Тайна Малфоев

Слух, словно черная зараза, просочился в самые темные углы. Шепот, которого Нарцисса боялась больше смерти, достиг ушей Того, Кого Не Называли. «Грязнокровка. В особняке Малфоев. Не пленница. Забава». Когда Темный Лорд возник в бальном зале Мэнора в окружении Беллатрисы и других Пожирателей, воздух застыл, превратившись в ледяную глыбу. Его взгляд, алый и бездонный, скользнул по Люциусу, по Нарциссе, и они оба рухнули на колени, не в силах вынести его тяжесть. «Мне донесли, что вы завели себе питомца, Люциус, — его голос был тише змеиного шипения, но оттого лишь ужаснее. — И не соизволили поделиться. Более того… прятали. Это отдает сентиментальностью. А сентиментальность — это гниль». Нарцисса попыталась что-то вымолвить, найти оправдание, но ее горло сжала невидимая удавка. «Вы хотели скрыть свою грязь? — продолжил Волан-де-Морт. — Что ж. Я заставлю вас возлюбить ее. Покажу всем, до какого дна могут опуститься те, кто именует себя чистокровными». Он медленно поднял палочку. Не указующе, а плавно, словно дирижер, готовящийся начать адскую симфонию. «Империо!» Волна магии, непохожая ни на что, что Гермиона знала прежде, накрыла ее с головой. Это было не подавление воли. Это была ее полная переплавка. Ее собственный страх, ее стыд, ее потаенное, порочное влечение к ним обоим — всё это было подхвачено, усилено в тысячу раз и превращено в единственную, всепоглощающую команду: ЖЕЛАЙ. ЖЕЛАЙ ИХ. ПОКАЖИ ВСЕМ. Такое же проклятие, отточенное индивидуально, обрушилось на Люциуса и Нарциссу. Для него — это была жажда обладания, сбросившая все аристократические покровы, смешанная с приказом опозорить ту, что считал своей собственностью. Для нее — животный ужас за себя и Драко, сплетенный с извращенной необходимостью принять плоды своих же игр. Они не могли сопротивляться. Их тела поднялись и пошли друг к другу, ведомые не их волей, а чудовищной ее пародией. Первым нарушил тишину Люциус. Его руки, дрожащие, но неумолимые, впились в Гермиону. Он не рвал ее одежду. Он лишь коснулся серого платья, и ткань сама расползлась по швам под напором магии, обнажая ее, как спелый плод. Его пальцы сжали ее грудь — не с нежностью, а с жадностью, заставляя выгнуться с тихим, предательским стоном. Ее собственное тело, отравленное проклятием, отвечало на его прикосновения. Влажность между ее бедер была порождена не страхом, а вселенским, навязанным возбуждением. Затем он повернулся к Нарциссе. Его взгляд был пуст. Он рывком сорвал с нее платье, обнажив знакомую до последней родинки кожу. Но сейчас это было не право супруга. Это был ритуал осквернения. Он притянул ее к себе и впился губами в ее губы — это был не поцелуй, а укус, поглощение. Его руки скользили по ее спине, оставляя багровые полосы. Волан-де-Морт наблюдал, и его тонкие ноздри вздрагивали, словно он вдыхал аромат редкого вина — аромат растоптанных душ. «А теперь, — прошипел он, — явите миру ваше единение». Магия сдавила их, заставила опуститься на колени, а затем лечь на холодный паркет в центре зала, в кольце насмехающихся масок. Люциус оказался между ними. Его тело, худое и бледное, было напряжено, как тетива. Он вошел в Гермиону первым. Резко, глубоко, вырвав из ее горла крик — но в этом крике был не только ужас. Проклятие выжимало из нее ответные, постыдные движения бедер, заставляя ее тело принимать его, обволакивать, искать свое унизительное удовольствие в этом акте насилия. Ее пальцы впились не в него, а в плечо Нарциссы, ища хоть какой-то опоры в этом аду. Затем, не выходя из Гермионы, он повернулся к жене. Его рука потянула Нарциссу за бедро, грубо прижав ее к себе сбоку. Он вошел в нее следующим яростным толчком, заставив ахнуть от боли и потрясения. Теперь они были сплетены втроем, скованные одним порочным звеном. И магия заставила их двигаться. Это был танец. Медленный, отвратительный, сладострастный танец. Люциус, ведомый проклятием, находил такой ритм, что заставлял стонать их обеих. Гермиона, ее лицо было залито слезами, но ее бедра предательски вздымались навстречу ему. Нарцисса, стиснув зубы, чувствовала, как ее собственное тело, знавшее лишь ласки мужа или игры с пленницей, отзывается на это тройное соитие волнами вымученного, стыдного наслаждения. Они были куклами. Их самые сокровенные места, их стоны, их прикосновения — всё это принадлежало не им. И