Тайна Малфоев

Их хрупкая мантия-невидимка была сорвана залпом мощнейших защитных чар, которые привел в действие разгневанный Волан-де-Морт. Воздух в подземельях Мэнора взорвался ослепительными всполохами, заставив пыль столетий плясать в сумасшедшем карнавале света и тени. Хаотичная, яростная схватка вспыхнула мгновенно, как пожар в пороховом погребе. Вспышки зеленого и красного света, похожие на удары ядовитых хлыстов, выхватывали из мрака оскаленные маски Пожирателей, искаженные гримасы ярости и предвкушения. Гарри, Рон, Луна и Чжоу, отчаянно отбиваясь, спиной к спине, понимали – их тонко сплетенный план рухнул в прах, оставив лишь горький привкус пепла на губах. Им чудом удалось, используя замешательство и прикрываясь друг другом, вырваться через тот же лаз обратно, унося с собой не только раны, но и гнетущее, всепоглощающее осознание полного, безоговорочного провала. Они не знали, что их отчаянная попытка стоила Гермионе последней, хрупкой, как паутина, надежды. В это же время в будуаре Нарциссы царила неестественная, натянутая тишина, густая и тягучая, как патока. Воздух был напоен ароматом дорогих духов и страха. Гермиона, прижавшись к ней, как испуганный птенец к единственному источнику тепла, тихо, монотонно читала вслух старую, потрепанную книгу стихов – это был их новый, хрупкий ритуал, островок призрачного спокойствия в бушующем море ужаса. Дверь распахнулась без стука, с грохотом врезавшись в стену. На пороге, подобно мрачному призраку, стоял Люциус. Его лицо было пепельно-серым, а взгляд – пустым, словно выжженным изнутри. Он не смотрел на них, а уставился куда-то в пространство за их спинами, в точку, где сходились все его страхи и поражения. «Темный Лорд требует тебя в бальный зал, – его голос был безжизненным, механическим, лишенным даже капли прежнего, привычного высокомерия. – Немедленно.» Слова повисли в тяжелом, напудренном воздухе, а затем впились в Гермиону ледяными иглами, пронзив до самых костей. Она вся затряслась, мелкой, неконтролируемой дрожью, инстинктивно вцепившись тонкими пальцами в шелковый рукав Нарциссы, словно та была ее единственным якорем спасения в этом внезапно налетевшем шторме. «Леди Малфой, пожалуйста, – ее голос сорвался на шепот, хриплый, полный животной, невыносимой мольбы. – Сделайте что-нибудь! Умоляю вас! Он… он снова… Я не переживу этого! Я не смогу!» Она не догадывалась, что ее спасение было так близко и так безнадежно провалилось. Ее мольба, полная отчаяния, была обращена в бездушную пустоту. Нарцисса замерла. На ее идеальных, высеченных из мрамора чертах на мгновение, короткое, как вздох, промелькнула тень той самой непонятной нежности, той жалости, что нежным ростком проросла в последние дни среди руин ее жизни. Она почувствовала живое, трепетное тепло дрожащего тела девушки, видела ее широкие, полные бездонного ужаса глаза, в которых отражалась ее собственная искаженная тень. Казалось, вот он – тот самый судьбоносный выбор, разверзшийся прямо перед ней. Но это мгновение длилось не дольше взмаха крыла мотылька, прилетевшего на огонь и сгоревшего в нем. Маска аристократической холодности и выживания любой ценой, выстраданная и выкованная годами, сомкнулась вновь, жестче, прочнее и неумолимее прежнего. Она не просто отстранилась – она резко, почти грубо, с силой оттолкнула Гермиону от себя, будто отбрасывая горячий уголек. «Иди, – ее голос прозвучал отточенным стальным лезвием, рассекающим воздух. В нем не было ни капли тепла, ни искры сострадания. – И не хнычь. Ты только опозоришь себя еще больше перед своим палачом.» Она резко отвернулась, изящно подойдя к камину, демонстративно развернув книгу, словно погрузившись в чтение. Ее поза