я не дам ему тебя тронуть. Обещаю. И в этот момент, когда он наклонился, чтобы поднять упавший учебник, расстегнулся его рюкзак. Внутри, среди тетрадей и учебников, я мельком увидела сверкающую белую упаковку. Стерильные бинты. И не один рулон, а несколько. Рядом — коробочку с пластырями и маленький флакон с антисептиком. Ледяная игла пронзила спину. Зачем старшекласснику, спортсмену, носящему с собой только форму да сменные кроссовки, столько медицинских упаковок? Просто так? На всякий случай? Мозг, настроенный на поиск угроз, мгновенно сложил два и два. Рана. Ей нужны были бинты. Много бинтов. Чтобы перевязать глубокую колотую рану на животе. Весь мир сузился до этого рюкзака. Гул в коридоре стих. Я слышала только бешеный стук собственного сердца. Итан? Добрый, простодушный Итан? Возможно ли это? Его внезапная забота… его желание быть её защитником… это была идеальная маскировка. Кто бы заподозрил его? Но я не выдала себя ни единым мускулом. Я продолжила играть свою роль, пока разум лихорадочно работал. — Спасибо, Итан, — сказала я, голос звучал слабо и благодарно. Я позволила своей руке дольше задержаться в его. — Правда… правда страшно одной. Особенно ночью. Родители постоянно на работе… — я опустила голову, изображая стыд за свою слабость. Он сжал мои пальцы сильнее. — Можешь остаться у меня. Как раньше. Комната для тебя всё ещё свободна. Мама не будет против, особенно после… всего этого. Идеально. Слишком идеально? Я подняла на него глаза, полные искусственных слёз. — Правда? Ты не против? Он улыбнулся — обеспокоенной, но твёрдой улыбкой защитника. — Конечно нет. Вечером я собрала вещи с холодной, методичной точностью. Я положила в сумку не только пижаму и зубную щётку. На дно, под одежду, аккуратно положила новый нож. Его холодная тяжесть была успокоением. В доме Итана пахло свежей выпечкой и чистотой. Его мама обняла меня с искренним сочувствием, накормила ужином, говорила тихие, утешительные слова. Я улыбалась, кивала, благодарила. Я была образцовой гостьей, идеальной жертвой, ищущей убежища. Но глаза постоянно искали Итана. Я изучала его движения. Не прихрамывает ли он? Не двигается ли слишком осторожно? Не бледен ли он? Он казался… обычным. Слишком обычным. Слишком нормальным. И это было самым подозрительным. Ночью, лёжа на чужой кровати в гостовой комнате, я не спала. Я прислушивалась к каждому звуку в доме. Скрип половиц. Шорох воды в трубах. Тихие шаги за дверью. Сердце колотилось в такт мыслям. Я представляла, как подкрадываюсь к его комнате. Как заглядываю внутрь. Вижу его спящим. Или не спящим. Вижу его руку, прижатую к ране на животе. Я сжала рукоять ножа под подушкой. Холод металла успокаивал. Я должна была знать. Должна была увидеть. Доказать это. Я тихо поднялась и прильнула к двери, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо. И тогда приняла решение. Я не буду ждать. Я спровоцирую его. Создам ситуацию, в которой он, если он и есть тот, кого я ищу, будет вынужден раскрыться. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как адреналин наполняет вены холодным огнём. Я приоткрыла дверь и сделала шаг в тёмный коридор, навстречу своей надежде и своему страху. Навстречу возможной правде, которая могла разбить окончательно — или сделать сильнее, чем я могла себе представить. Тёмный коридор казался туннелем, ведущим в самое сердце моих страхов. Каждый скрип половицы под босыми ногами отдавался в тишине громовым раскатом. Сердце колотилось где-то в горле, его тяжёлые, неровные удары заглушали все другие звуки. Я прижимала к груди подушку — жалкий щит, за которым пряталась её дрожь, настоящая и притворная одновременно. Дверь в комнату Итана была приоткрыта. Щель пропускала полоску тусклого света от уличного фонаря, падавшую на ковёр. Я замерла на пороге, вглядываясь в очертания его фигуры под одеялом. Он лежал на боку, лицом к стене. Его дыхание было ровным и глубоким. Я сделала шаг внутрь. Воздух в его комнате пах чистым бельём и его одеколоном. Этот запах диссонировал с ледяным ужасом, сковавшим изнутри. Я подошла совсем близко к кровати. Моя тень упала на него. Он не шевелился. Слишком крепко спит? Или притворяется? И тогда она позволила себе издать тихий, жалобный звук — нечто среднее между всхлипом и стоном. Звук напуганного, одинокого животного. Он вздрогнул и перевернулся. Его глаза, затуманенные сном, с трудом фокусировались на ней в полумраке. — Эви? — его голос был хриплым от сна. — Что случилось? Всё в порядке? Я сглотнула комок в горле, заставляя голос дрожать ещё сильнее. — Мне… мне так страшно. Опять снилось… он… он в маске. Я не могу одна. Можно… можно я тут? Просто посижу? — я обхватила себя руками, делаясь казаться меньше, беззащитнее. Итан мгновенно пришёл в себя. Он тут же приподнялся на локте, его лицо выражало только искреннюю тревогу и участие. — Конечно, — сказал он без малейшей тени колебаний. — Конечно, оставайся. Ложись. Он отодвинулся, приподнял край одеяла, приглашая меня под него. Его движения были естественными, лишёнными какого-либо напряжения или скрытого умысла. Я, сжимая подушку, скользнула под одеяло. Простыни пахли им. Тепло его тела было обжигающе реальным. Я легла на спину, между нами оставалось несколько сантиметров пространства, которое казалось пропастью. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к его дыханию. Оно выравнивалось, успокаивалось. Он не пытался меня трогать, не пытался приблизиться. Он просто лежал рядом, охраняя мой сон. И тогда я решилась. Её рука, лежавшая на собственном животе, медленно, почти невесомо, двинулась в его сторону. Я притворилась, что поворачиваюсь во сне, и кончики пальцев коснулись оголённой кожи его живота чуть ниже поднявшейся футболки. Я почувствовала под пальцами его мускулы — твёрпые, упругие. Кожа его живота была гладкой и тёплой. От моего прикосновения по ней пробежали мурашки, и он слегка вздрогнул — естественная реакция на неожиданный холод моих пальцев. Но он не отпрянул. Не застыл от боли. Не издал ни звука. Сердце упало. Оно не упало от разочарования — оно рухнуло от стыда. Я, всё ещё притворяясь спящей, легонько провела пальцами по его коже, чуть приподнимая край футболки. Это прикосновение был исследовательским, жаждущим найти шов, повязку, хоть какую-то неровность, подтверждающую безумную теорию. Но под пальцами была только идеально гладкая, цельная кожа. Ни ран. Ни шрамов. Ни намёка на недавнюю травму. В этот момент его рука накрыла мои пальцы. Его ладонь была большой, тёплой и удивительно нежной. Он не оттолкнул мою руку грубо. Он просто мягко убрал её, бережно положил обратно на мой собственный живот и накрыл своей рукой сверху, как бы успокаивая. — Эви, — прошептал он, и в его голосе не было ничего, кроме заботы и лёгкой грусти. — Спи. Всё хорошо. Я тут. Он перевернулся на бок, и притянул меня к себе, обняв. Я позволила своей голове утонуть в подушке рядом с его плечом. Его объятия были крепкими, но не сковывающими. Защищающими. — Тебе сейчас не это нужно, — тихо сказал он, его губы коснулись моей макушки в самом нежном поцелуе. — Тебе нужно набираться сил. Моральных и физических. Всё будет хорошо. Я обещаю. И в этих словах, в этой искренней, неподдельной нежности, рухнула вся хлипкая, отравленная подозрениями конструкция. Лёд внутри растаял, обнажив оголённые, израненные нервы. Волна стыда, горя и бесконечной усталости накрыла с головой. Я прижалась лбом к его груди, и на этот раз слёзы, хлынувшие из глаз, были настоящими. Тихими, горькими, очищающими. Я плакала не от страха перед Призрачным лицом. Я плакала от осознания того, как глубоко я заблудилась в своём личном аду, как готова была заподозрить в монстре того, кто предлагал только свет и защиту. Он не отпускал, просто держал, пока мои плечи не перестали вздрагивать. И тогда я, истощённая, опустошённая, наконец-то по-настоящему погрузилась в глубокий, беспробудный сон — первый по-настоящему спокойный сон за долгое время. Сон, в котором не было места ни ножам, ни маскам, ни кровавым спискам. Только тёплая, твёрдая рука, держащая её за руку, не позволяя упасть в пропасть.

***

Утро пришло мягким, размытым светом, заливающим чужую комнату. Я проснулась с ощущением тяжёлой, свинцовой пустоты, будто после долгой болезни. Следы вчерашних слёз засохли на щеках стягивающими дорожками. Я лежала неподвижно, несколько секунд не в силах вспомнить, где она и почему рядом, на соседней подушке, лежит Итан, спящий с безмятежным, почти детским выражением лица. Память вернулась обжигающим стыдом. Его тёплые руки. Его тихий голос. Мои подлые, исследующие пальцы на его коже. Моя невероятная, чудовищная ошибка. Я тихо выбралась из кровати, стараясь не разбудить его. Нужно было умыться, смыть с себя остатки ночного позора, привести в порядок мысли, разбегающиеся, как испуганные мыши. Я на цыпочках выскользнула в коридор. Дом был тихим, пропитанным сонным утренним покоем. Солнечные лучи ложились на ковёр золотистыми полосами. Я двинулась к двери ванной, босые ноги почти не чувствовали прохлады пола. И вдруг дверь в другую комнату отворилась. На пороге возникла высокая, чуть сутулая фигура в мятых спортивных штанах. Молодой человек, на несколько лет старше Итана, с таким же тёмными волосами, но более резкими, уставшими чертами лица. Он потягивался, заложив руки за голову, и его взгляд, мутный от сна, наткнулся на меня. И его лицо исказилось. Не удивлением. Не любопытством. А чистым, неподдельным шоком. Его глаза, внезапно ставшие острыми и совершенно трезвыми, расширились. Он буквально отшатнулся назад, будто увидел призрака. Его взгляд пронзил насквозь, скользнул по моим растрёпанным волосам, по лицу, по слишком большой, чужой футболке, в которой я спала. В его взгляде читалось не просто изумление. Читалось… узнавание. И ужас. Я замерла, словно парализованная. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Это был не тот взгляд, которым смотрят на незнакомую девушку в коридоре. Это был взгляд человека, который видит нечто невозможное. Нечто пугающее. Сердце, только-только успокоившееся, снова забилось в паническом ритме. Он? Мысль пронеслась молнией, дикой, невероятной. Это он? Я почувствовала, как по спине бегут мурашки. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я была готова броситься назад, в комнату, за ножом… И в этот момент позади послышались шаги. — Эви? Всё в пор… — Итан, потирая сонные глаза, вышел в коридор. Он увидел мою застывшую фигуру, и его лицо расплылось в лёгкой, смущённой улыбке. — О, уже познакомились? — он легко положил руку мне на плечо, и его прикосновение заставило вздрогнуть. — Эви, это Ричи, мой старший брат. Ричи, это Эви. Она… она осталась у нас переночевать. Ричи. Старший брат. Не Призрачное лицо. Просто брат. Напряжение спало с такой силой, что у меня слегка подкосились ноги. Я чувствовала себя идиоткой. Параноидальной, обезумевшей идиоткой. Ричи, услышав слова брата, словно по волшебству преобразился. Шок и ужас на его лице сменились натянутой, неловкой ухмылкой. Он провёл рукой по волосам, смотря куда-то мимо неё. — А, привет, — буркнул он, голос его был хриплым, как у того, кто давно не говорил. — Не испугал тебя, надеюсь? Я обычно тут один такой немытый по утрам шляюсь. Он пытался шутить, но в его глазах всё ещё читалась какая-то озадаченность, лёгкая паника. Он быстро кивнул нам обоим и, бормоча что-то про кофе, буквально сбежал вниз по лестнице, оставив после себя шлейф неразрешённого напряжения. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. — Не обращай внимания, — тихо сказал Итан, его пальцы нежно сжали её плечо. — Он у нас… немного странный. После колледжа замкнулся, работает ночами за компьютером. Наверное, просто не ожидал никого увидеть. Он говорил логичные, разумные вещи. Но мой внутренний детектор, настроенный на ложь и полуправды, снова подавал тихий, тревожный сигнал. Шок на лице Ричи был слишком настоящим. Слишком глубоким. Это был не просто испуг от незнакомого лица в доме. Это было нечто большее. Я посмотрела на Итана, на его открытое, доброе лицо, и ненавидела себя за те подозрения, которые снова, как ядовитые ростки, пробивались сквозь толщу страха и стыда. Я заставила себя улыбнуться, слабой, дрожащей улыбкой. — Всё хорошо, — прошептала я. — Просто… нервы ещё никуда не делись. Я повернулась и вошла в ванную, закрыв за собой дверь. Я облокотилась о раковину, глядя на своё бледное, испуганное отражение в зеркале. Ричи. Старший брат. Замкнутый. Работает ночами. Его шок. Его узнающий, почти испуганный взгляд. И бинты в рюкзаке у Итана. Которые могли принадлежать вовсе не ему. Лёд в животе сменился холодным, целенаправленным любопытством. Охота не закончилась. Я просто искала не там. Игра, казалось, только что стала намного, намного сложнее. Я впилась пальцами в прохладную поверхность раковины, пытаясь физически удержать равновесие. В ушах стоял гул — не внешний, а внутренний, нарастающий гул осознания, смешанного с леденящим страхом. Я подняла глаза на своё отражение. Глаза, ещё красные от вчерашних слёз, смотрели на меня с новым, острым выражением. Не жертвы. Не кающейся грешницы. А охотницы, уловившей первый, едва уловимый след. Ричи Имя отдавалось во мне глухим, зловещим эхом. Старший брат. Тот, кто живёт в тени. Кто работает ночами. Чьё появление было окутано тайной. И этот шок. Этот невысказанный ужас в его глазах при виде меня. Я мысленно перебирала каждую деталь. Его отшатывание. Взгляд, который не просто скользнул по мне, а узнал. Не как незнакомку в доме брата. А как… кого? Ту, чьё фото он мог видеть? Или ту, кого он видел вживую? И бинты. Чёрная тетрадь со списком лежала дома, но страница с именами чётко встала перед глазами. Рядом с именем «Итан» я мысленно вывела жирными буквами: «РИЧИ». Старший брат. Доступ к дому. Знание распорядка семьи. Возможность незаметно положить бинты в рюкзак брата. Идеальное алиби. Идеальное прикрытие. Ледяная ползучая уверенность сменяла первоначальный шок. Это имело смысл. Извращённый, чудовищный смысл. Кто лучше всего может скрываться на виду? Тот, кого все считают просто немного странным, замкнутым парнем. Дыхание стало ровнее, глубже. Стыд и растерянность отступали, вытесняемые холодной, сфокусированной яростью. Он был здесь. Прямо здесь, под этой крышей. Я медленно умылась, ледяная вода обжигала кожу, смывая последние следы сна и нерешительности. Я смотрела на воду, смывающуюся в слив, и представляла, как смываю с себя роль жертвы. Больше не будет слёз, притворства, ожидания. Я вытерла лицо жёстким полотенцем, чувствуя, как грубая ткань возвращает меня к реальности. К реальности, в которой у монстра было имя и лицо. Лицо, искажённое шоком. Выйдя из ванной, я была другой. Маска напуганной девочки была сброшена. Внутри царила тихая, холодная решимость. Я прошла по коридору, шаги были бесшумными, но твёрдыми. Я спустилась вниз, на кухню. Запах кофе и жареного бекона висел в воздухе. За столом сидели Итан и Ричи. Итан улыбнулся своей солнечной, открытой улыбкой. Ричи, уткнувшись в телефон, лишь