в то же время это БЫЛИ они. Проклятие вытащило наружу всё самое темное, что таилось в их душах, и заставило это плясать на потеху публике. Беллатриса хохотала, хриплым, исступленным смехом. Когда волны оргазма, навязанного, нежеланного, начали перекатываться через них, вырывая из глоток не крики наслаждения, а стенания полного саморазрушения, Волан-де-Морт наконец опустил палочку. Он подошел к ним, пока они лежали в луже пота, сперме и слез, всё еще сплетенные в отвратительный клубок. «Вот он, подлинный лик аристократии, — тихо произнес он. — Грязь, позорящая саму себя. Запомните этот урок. Ваши тела, ваши желания принадлежат мне. Любая ваша тайна — моя. Любая ваша слабость будет обнажена». Он развернулся и вышел, оставив их лежать в центре бального зала — трех сломленных существ, связанных самым ужасным из возможных союзов. Казалось, кошмар достиг своего предела. Но тьма, как выяснилось, всегда может стать гуще. Волан-де-Морт остановился на пороге, его алая радужная оболочка скользнула по распластанной фигурке Гермионы, по ее телу, испачканному спермой и слезами. В его бездонных глазах что-то шевельнулось — не человеческое желание, а холодный, хищный интерес коллекционера, нашедший новый, неопробованный экспонат. «Забава Малфоев, — прошипел он, медленно возвращаясь в центр зала. — Я забыл оценить ее… лично.» Его длинные, бледные пальцы развязали шнурки его мантии. Ткань расступилась, и взору предстало его тело — неестественно худое, почти скелетообразное. А между бедер, в диком контрасте с общей хилостью, стоял его член. Он был огромным, монструозным, с набухшими темными венами, пульсирующий животной, нечеловеческой силой. Он казался инородным, пришитым к этому иссохшему телу, орудием пытки, а не удовольствия. Гермиона, все еще находясь в полусознательном состоянии, увидела его. Ее глаза, застланные слезами, расширились от чистого, животного ужаса. Она инстинктивно поползла назад, прижимаясь к теплым, липким телам Люциуса и Нарциссы, ища у них защиты, хоть какого-то укрытия. «Не-надо…» — вырвалось у нее, хриплый, забитый слезами шепот. Это была мольба существа, заглянувшего в самую бездну. Волан-де-Морт не удостоил ее слов ответом. Он лишь коротко взмахнул палочкой. «Петрификус Тоталус». Заклятие обрушилось на Гермиону, как удар молота. Ее мышцы окаменели, дыхание застряло в горле. Она замерла в полусидячей позе, опершись на локоть, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Только ее глаза, полные немого ужаса, метались по комнате. Она была полностью парализована, идеальная кукла для следующего акта надругательства. Темный Лорд грубо раздвинул ее бедра, все еще влажные от Люциуса. Его взгляд скользнул по ее растерзанной, воспаленной плоти. Он приставил кончик своего члена к ее узкому, неподготовленному входу. Даже несмотря на смазку и остатки семени Люциуса, он был слишком велик. Чудовищно велик. Он надавил. Это было не проникновение. Это было вторжение. Гермиона почувствовала, как ее тело разрывается изнутри. Острая, раздирающая боль пронзила ее насквозь. Она пыталась закричать, но заклятие паралича сковывало ее гортань — лишь беззвучный, душераздирающий стон вырвался из ее сжатых губ. Ее глаза закатились, мир поплыл в багровом тумане. Он двигался медленно и методично, сокрушая каждое сопротивление ее юного тела. Каждый сантиметр его продвижения внутрь был новой пыткой. Он не испытывал возбуждения в человеческом понимании — его лицо оставалось маской холодной концентрации, будто он выполнял сложный ритуал. Он вколачивал себя в нее, растягивая, разрывая нежные ткани, которые отчаянно сопротивлялись, не в силах принять такой размер. Несмотря на паралич, ее тело вздрагивало в такт его толчкам, сотрясаемое внутренней агонией. Из ее зажатого рта вырывались хриплые, прерывистые звуки, похожие на предсмертное хрипение раненого зверька. Слезы, которые она больше не могла сдерживать, ручьем текли по ее неподвижному лицу, смешиваясь с потом на ее висках. Он использовал ее тело с безразличной жестокостью, как используют дыру в стене — без интереса, без страсти, только с холодной, разрушительной целью. Это был акт абсолютного доминирования, финальное доказательство того, что ничто — ни ее воля, ни ее тело, ни ее боль — не имеет значения перед его силой. И когда он наконец достиг своей чудовищной кульминации, изливаясь