была безупречна и непроницаема, словно высечена из единого куска льда. В этом отточенном, театральном жесте был приговор не только Гермионе, но и той слабой, предательской части ее самой, что на миг посмела пожалеть. Гермиона застыла, не в силах отвести взгляд от ее прямой, негнущейся спины. Последний оплот, последняя призрачная надежда рухнула, погребя под обломками ее волю. В ее глазах, казалось, погасла последняя, упрямо тлевшая искра. Медленно, как автомат, движимый чуждой волей, она поднялась с мягкого ковра и, не глядя на бесстрастного Люциуса, поплелась за ним навстречу своей судьбе, в сияющий центр бального зала, где ее уже ждал Темный Лорд, желавший на этот раз попробовать ее по-другому, изощреннее. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Нарциссу наедине с треском дров в камине и леденящим, пронизывающим холодом в собственной душе. Воздух в бальном зале был густым, тяжелым и сладковатым от злорадства и неподдельного предвкушения. Едва Гермиону втолкнули в центр зала, под насмешливые взгляды свиты, как Волан-де-Морт, не говоря ни слова, плавно и стремительно двинулся к ней. Его движение было беззвучным и точным, как удар кобры. Холодные, костлявые, смертельно бледные пальцы впились ей в горто, сдавив его с такой нечеловеческой силой, что в глазах тут же потемнело, а в ушах зазвенела оглушительная тишина. Он пригнул ее к пыльному полу, с силой заставляя встать на колени перед лицом улюлюкающей, жаждущей зрелища толпы. «Ты стоишь мне времени, грязь», — его шипящий, сипящий шепот, словно ядовитое жало, резал слух и мозг. Он не стал раздевать её, не стал утруждать себя. Лишь короткий, почти небрежный взмах палочки — и её одежда сама разошлась по швам с тихим шелковым хрустом, обнажая тело, всё ещё покрытое сине-багровыми синяками и следами недавних «утех». Тонкая ткань трусиков испарилась под действием магии, оставив лишь легкое дуновение. Он окинул медленным, властным взглядом своих верных последователей, и на его тонких, бескровных губах зазмеилась уродливая, самодовольная улыбка. «Я надеюсь, твоя задница так же чиста от скверны, как твои друзья надеются на твоё спасение», — прошипел он, и его слова повисли в воздухе леденящим душу, многообещающим кошмаром. — «Но мы это исправим. Мы отметим тебя так, как не отметит никто и никогда.» Люциус, стоявший у стены, в тени колонны, побледнел ещё больше, если это было возможно. Он резко, почти судорожно развернулся и, не глядя ни на кого, быстрыми, сбивчивыми шагами почти выбежал из зала, громко хлопнув массивной дверью. Он не мог быть свидетелем этого. Не мог рисковать, что его снова, как презренную марионетку, втянут в этот бесконечный, унизительный кошмар. Для Гермионы же кошмар только начинался, раскрывая свои самые потанные, мерзостные глубины. То, что последовало, было не просто актом грубого, животного насилия. Это был тщательно спланированный ритуал уничтожения, растления и стирания личности. Когда Волан-де-Морт вошёл в неё, это было похоже на то, как её нежное, живое тело разрывают на части раскаленными щипцами. Острая, раздирающая, до хруста ломающая кости боль, на которую её измученная психика уже не могла реагировать криком. Она лишь тихо, прерывисто стонала, её сознание, словно испуганный зверек, пыталось спрятаться в самом тёмном, глухом уголке её разума, пока ее тело, будто чужое, подвергалось полному, тотальному осквернению. Когда Темный Лорд закончил, он легко отступил, с брезгливым, нескрываемым отвращением стряхнув с себя капли её алой крови. Он не удостоил безжизненно лежащую на полу жертву даже взгляда. «Она ваша», — бросил он своим приспешникам, и в его голосе звучала скука и пресыщение. — «Развлекитесь. Напомните