мельком поднял на взгляд и тут же отвел его, но я успела поймать в нём тень того самого напряжения, той настороженности. — Присаживайся, — Итан подвинул мне тарелку. — Мама на работу ушла, оставила нам завтрак. Я села. Я чувствовала на себе взгляд Ричи, тяжёлый, скрытый под притворным безразличием. Я взяла вилку, рука не дрожала. — Спасибо, что вчера дал переночевать здесь, Итан, — сказала я, обращаясь к нему, но всем существом чувствуя присутствие его брата. — Я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Я позволила себе посмотреть прямо на Ричи. Не с вызовом, а с наигранной, хрупкой благодарностью. — И спасибо за гостеприимство, — добавила я, и голос прозвучал тихо, но чётко. — В таком доме… с такой семьёй… должно быть, очень спокойно. Я увидела, как сжались его пальцы, сжимавшие телефон. Сухожилия на его руке напряглись. Он не ответил, лишь кивнул, не глядя на меня. Итан что-то весело болтал, но я уже почти не слышала его. Всё внимание сосредоточилось на сидящем напротив мужчине. Я изучала каждое его движение, каждый жест, каждую микроскопическую гримасу. Я искала признаки боли, скрываемой под одеждой. Искала намёк на ту силу, что сковывала меня в темноте. Я ела, чувствуя вкус еды как вкус информации, вкус власти. Он думал, что я напугана, сломлена, что ищу убежища. Он не знал, что я уже внутри его крепости. Что я пришла не для того, чтобы прятаться. А для того, чтобы наблюдать. Искать доказательства. И когда я их найду… я посмотрела на нож для масла, лежащий на столе… Я улыбнулась Итану, и в этой улыбке не было ни капли фальши. День в доме Итана тянулся, как густой, сладкий сироп. Каждый час, каждая минута были наполнены двойным дном. Внешне — это была идиллическая картина. Солнечный свет, льющийся в окна. Тихое потрескивание огня в камине. Итан, пытающийся развлечь меня фильмами, играми, разговорами обо всём на свете, кроме того, что действительно имело значение. Я отвечала ему улыбками, кивками, вполуха слушала его рассказы. Я играла свою роль — роль выздоравливающей, благодарной, всё ещё немного потрясённой девушки. Но всё моё существо было сфокусировано на другом. На нём. На Ричи. Он перемещался по дому как тихая, неловкая тень. Он избегал смотреть на меня прямо, но я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, пристальный, оценивающий — каждый раз, когда я отворачивалась. Он сидел в углу дивана, уткнувшись в ноутбук, но его пальцы замирали над клавиатурой, когда я входила в комнату. Он был настороже. Как и я. Я наблюдала, как он двигается. Не было ни намёка на скованность, на боль в животе, на защиту раны. Его движения были плавными, уверенными, полными скрытой, кошачьей силы. Силы, которую я помнила по тому, как он прижимал меня к стене, к столу, к кровати. Я ловила обрывки его разговоров с Итаном. Сухие, немногословные реплики. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, и каждый раз, когда он его подавал, по коже пробегали мурашки. Это был не тот голос, что звучал из-под маски — тот был нарочито искажённым, шипящим. Но тембр… тембр мог сойти. Я искала доступ. Оправдание, чтобы приблизиться, прикоснуться, проверить. И возможность представилась, когда Итан ушёл на кухню за попкорном. Ричи сидел один, склонившись над экраном. Я поднялась с кресла, сделала вид, что потягиваюсь, и прошлась по комнате. Я «случайно» задела ногой его протянутые ноги. — Ой, прости! — воскликнула я, с наигранным смущением делая шаг назад и теряя равновесие. Я рухнула на колени прямо перед ним, руки инстинктивно ухватились за его бёдра, чтобы смягчить падение. Контакт был мгновенным и электризующим. Мои пальцы впились в мускулистые, твёрдые бёдра под мягкой тканью спортивных штанов. Он вздрогнул всем телом, отшатнулся так резко, что чуть не уронил ноутбук. Его рука рефлекторно взметнулась и схватила меня за запястье. Хватка была железной, мгновенной, рефлекторной — хватка человека, привыкшего к мгновенной реакции, к силе. Наши взгляды встретились. В его глазах вспыхнула дикая, животная паника, которая тут же сменилась ледяным, сдерживаемым гневом. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли смущения или неловкости. Было лишь предупреждение. — Смотри под ноги, — прошипел он тихо, так тихо, что только я могла это услышать. Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, и это было не просто прикосновение. Это было напоминание. Напоминание о его силе. О том, что он может со мной сделать. В этот момент вернулся Итан. Ричи мгновенно отпустил меня, его лицо снова стало отстранённым и незаинтересованным. Я поднялась, бормоча извинения, сердце бешено колотилось. Запястье горело там, где он меня касался. Это не была хватка раненого человека. Это была хватка хищника. И паника в его глазах… это была не паника человека, которого коснулась незнакомая девушка. Это была паника человека, который боится быть разоблачённым. Я вернулась на своё место, прижимая руку к груди, чувствуя жар его пальцев на своей коже. Я закрыла глаза, притворяясь уставшей, и позволила себе наконец проанализировать эту вспышку. Он был силён. Опасен. И он меня боялся. Не как жертву, а как угрозу. Эта мысль была подобна глотку чистого, ледяного кислорода. Она наполнила мои лёгкие, прочистила разум. Весь страх, вся неуверенность испарились, оставив после себя лишь холодную, алмазную твёрдость. Я больше не сомневалась. Я всё знала. Не имея прямых доказательств, но имея нечто большее — животную, интуитивную уверенность, которая кричала во мне на каждом уровне её существа. Он был здесь. Мой монстр. Моё наваждение. И моя добыча. И я будет ждать. Не с ножом наперевес, не с истерикой. Я будет ждать с улыбкой на устах, с благодарностью в голосе. Я будет ждать, пока он сам не совершит ошибку. Пока его уверенность не пошатнётся. Пока его страх передо мной не заставит его действовать. А когда он это сделает… я буду готова. Я посмотрела на Ричи, который снова уткнулся в экран, но теперь его плечи были напряжены, а в позе читалась готовность к бою. Я улыбнулась про себя, тихо, по-кошачьи. Я стала тенью, призраком, который молча наблюдал. Я сидела в гостиной с книгой, но не читала ни строчки. Всё моё существо было настроено на него. На звук его шагов на лестнице. На скрип его двери. На то, как он выходил на кухню за водой — движения его были экономичными, немного скованными, будто он берег каждую мышцу. Я ловила его взгляд украдкой. И каждый раз, когда наши глаза встречались, в его взгляде вспыхивала та же искра. Я изучала его, как раньше изучала страницы своей чёрной тетради. Он был старше Итана, может быть, на четыре-пять лет. В его позе, в том, как он держал плечи — чуть ссутулившись, — читалась какая-то усталость, отчуждённость от мира. Но в его руках, когда он брал кружку, чувствовалась скрытая сила. Тот самый тип силы, что могла с лёгкостью скрутить её запястья. После обеда Итана вызвали на внезапную тренировку. Он колебался, не желая оставлять меня одну, но я убедила его, что всё в порядке, что я отдохну. Дверь за ним закрылась, и в доме воцарилась звенящая тишина. Тишина, в которой каждый звук приобрёл вес и значение. Я стояла посреди гостиной, слушая. Где-то наверху шаги. Ричи был в своей комнате. Сердце начало отбивать дробь. Это был шанс. Возможность проверить свою теорию без свидетелей. Я поднялась наверх, мои шаги были беззвучными по ковровой дорожке. Я остановилась у его двери. Не стуча. Просто прислушиваясь. Из-за двери доносился приглушённый звук — не голос, а какие-то скребущие, царапающие звуки. Как будто кто-то рисует… или царапает по поверхности. Дыхание застряло в горле. Я приложила ладонь к прохладной деревянной поверхности двери. Что он делал там? Перевязывал рану? И тогда дверь внезапно отворилась. Я отпрянула, сердце уходя в пятки. Ричи стоял на пороге, и на его лице застыло выражение не столько гнева, сколько крайнего раздражения и… страха. — Тебе чего? — его голос прозвучал резко, почти грубо. Я сделала шаг назад, натягивая на себя маску испуганной, потерянной девочки. — Я… я просто… мне послышалось, что кто-то плачет, — солгала я, опуская глаза. Он смотрел на меня несколько секунд, его глаза сузились. Он не верил. Я чувствовала это. — Никто не плачет, — отрезал он. — Итана нет. Иди вниз. Он сделал шаг вперёд, как бы заслоняя собой проём в комнату. И в этот момент я увидела это. На его левой руке, на внутренней стороне предплечья, свежую царапину. Длинную, неглубокую, но явно недавнюю. И на его футболке, тёмной, почти чёрной, чуть ниже линии груди, едва заметное пятно. Ржаво-коричневое. Как от йода… или как от попытки оттереть кровь. Ледяной ток пробежал по спине. Я кивнула, делая вид, что испугалась его резкого тона, и поспешила прочь, вниз по лестнице. Но внутри всё ликовало. Я видела это. Видела его напряжение, его попытку скрыть что-то. Видела отметку на его теле. Я заперлась в гостевой комнате, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, переживая момент снова и снова. Его раздражение. Его страх. Царапина. Пятно. Я была права. Я не сошла с ума. Монстр был здесь. Чувство, которое охватило меня, было интенсивнее любого возбуждения, острее любой ярости. Это была чистая, кристальная власть. Знание, что ты держишь в руках жизнь другого человека. Что ты видишь его насквозь, пока он тебя боится. Когда Итан вернулся, я встретила его у двери и обняла так крепко, как никогда раньше. Я прижалась лицом к его груди. — Я так по тебе соскучилась, — прошептала я, и в этих словах была правда. Он был моей связью с нормальным миром. Моим единственным оправданием для того, чтобы остаться здесь, в логове зверя. Я чувствовала его недоумение и счастье от моей внезапной ласки. Он обнял меня, ничего не подозревая. А я смотрела куда-то за его плечо, в пустоту, и мои губы тронула едва заметная, холодная улыбка. Я была внутри игры. И я была так близка к тому, чтобы выиграть. Осталось только сделать последний, решительный шаг. Заставить монстра показать своё истинное лицо. И тогда… тогда я смогу нанести окончательный удар.