в нее ледяным потоком, Гермиона почувствовала, как внутри нее что-то окончательно и бесповоротно ломается. Это была не просто физическая целостность. Это была ее душа. Волан-де-Морт вышел из нее так же резко, как и вошел. Он с отвращением стряхнул с себя капли ее крови и своих выделений и, не глядя на ее неподвижную фигуру, надел мантию. «Теперь она должным образом помечена, — прозвучал его бесстрастный голос. — И принадлежит мне.» Он удалился, оставив ее лежать на полу — разорванную, оскверненную и абсолютно пустую. Петля ослабла, но двигаться она уже не могла. Она просто лежала и смотрела в потолок, в ее глазах не осталось ничего, кроме пустоты, глубже любой тьмы, которую мог бы создать Темный Лорд. *** Следующие несколько дней в Мэноре прошли в гнетущей, звенящей тишине. Люциус заперся в своем кабинете, не выходя даже к столу, словно пытался смыть с себя позор, въевшийся в кожу. В комнате Гермионы пахло травами и мазями — Нарцисса, отложив в сторону все свои игры и унижения, с почти хирургической тщательностью обрабатывала каждый порез, каждый синяк, каждую ссадину, оставленную чудовищным соитием. Сейчас Гермиона спала, разметавшись по подушке. Ее лицо, наконец, утратило выражение застывшего ужаса, но даже во сне было печальным. Нарцисса сидела на краю кровати, ее тонкие пальцы медленно, почти нежно, водили по оголенной спине девушки, ощущая под кожей следы недавних побоев. В ее холодном сердце, словно первый росток сквозь асфальт, пробивалось что-то странное и забытое — нечто, очень отдаленно напоминающее жалость. Именно в этот момент с тихим шорохом в камин упало письмо. Небольшой свиток, перевязанный черной лентой и запечатанный воском с хорошо знакомым знаком. Сердце Нарциссы ушло в пятки. Она медленно подошла, разорвала печать и развернула пергамент. Почерк был острым, безжалостным. «Лелейте свою игрушку, Нарцисса. Приводите ее в порядок. Мой визит был лишь началом. Я могу возжелать ее снова, и в следующий раз я не потерплю, чтобы мое имущество было повреждено.» Холодный ужас сковал ее изнутри. Это был не просто приказ. Это был смертный приговор, растянутый во времени. За ее спиной послышался тихий шорох. Гермиона проснулась. Ее глаза, еще мутные от сна, встретились с взглядом Нарциссы, и в них мгновенно вспыхнула паника. Она прочла все, что нужно, на ее лице. «Отпустите меня, — голос Гермионы был хриплым от недавних криков. Она села на кровати, сжав простыню в кулаках. — Пожалуйста, отпустите меня… пока я еще могу бежать. Пока во мне еще есть что-то, что хочет бежать». Нарцисса медленно повернулась к ней, сжимая в руке зловещий пергамент. «Я не могу, малышка, — ее собственный голос прозвучал устало и, к ее удивлению, без привычной ядовитости. — Я не могу». Она подошла к кровати и, движимая внезапным порывом, которого сама не понимала, мягко поцеловала Гермиону в макушку, в густые каштановые волосы, все еще пахнущие ее лечебными зельями. Где-то в глубине ее очерствевшей души шевельнулась та самая непонятная нежность. Гермиона, словно ища защиты, прижалась лицом к ее шелковой блузке, к упругой груди. Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. «Он убьет меня, — прошептала она, и в ее голосе было леденящее душу осознание. — В следующий раз он просто убьет меня. Изнутри.» Нарцисса смотрела в стену поверх ее головы. Ее лицо было маской. «Я знаю, — ответила она с ледяным, отстраненным спокойствием. — Но я постараюсь сделать так, чтобы он не убил. А только… поимел.» Это прозвучало так чудовищно, так бесчеловечно, что Гермиона вздрогнула и попыталась отстраниться. Но тут терпение Нарциссы лопнуло. Весь ее страх, все отчаяние и ярость от их беспомощности вырвались наруху. «И хватит реветь, Грейнджер!» — резко крикнула она, хватая девушку за плечи. Ее глаза горели. — «Думаешь, мне в этом аду сладко живется? Думаешь, меня все это устраивает? Моего мужа, который сломлен! Моего сына, который дрожит от страха! Этот дом, который превратился в золотую клетку с ядовитыми прутьями?!» Ее голос сорвался. Гермиона замерла, глядя на нее с новым, странным пониманием. И вместо того чтобы оттолкнуть, она, наоборот, прижалась к ней еще крепче, обвив руками ее талию, ища спасения в единственном существе, которое, пусть и извращенно, но все же заботилось о ней в этом кошмаре. «Я не хочу жить в клетке, — прошептала Гермиона, уже