ей, кому она принадлежит отныне и навсегда.» И началось самое страшное. Тень первого Пожирателя, пахнущая потом и жестокостью, накрыла её. Потом второго. Третьего. Она не видела лиц, только бездушные маски, только скользящие, уродливые тени. Её тело, онемевшее от боли и шока, переходило из рук в руки, как вещь, как игрушка. Кто-то был груб и поспешен, кто-то — почти методичен, изощрен в своей холодной жестокости. Это был не секс, а акт тотального поругания, утверждения абсолютной власти над тем, что теперь безраздельно принадлежало их господину. Она не сопротивлялась. В ней не осталось сил даже на это. Она просто лежала, широко раскрытыми глазами глядя в расписной, когда-то прекрасный потолок бального зала, по которому когда-то вальсировала легкомысленная светская элита. Её разум окончательно отделился от тела, паря где-то под самым потолком и с холодным, посторонним любопытством наблюдая за тем, как некогда умная, гордая, пламенная Гермиона Грейнджер медленно, но неотвратимо превращается в сломленную, окровавленную, опустошенную вещь. В её глазах, затуманенных болью, не осталось ни страха, ни ненависти — лишь всепоглощающая, бездонная пустота, глубже и чернее любой тьмы, которую мог создать своим искусством Волан-де-Морт. Они использовали её, пока сами не пресытились и не выдохлись, и бросили на холодном, скользком паркете, как использованную, грязную тряпку. Агония, казалось, длилась целую вечность, выворачивая время наизнанку. А потом наступила оглушительная тишина, страшнее и пронзительнее любого, самого отчаянного крика. Комната тонула в серых, безразличных сумерках. Гермиона лежала на кровати, уставясь невидящим взглядом в одинокую, тонкую трещину, убегавшую по потолку. Она не двигалась, не плакала, не издавала ни звука. Ее тело было живой, дышащей картой жестокости — фиолетовые и багровые подтеки, следы укусов, ссадины и царапины покрывали ее с ног до головы. Но все эти внешние раны были ничем по сравнению с мертвенной, ледяной тишиной, воцарившейся внутри. Она была пуста, как выпотрошенная ракушка. Сломлена окончательно и бесповоротно. Нарцисса сидела на краю кровати, и по ее идеально выхоленным, бледным щекам беззвучно текли редкие, тяжелые слезы. Она не пыталась их смахнуть, да и не замечала их. Впервые за долгие, долгие годы она позволяла себе чувствовать что-то настоящее, что-то кроме вечного, грызущего страха, показного высокомерия и яростной злобы. Она смотрела на это изуродованное, хрупкое юное тело, на мертвенную, абсолютную пустоту в когда-то таких живых, умных, огненных карих глазах, и ее собственное нутро, ее душа содрогалось от чего-то острого, незнакомого и всесокрушающего. Осторожно, с почти священным трепетом, боясь причинить новую, непоправимую боль, она легкими пальцами коснулась спутанных, влажных от слез и пота каштановых кудрей. Ее пальцы, привыкшие за долгие годы либо к грубой силе, либо к холодной, расчетливой ласке, теперь предательски дрожали. «Детка…» — ее голос сорвался на низкий, хриплый шепот, грубый от сдерживаемых, рвущихся наружу эмоций. — «Я… я подумаю. Я найду способ. Я вытащу тебя отсюда. Я должна. Хоть кто-то… хоть один из нас должен спастись из этого кромешного ада.» Она говорила это в безмолвную, равнодушную пустоту, не ожидая и не надеясь на ответ. Но ей нужно было это сказать. Себе. Ей. Немой, несправедливой Вселенной. Это была не просьба, а клятва, выстраданная в муках. Она взяла с прикроватного столика небольшую фарфоровую баночку с заживляющей мазью и начала свою неторопливую, скрупулезную работу. Движения ее рук были бесконечно нежными, почти материнскими. Она медленно, тщательно втирала прохладную, пахнущую травами мазь в