***

Вечер опустился на дом, как бархатный полог, мягкий и обманчиво безопасный. Ужин прошёл в натянутой, но вежливой тишине. Я чувствовала себя актрисой, играющей в изощрённом спектакле. Я улыбалась Итану, благодарила его маму за еду, украдкой наблюдая за Ричи, который молча копошился в тарелке, будто желая провалиться сквозь землю. Каждое его движение, каждый вздох я пропускала через фильтр своих подозрений, выискивая скрытые намерения. Когда мы поднялись наверх, напряжение стало почти осязаемым. Итан что-то говорил у двери в гостевую, но слова его доносились как сквозь вату. Всё внимание было приковано к щели под дверью комнаты Ричи. Там был свет. Я закрылась в комнате, прислушиваясь. Шаги Итана, удаляющиеся в его спальню. Скрип кровати. Затем — тишина. Глубокая, звенящая тишина, нарушаемая только бешеным стуком собственного сердца. Я не могла ждать. Не могла просто лежать и позволять сомнениям разъедать изнутри. Мне нужно было действие. Подтверждение. Мне нужно было увидеть. Я сняла носки, чтобы шаги были абсолютно бесшумными. Приоткрыла дверь. Коридор был пуст, освещён лишь ночником. Свет из-под двери Ричи всё ещё пробивался наружу. Я поплыла по коридору, как тень, прижимаясь к стене. Ладони были влажными, дыхание — поверхностным и частым. Каждый мускул был напряжён до предела, готовый в любой момент к бегству или к атаке. Я остановилась у его двери. Из-за неё не доносилось никаких звуков. Только свет, говорящий о том, что он не спит. И тогда я увидела это. Неплотно прикрытая дверь пропускала узкую полоску света. И в этой полоске, на полу, лежал отброшенный тенью предмет. Маленький, тёмный, угловатый. Телефон. Сердце замерло. Его телефон. Лежит прямо там. За дверью. В его комнате. Бездумный, инстинктивный порыв заставил мою руку протянуться. Я просунула пальцы в щель, подцепила холодный корпус устройства и молниеносно отдернула руку назад. Я отпрыгнула к себе в комнату, прижалась спиной к двери, затаив дыхание. В руке сжимала его телефон. Ледяной, безжизненный кусок металла и стекла, который мог содержать в себе все ответы. Я медленно сползла по двери на пол, в лунную дорожку, падающую из окна. Пальцы дрожали, когда она нажала на кнопку. Экран вспыхнул, потребовав PIN-код или отпечаток. Я замерла. Отпечаток, конечно же, не подходил. И тогда я увидела уведомление. Оно всплыло на заблокированном экране. Сообщение из мессенджера. Текст был виден частично. «...ждёт ответа. Ты уверен, что она ничего не знает? Она выглядела...» Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Она.» Это была я. Они говорили обо мне. Меня охватила дикая, всепоглощающая ярость, смешанная с леденящим страхом. Внезапно в коридоре послышались шаги. Потом раздался приглушённый ругательство. Я отшвырнула телефон от себя, как раскалённый уголь. Он скользнул по полу и замер в тени. Я вскочила, метаясь по комнате, не зная, что делать. Спрятать его? Вернуть? Я замерла посреди комнаты, вся дрожа, как осиновый лист. Я слышала его тяжёлое дыхание. Слышала, как он делает шаг… потом другой… по направлению к моей комнате. Он знал. Он знал, что телефон взяла я. Мой взгляд упал на телефон, лежащий в темноте. А потом — на дверь, за которой стоял он. Монстр. Раскрытый. Разъярённый. И в этот миг панического ужаса во мне родилось новое, ясное и холодное решение. Бежать было некуда. Скрываться было бесполезно. Я медленно подошла к двери. Моя рука легла на ручку. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёд в жилах сменяется адреналиновой лихорадкой. Я распахнула дверь. Мы стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Он — высокий, напряжённый, с глазами, полными гнева и паники. Я — бледная, дрожащая, но с неожиданно твёрдым взглядом. — Ты ищешь это? — мой голос прозвучал тихо, но чётко. Я указала взглядом на телефон, лежащий у неё за спиной. Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде уже не было скрытности. Там была голая, неприкрытая ненависть. И признание. Игра была окончена. Маски сорваны. Теперь оставалось только одно — посмотреть, кто из нас окажется сильнее в этой ночной схватке без правил. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, два силуэта, освещённые лишь бледным светом луны из окна в конце коридора. Воздух трещал от невысказанных обвинений, от признаний, готовых сорваться с губ, от животного ужаса и ярости. Я видела, как сжались его кулаки. Видела, как мышцы на его шее напряглись тетивой. Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня, огромная и угрожающая. Инстинкт кричал ей отступить, запереться, спрятаться. Но что-то иное, новое, холодное и железное внутри, заставило устоять. Я выпрямила спину, подняла подбородок. Мои собственные пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Ты что, совсем спятила? — его голос прозвучал низко, хрипло, сдавленно. В нём не было прежней неловкости, только гнев и… страх. Он боялся. Эта мысль ударила в неё, как удар тока, даруя невероятную, опьяняющую силу. — Что ты скрываешь, Ричи? — мой собственный голос удивил меня. Он звучал не как голос испуганной девочки, а низко, почти спокойно, с леденящей душу точностью. — От кого эти сообщения? Кто ждёт ответа? Он замер. Его глаза, привыкшие прятаться, расширились. Я видела, как зрачки его вобрали в себя весь скудный свет. Он не ожидал, что я увидела. Не ожидал, что у меня хватит смелости спросить. — Не твоё дело, — прошипел он, делая ещё шаг. Расстояние между нами сократилось до опасного. Я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его прерывистое дыхание. — Отдай телефон. — Или что? — я не отступила ни на дюйм. Моё сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, но взгляд не дрогнул. — Сделаешь со мной то же, что делал в моей комнате? Прикоснешься ко мне? Его дыхание захрипело. Эти слова, произнесённые вслух, в этом тихом, семейном коридоре, казалось, подожгли фитиль внутри него. Его взгляд, полный ненависти, внезапно вспыхнул знакомым огнём — тем самым, что пылал за маской Призрачного лица. — Ты сама этого всегда хотела, — его голос стал тихим, скользким, проникающим под кожу. — Ты просила об этом каждым своим взглядом. Каждой дрожью. Он бросился на меня. Это не было порывистым, яростным наскоком. Это было стремительное, обдуманное движение хищника. Его руки схватили не за горло, а за бёдра, прижимая к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Он толкал меня назад, в проём гостевой комнаты, его тело прижималось к мой, знакомое и ненавистное. — Перестань! — вырвалось у меня, но это звучало слабо, беспомощно. Он втолкнул меня в комнату, и дверь с грохотом захлопнулась. Его одна рука продолжала сжимать моё, а другая — та, что была ранена, — двинулась вверх, под край футболки. Шершавые пальцы коснулись оголённой кожи живота. Я вздрогнула, тело вспомнило всё — прикосновения через перчатку, холод стали, боль, смешанную с предательским наслаждение. Отвращение подкатило к горлу. — Нет… — прошептала я, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Ты говорила «да», — прошипел он ей в ухо, его губы коснулись мочки, и от этого прикосновения тело бросило в жар и в холод одновременно. — Ты кончала на моём ноже. Ты моя. Его пальцы ползли вверх, к груди, грубо сжимая её через тонкую ткань бюстгальтера. Его дыхание стало тяжёлым, возбуждённым. Он забыл о телефоне, о опасности, о всем на свете. Моё тело, мой страх, моё сопротивление — это было то, ради чего он всё затеял. Мы рухнули на кровать. Он прижал меня, его вес обрушился сверху, знакомый и ужасающий. Его колено раздвинуло ноги. Он рвал одежду, его пальцы оставляли синяки на коже. Я чувствовала его эрекцию через ткань штанов, упирающуюся в бедро, и это ощущение вызвало новую волну паники. Я сопротивлялась, извивалась, но он был сильнее, а собственное тело, предательски, отзывалось на его животные прикосновения дрожью, которую я ненавидела больше всего на свете. И в этот миг абсолютного унижения, когда его губы прижались к моей шее, а рука рвалась сорвать с меня трусы, разум, парадоксальным образом, прояснился. Я перестала бороться. Я перестала чувствовать. Я просто смотрела в потолок поверх его плеча и прошептала, голос был плоским, безжизненным: — Итан услышит. Имя его брата прозвучало как ледяной душ. Он замер. Его тело, прижатое ко мне, напряглось. Его губы оторвались от моей кожи. В его глазах, затуманенных похотью, мелькнуло что-то — недоумение, запоздалый ужас перед тем, что он почти сделал. Перед тем, где он это делает. Прямо в комнате рядом со спальней его брата. Этот миг колебания был всем, что мне было нужно. Моя рука, свободная, рванулась вверх. Не под подушку. К его лицу. Пальцы впились в его глаза, в его щёки, царапая, рвя кожу. Он взревел от боли и ярости, отшатнувшись. Его хватка ослабла. И тогда я нанесла второй удар. Коленом. Точно, со всей силы, в то самое место на его животе, куда неделю назад вошло лезвие моего ножа. Раздался сдавленный, животный стон. Он сложился пополам, сполз с меня, рухнув на пол с глухим стуком. Он лежал, скрючившись, держась за живот, и издавал хриплые, захлёбывающиеся звуки. Я откатилась от него, сползла с кровати на пол. Я стояла над ним, вся