скорее сама себе. — Даже в золотой…» «Я не выдержу его снова, леди Малфой, — голос ее снова задрожал. — Я не выдержу… его. Это… это слишком.» Нарцисса закрыла глаза, сделав глубокий вдох. Ее пальцы снова обрели ту странную нежность. Она села рядом, обняла ее за плечи и принялась мягко гладить ее по руке, целуя то в ладонь, то в запястье, как будто пытаясь запечатать поцелуями ее боль. «Ну все, зайка, успокойся, — ее шепот был теперь похож на колыбельную, пусть и пропитанную ядом их реальности. — Успокойся. Пока ты жива… пока мы живы… есть шанс. Просто переживи это. Мы просто должны это пережить.» Тем временем, в запыленной библиотеке на Тисовой улице, царила напряженная, но полная решимости атмосфера. Гарри, его лицо осунувшееся от бессонных ночей, водрузил на стол черный, потрескавшийся от времени дневник. Рядом с ним лежала изящная золотая шкатулка, испещренная рунами — реликвия Рэйвенкло, найденная с проницательной помощью Луны. «Предпоследний, — хрипло произнес Гарри, проводя пальцем по шраму на лбу. — Осталась только Нагайна. И… он.» Рон, стоявший у карты Малфой-Мэнора, сжал кулаки. Его веснушчатое лицо, обычно выражавшее добродушие, сейчас было искажено решимостью. «И мы знаем, где она. Почти точно. Защита…» — он ткнул пальцем в сложную паутину заклятий на карте, — «…адская. Но не непробиваемая.» Чжоу Чанг, тихая и сосредоточенная, склонилась над древним фолиантом по защитным чарам. «Они полагаются на старые, кровные ритуалы. Сильные, но негибкие. Здесь… и здесь… могут быть точки входа. Если отвлечь их изнутри.» «Мозгошмыги говорят, что стены Мэнора плачут, — мягко добавила Луна, ее взгляд был расфокусированным, будто она прислушивалась к чему-то за пределами комнаты. — От боли и стыда. Они помогут нам найти самую тихую щель.» Они склонились над столом, их тени плясали на стенах в свете единственной лампы. Рон чертил на пергаменте стрелы, Гарри предлагал точки для атаки, Чжоу и Луна дополняли их магическими выкладками и странными догадками. Рон, глядя на обретающий форму план, не мог сдержать вспыхнувшую в груди надежду. Он представил себе Гермиону — упрямую, умную, может быть, напуганную, но непокоренную. Он был уверен, что они успеют. «Они не знают, что мы идем, — с жаром сказал он, его глаза блестели. — У них нет ни малейшего понятия. Мы прорвемся, вытащим ее, и…» Он не договорил, но по его лицу было ясно, что он представляет себе счастливый конец. Объятия. Слезы облегчения. Возвращение своей лучшей подруги. «Жди, моя любовь, — прошептал он так тихо, что никто, кроме него, не услышал, глядя в сторону, где, как он знал, находился Мэнор. — Мы уже в пути.» Их план был безумным. Блестящим, но безумным. Используя комбинацию маскировочных чар, данных Чжоу, и странного, интуитивного знания Луны о «пустотах» в магии, они нашли слабое место — не в главном щите, а в древней дренажной системе, ведущей из старой оранжереи. Это был крошечный, едва заметный изъян, но его было достаточно. Той ночью, когда луна скрылась за тучами, четверо фигур, невидимых под мантией-невидимкой, прокрались к границе поместья. Воздух звенел от защитных чар, но Луна, шепча что-то о «поющих камнях», повела их по невидимой тропе. Сердце Гарри бешено колотилось. Каждый шаг мог быть последним. И вот, используя ослабляющее заклинание, которое они разработали за недели исследований, они создали крошечный разрыв. Достаточный, чтобы пролезть один за другим. Они были внутри. Тихо, как призраки, они скользили по темным, безлюдным коридорам, следуя за слабым, но верным ощущением Гарри. Они не знали. Они не могли и представить, что их проникновение совпало с экстренным собранием Пожирателей. Не знали, что по зову Темного Лорда в Мэнор стеклись десятки его последователей. И уж точно не знали, что сам Волан-де-Морт, разгневанный каким-то провалом на континенте, прибыл сюда лично, чтобы учинить расправу над виновными и заодно проверить состояние своей... новой собственности. Пока они крались, прижимаясь к холодным стенам, в бальном зале на нижнем этаже, прямо под ними, собирался цвет самого мрачного общества магической Британии. И их хрупкая мантия-невидимка и маскировочные чары были ничем перед пронзительным взором самого могучего темного волшебника всех времен. Они были мышами, забравшимися в логово спящего льва. И в этот самый миг лев открывал глаза.