каждый синеватый синяк, бережно касалась каждой кровавой царапины, снова и снова заглядывая в застывшее, безжизненное лицо Гермионы в тщетной надежде увидеть хоть какую-то, самую крошечную реакцию. Но та лишь изредка, медленно, как автомат, моргала, глядя в никуда, в свой собственный, недосягаемый ни для кого внутренний ад. И тогда, в тишине комнаты, до Нарциссы дошло простое и страшное откровение. Это осознание пришло не как внезапный удар молнии, а как тихое, горькое, неизбежное откровение, подкравшееся исподволь. Это была не жалость. Не острое, гнетущее чувство вины. Не желание обладать или контролировать. Это было что-то гораздо более простое, первозданное и оттого гораздо более страшное в своей неотвратимости. Она смотрела на эту сломленную, но не сломленную до конца, умную, невероятно сильную духом девочку, прошедшую через все круги ада, который она, Нарцисса, отчасти сама ей уготовила своим бездействием и страхом, и с холодной, пронзительной ясностью понимала — она влюбилась. Безнадежно, не к месту, опасно и безрассудно. «Малышка…» — снова, уже по-другому, прошептала она, и в этом одном слове был заключен весь тот трепет, вся та нежность, что она так давно, так тщательно хорорила в себе, считая слабостью. Она прилегла рядом, осторожно, чтобы ни единым движением не задеть многочисленные раны. Ее стройное, утонченное тело легло на подушку рядом с неподвижной, застывшей фигурой Гермионы. Она пристально смотрела на ее четкий профиль, на опущенные, длинные темные ресницы, на пересохшие губы, сжатые в тонкую, белую, напряженную полоску. И тогда, движимая порывом, сильнее всякого холодного расчета и инстинкта самосохранения, Нарцисса мягко, почти с благоговением, склонилась и прикоснулась своими губами к ее губам. Это был не поцелуй страсти или желания. Это была печать. Обещание, данное в ночи. Мольба о прощении и тихая, отчаянная клятва, произнесенная в безмолвии. Губы Гермионы были холодными, безжизненными и мягкими, как лепестки увядшего цветка. Она не ответила на прикосновение. Не отстранилась. Она просто продолжала хранить свое гробовое молчание, и это молчание было громче, пронзительнее и страшнее любого самого отчаянного крика. Она ушла так далеко, так глубоко внутрь себя, что до нее, казалось, уже невозможно было дотянуться никакому чувству, никакому слову. Нарцисса не отходила. Она просто лежала рядом, беззвучно гладила ее по спутанным волосам и пристально смотрела, как за большим окном медленно, неотвратимо гаснет последний отсвет дня, погружая их обеих в кромешную, густую тьму, в которой лишь это хрупкое, одностороннее, новорожденное чувство пыталось стать их единственной, слабой и такой же хрупкой свечой. Недели тянулись, медленные и унылые, сливаясь в одно сплошное, серое, безнадежное полотно отчаяния. Гермиона не приходила в себя, не возвращалась из небытия. Она лишь существовала, как бесчувственный автомат — механически глотала пищу, когда её настойчиво кормили, позволяла перевязывать свои вечно кровоточащие раны, но её глаза оставались пустыми, бездонными колодцами, а душа, казалось, навсегда покинула бренную оболочку, оставив после себя лишь хрупкую, бледную тень. Она медленно, но верно угасала на глазах, и никакие, даже самые сильные зелья или мази не могли исцелить сломанный, надломленный внутри стержень ее воли. Нарцисса наблюдала за этим с растущим, леденящим душу, паническим ужасом. Она делала всё, что могла, всё, на что хватало ее сил и смекалки: подолгу читала ей вслух ее любимые книги, укутывала в самые мягкие, дорогие одеяла, часами, до онемения в ногах, сидела в молчаливом, сосредоточенном бдении у её кровати. Но все ее усилия были каплей в море всепоглощающего