дрожа, задыхаясь. Моя одежда была порвана, тело в синяках и ссадинах. На шее краснели следы от его губ и зубов. Он был повержен. Болен. Беззащитен. И я смотрела на него, и не чувствовала триумфа. Не чувствовала даже страха. Только бесконечную, всепоглощающую пустоту и горькое, металлическое послевкусие победы, которая пахла его потом, его дыханием и его болью. Я отвоевала своё тело. Но цена этому была ещё одним кусочком её души, растоптанным в этом кошмаре. Я сделала шаг назад, потом другой. Потом повернулась и, не оглядываясь, побежала вниз, к телефону, к свету, к помощи. Оставляя его лежать в темноте на полу — не как монстра, а как жалкое доказательство того, во что может превратить человека одержимость. И какую цену приходится платить за то, чтобы выйти из этого живой. Я бежала вниз по лестнице, не чувствуя под ногами ступеней. Босые ступни шлёпали по холодному дереву, а в ушах стоял оглушительный гул — не внешний, а внутренний, рёв собственной крови, пульсирующей в висках в такт безумному сердцебиению. Каждый атом тела кричал, каждый нерв горел. Я чувствовала на коже оставленные им метки — жгучие полосы, где его пальцы впивались в плоть, холодные, липкие пятна его слюны на шее, тупую боль в бёдрах от его сжимающих рук. Я ворвалась в гостиную, захватывая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Телефон. Нужно было найти телефон. Взгляд метался по комнате, выхватывая из полумрака знакомые очертания мебели. Стол. Диван. Тумбочка. Я наткнулась на что-то твёрдое, упала на колени перед диваном и, судорожно шаря руками под ним, наткнулась на холодный, гладкий прямоугольник. Телефон Итана. Он забыл его. Пальцы, дрожащие, неуклюжие, с трудом набрали номер экстренной службы. Я прижала аппарат к уху, слыша в трубке долгие гудки, и в это время взгляд упал на собственное отражение в тёмном экране телевизора. Искажённое, бледное лицо. Растрёпанные волосы. Широкие, полные невысказанного ужаса глаза. И главное — шея. На неё, на бледную, нежную кожу, ложились тёмные, багровые пятна. Следы. Его следы. Следы того, что он был здесь. Что он касался меня. Что он почти… Из трубки послышался голос. Спокойный, профессиональный. «Служба спасения, что у вас произошло?» Я открыла рот, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на скрежет. Я сглотнула комок тошноты и страха, заставив себя говорить. Я выдавила адрес, своё имя, коротко, обрывисто: «На меня напали. Он здесь. В доме». Пока я говорила, сознание словно разделилось. Одна часть вела диалог с диспетчером, другая — с невероятной, кристальной ясностью — фиксировала каждую деталь. Трещинку на потолке. Узор на ковре. Тиканье часов на кухне. И собственное тело — как будто отстранённо, со стороны. Я чувствовала, как по спине медленно, неумолимо стекает капля пота. Чувствовала, как дрожат колени, ударяясь друг о друга. Чувствовала глубокую, ноющую боль внизу живота — от его грубого толчка, от напряжения борьбы. И странное, предательское тепло там же — отпечаток его желания, которое, несмотря на весь ужас, собственное тело запомнило и отозвалось. Я ненавидела себя за это. Ненавидела это тело, которое могло реагировать на насилие, как на ласку. Которое хранило память его прикосновений под кожей, как шрам. «Оставайтесь на линии, помощь уже в пути», — говорил голос в трубке, но я уже почти не слышала его. Я сидела на полу, обхватив себя руками, и тихо раскачиваясь взад-вперёд. Слёз не было. Была только всепоглощающая, леденящая пустота. Я выиграла. Я выжила. Но победа ощущалась как поражение. Она чувствовала себя грязной. Использованной. Разбитой. Я снова и снова прокручивала в голове тот момент, когда его губы коснулись шеи. Момент, когда собственная воля начала растворяться под напором его силы. Кто я теперь? Жертва? Победительница? Или нечто иное — существо, рождённое в этом насилии, несущее его отпечаток навсегда? Снаружи послышался нарастающий вой сирены. Красные и синие огни заплясали на стенах комнаты, окрашивая её в праздничные цвета. Но внутри всё было окрашено в один цвет — цвет стыда, страха и одиночества. Я понимала, что сейчас войдут люди. Они увидят меня. Увидят мою разорванную одежду, синяки, мой позор. Они будут задавать вопросы. И мне придётся говорить. Говорить о том, что было. Прикасаться к этому снова и снова. Я закрыла глаза, прижавшись лбом к холодному стеклу телефона. Помощь была уже близко. Но я знала, что настоящее сражение — сражение с памятью своего собственного тела, с его предательскими воспоминаниями — только начиналось. И это будет самая долгая и самая одинокая война в моей жизни.