мрака. Она с холодной ясностью понимала — следующий визит Тёмного Лорда, его новая милость, станет для Гермионы последней. Он либо окончательно разочаруется в своей сломанной, безжизненной игрушке и прикончит её из каприза, либо, что было еще страшнее, его извращённый, больной интерес к её страданию достигнет такой стадии, где единственным возможным исходом будет мучительная, одинокая смерть. И однажды ночью, когда в поместье стояла гнетущая, могильная тишина, а за окном вовсю бушевала стихия, гроза, отлично, до жуткости отражающая бурю в её собственной измученной душе, Нарцисса приняла свое, самое главное в жизни решение. Это было самое безумное, самое опасное и при этом единственное, что она еще могла сделать, последний шанс. Она не знала, кому можно доверять в этом рушащемся мире. Министерство пало, превратившись в марионеточный орган, Орден Феникса был рассеян, загнан в глубокое подполье. Но она, сквозь туман высокомерия и страха, хорошо помнила упрямого, невезучего мальчишку с шрамом-молнией на лбу, того, кто раз за разом, вопреки всякой логике, ускользал из цепких лап самого Властелина Тьмы. Гарри Поттер. Его преданность, его глупая, мальчишеская привязанность к этой девушке не была тайной за семью печатями. Сев за свой изящный письменный стол при неровном, трепещущем свете единственной свечи, она взяла в руки тонкое, изящное перо. Рука её, к ее собственному удивлению, не дрожала, хотя каждое выведенное слово было государственной изменой, а малейшее признание — немедленным смертным приговором для неё и, что страшнее, для всего её рода, для Драко, если письмо перехватят шпионы. «Поттер. Если это читаешь не ты, значит, мы все уже мертвы, и наши души отправились в самое пекло. Гермиона жива. Но, уверяю тебя, ненадолго. Ее жизнь висит на волоске. То, что они с ней сделали, чему подвергли ее Пожиратели… я не в силах описать словами, да ты, поверь, и не захочешь этого знать, эти картины будут преследовать тебя до конца твоих дней. Она сломлена. Её душа мертва, выжжена дотла, хотя сердце еще по привычке, по инерции бьется в ее груди. Они пытали ее способами, перед которыми меркнут даже самые ужасные, самые темные заклятья. И он, Тёмный Лорд, еще не насытился, его аппетит лишь растет. Его следующий визит станет для неё последним. Я не знаю, убьёт ли он её сразу, одним махом, или будет мучить до самого конца, растягивая удовольствие, но конца этому не будет, пока она не испустит дух. Я сама заперта в этом проклятом доме, в этом позолоченном гробу, так же прочно, как и она. Я не знаю, не представляю, как вытащить её отсюда, каким чудом это можно совершить. Защитные чары непробиваемы, как стены древней крепости, охрана вездесуща и бдительна. Но я умоляю тебя, взываю к твоему разуму и сердцу — если то, что ты испытывал к ней, было хоть чем-то большим, чем простая детская привязанность, найди способ. Выдерни этот шип из моего сердца и своего. Умоляю. Я не прошу прощения для себя. Не жду и не заслуживаю его. Я делаю это не для собственного, дешевого искупления. Я делаю это лишь потому, что смотреть, как она медленно, день за днем угасает, стало для меня невыносимее, чем самый жуткий, животный страх перед собственной неминуемой смертью. Она не выдержит, не перенесет ещё одной ночи с ним. Ее душа рассыплется в прах. Спеши, если не хочешь опоздать навсегда. Н.М.» Она не приукрашивала и не смягчала действительность, не пыталась себя выгородить. Она написала жестокую, обнаженную правду, зная, что это больно ранит Поттера, пронзает его насквозь, но иначе он, этот упрямый мальчишка, мог не понять, не осознать всей степени их общего, смертельного отчаяния. Завернув письмо в плотный, темный пергамент, она тихим, особым зовом призвала свою личную, самую быструю и незаметную сову. Привязав маленький, но такой тяжелый свиток к её тонкой лапке, она выглянула в бушующую, неспокойную ночь. «Лети к Гарри Поттеру, — прошептала она, выпуская верную птицу в кромешную, непроглядную тьму и грохочущую грозу. — Лети, моя хорошая, и не попадись в лапы к врагам.» Она долго смотрела, как темный силуэт совы растворяется, тает в сплошной стене дождя, и впервые за долгое, очень долгое время почувствовала в груди не привычный, гнетущий страх, а хрупкую, колющую, опасную надежду. Она совершила акт высшего, несмываемого предательства, который Повелитель Тьмы никогда, ни за что не простил бы, не простил бы самой мучительной смерти. Но, снова и снова глядя на неподвижную, бледную фигуру на кровати, она с холодной ясностью понимала — другого выхода, другого пути к спасению просто не существовало. Теперь их судьбы, их жизни были в руках её заклятых, ненавистных врагов. В просторной гостиной Малфоев царила непривычная, зыбкая, обманчивая тишина. Пожиратели, включая самого Темного Лорда, отбыли на срочное, важное задание. Нарцисса, пользуясь короткой, драгоценной передышкой, пыталась унять предательскую внутреннюю дрожь чашкой крепкого, почти горького эльфийского чая. Письмо было отправлено. Теперь оставалось только ждать, томиться в неизвестности и надеяться, а это было самым трудным, самым изматывающим делом. Ее тонкие, изящные пальцы так сильно сжимали тонкий фарфор, что белоснежные костяшки побелели, выступая бугорками. И вдруг, откуда-то из верхних покоев, сквозь толщу стен, ковров и тяжелых портьер, донесся звук. Сначала приглушенный, неясный, а потом нарастающий, как снежная лавина, пронзительный и дикий, первобытный, от которого кровь в жилах буквально стыла и превращалась в лед. Это был не крик физической боли и не стон глухого отчаяния. Это был визг абсолютного, животного, неконтролируемого ужаса, доносящийся из самой глубины души. Тот самый звук, который издает живое существо, когда его настигает самый жуткий, самый реальный кошмар, от которого, казалось, оно уже однажды спаслось, уйдя в спасительное небытие. Сердце Нарциссы остановилось, замерло в груди. Фарфоровая кружка с оглушительным, нестерпимым грохотом разбилась о пол, облив ее ноги и подол платья обжигающей, липкой жидкостью. Она не чувствовала ни боли, ни жара. Она уже мчалась, летела по лестнице, сердце колотилось где-то в горле, бешеным молотком, подсказывая ей то, в чем она боялась признаться даже самой себе, самую страшную догадку. Дверь в комнату Гермионы была приоткрыта, в щель пробивалась узкая полоска света. Нарцисса влетела внутрь, сметая все на своем пути, — и картина, открывшаяся ее глазам, навсегда врезалась в сознание с четкостью и яркостью самого ужасного, кошмарного видения. Люциус, ее муж, стоял на коленях на широкой кровати, возвышаясь над своей жертвой. Его спина была напряжена, мышцы играли под тонкой тканью мантии. Он уже сорвал с Гермионы ее тонкую, почти невесомую ночнушку, спустил с ее бледных, исхудавших бедер последнюю защиту — шелковые трусики. Его правая рука, с длинными, ухоженными аристократическими пальцами, была уже запущена между ее ног. Он двигал пальцами внутри нее — грубо, методично, с каким-то отстраненным, почти научным, клиническим любопытством, будто проверял, осталось ли в этом холодном, почти безжизненном теле что-то живое, что можно еще заставить страдать. Но самое страшное, самое леденящее душу было не это. Самое страшное — это были глаза Гермионы. После долгих недель пустоты, молчания и небытия, в них снова, как проклятие, был проблеск осознания, понимания происходящего. Но это был не разум, не вернувшаяся душа. Это был чистейший, нефильтрованный, животный ужас. Ее широко раскрытые, налитые кровью карие глаза были прикованы к лицу блондина, склонившегося над ней. Она снова видела. Снова, предательски, чувствовала. И от этого жуткого, невыносимого осознания ее разум, едва-едва начавший шевелиться на самом краю пропасти, срывался в бездну, вырывая из пересохшего, сдавленного горла тот самый душераздирающий, немыслимый визг. Нарцисса застыла на пороге, как вкопанная, и весь ее мир сузился до этой одной, мерзостной сцены. До этого визга, который резал слух, как стекло. До знакомой, ненавистной спины ее мужа. И до широких глаз девочки, в которых она, с ужасом, увидела окончательную, бесповоротную гибель того самого светлого, что она, сама того не ведая, уже успела полюбить всем своим осколком сердца. — ПРЕКРАТИ СИЮ ЖЕ МИНУТУ! Голос Нарциссы сорвался не на крик, а на низкий, оглушительный рёв, в котором смешались воедино ярость, омерзение и всепоглощающий, панический ужас. Она увидела, как длинные, костлявые пальцы Люциуса, уже находящиеся внутри, изогнулись с уродливым, отвратительным намерением, как его большой палец прижался к другому, запретному, нежному месту, готовый к новому, чудовищному, разрывающему вторжению. Визг Гермионы, до этого безжизненный и отстранённый, внезапно, мучительно наполнился новым, леденящим душу смыслом, конкретикой. Это был уже не просто звук животного, неосознанного страха. В нём появилась искра, искорка жуткого осознания — осознания конкретного, осязаемого ужаса, конкретной, физической угрозы, исходящей от конкретного, знакомого человека. И в этот самый миг, под оглушительный аккомпанемент её собственного крика и яростного рёва Нарциссы, в разуме Гермионы что-то щелкнуло, перемкнуло, сломалось и встало на место. Тот самый защитный щит, что все это время оберегал её, уводя в спасительное небытие, дал трещину и рухнул. Психологическая стена обвалилась, и на неё, на ее незащищенное сознание, единым, сокрушительным шквалом хлынула вся накопленная боль, весь жгучий стыд, весь немыслимый ужас последних недель. Но вместе с ними, как ни парадоксально, вернулось и самое главное — её «я». Ее воля. Ее отчаянное, первобытное, животное желание жить, выжить любой ценой. И когда Люциус, проигнорировав крик жены, с жестокой, циничной силой, от которой в глазах тут же потемнело, вогнал свою руку по самое запястье в её измученное, растерзанное влагалище, из её пересохшего, сорванного горла вырвалось не просто визг, а слово. Первое осознанное, выстраданное слово за долгие, тягучие недели, выкрикнутое с такой нечеловеческой силой, что, казалось, даже толстые стекла в окнах задрожали, зазвенели. — НАРЦИССА! РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, ПОМОГИ МНЕ! Это был не вопль жертвы, молящей о пощаде. Это был отчаянный, но четкий призыв союзника. Клич к единственному человеку в этом аду, кто показал ей, пусть и призрачный, проблеск чего-то, что могло быть похоже на спасение, на человечность. И этот крик, как стрела, достиг цели. Нарцисса, уже летевшая к кровати с лицом, искаженным яростью, замерла на мгновение, пронзённая им насквозь. В её глазах, помимо бешенства, вспыхнула не просто ярость, а нечто большее, более основательное — решимость. Решимость защитить то, что теперь безраздельно принадлежало ей. Её боль. Её вину. Её… девочку. Ее Гермиону. Она набросилась на Люциуса не как разъярённая, ревнивая жена, а как древняя фурия, сошедшая с фрески. Её острые, ухоженные ногти, словно когти, впились в его бледную шею и холеную щеку, с силой отбрасывая его прочь от беззащитной Гермионы. — Тронь её снова, хоть пальцем, и я сама, своими руками, отправлю тебя к нашему тёмному лорду в виде аккуратного, обезглавленного подношения! — её шипящий шепот был ядовитее, опаснее любого крика, а в глазах, посиневших от ярости, горела абсолютная, безоговорочная, неоспоримая правда. Люциус, отшатнувшись, пошатнувшись, смотрел на неё с диким, неверящим недоумением, вытирая тонкой тканью мантии алую кровь, проступившую на его щеке. Он не видел перед собой жену, спутницу жизни. Он видел врага, лютого и беспощадного. А Гермиона, освобождённая, вся сжалась в крошечный, дрожащий комок, ее тело била крупная, неконтролируемая дрожь, но ее глаза, полные слез и боли, были прикованы к Нарциссе. В них не было прежней пустоты. В них был дикий ужас, невыносимая боль, но и… мольба, просьба о защите. Связь, тонкая, как паутинка, но такая прочная, разорвавшая оковы небытия, была наконец-то установлена. Ад вокруг них не закончился, не рассеялся. Но теперь, в этом кромешном аду, они были вдвоём против всего мира. Слова Нарциссы, острые и раскаленные, повисли в воздухе комнаты, словно осколки разбитого стекла. На лице Люциуса, искаженном гримасой, сначала отразилось чистое, безмолвное, почти детское недоумение, будто он внезапно увидел, как дорогая, привычная мебель в его гостиной внезапно заговорила на незнакомом языке. А затем, медленно, это недоумение сменилось таким леденящим, бесконтрольным, кипящим гневом, что его утонченные, аристократические черты исказились в уродливую, безобразную маску одержимого. Он не кричал, не произносил ни слова. Он просто двинулся к ней с тихой, хищной, кошачьей стремительностью. Первый удар, короткий, жёсткий и прицельный, пришёлся ей прямо по лицу. Голова Нарциссы резко дёрнулась назад, на ее идеально очерченной, полной губе тут же выступила алая, сочащаяся черта. Она не вскрикнула, не издала ни звука, лишь короткий, удушливый, хриплый звук вырвался из ее перехваченного горла. Второй удар, тяжелый, сжатый в кулак, обрушился ей прямо в солнечное сплетение, выгнув ее стройный стан пополам, начисто вышибая весь воздух из её легких. Она рухнула на колени, давясь сухим, беззвучным кашлем, обнимая себя за живот. Но он не останавливался, не собирался проявлять милосердие. Это была не слепая ярость, а холодная, методичная, расчетливая расправа. Следующий удар, уже ногой, в резко заточенном носке туфли, пришелся ей в незащищенный бок, по гибким ребрам. Её изящное тело содрогнулось, скорчилось от новой волны боли. Она инстинктивно пыталась прикрыться, поднять руки, но он, нечленораздельно, хрипло рыча что-то себе под нос, просто грубо, с силой схватил её за изысканную, идеальную прическу и, с размаху, швырнул на окровавленную, помятую простыню, прямо рядом с прижавшейся в ужасе Гермионой. Нарцисса упала с глухим, стонущим звуком, свернувшись калачиком вокруг своей пронзительной, жгучей боли. Воздух со свистом входил в ее перехваченное, сдавленное горло. Люциус стоял над ними, его грудь тяжело, как кузнечные мехи, вздымалась. Его безупречный, отточенный образ был безвозвратно разрушен: платиновые волосы растрёпаны и выбились из косы, в глазах стояла дикая, неконтролируемая дичь, на бледной скуле алели свежие, кровоточащие царапины от её острых ногтей. Он смотрел на них свысока — на жену, корчащуюся в немой агонии на полу, и на девушку, вжавшуюся в изголовье кровати в немом, парализующем ужасе. — Вы… вы две мрази, — его голос был хриплым, пропитанным ядовитой ненавистью и глубочайшим, бездонным презрением. — Две грязные, никчёмные, предательские суки. Идиотки. Его взгляд, тяжелый и острый, как кинжал, впился в съёжившуюся Нарциссу. — А ты… моя жена… — он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно, по-звериному съёжилась, ожидая нового удара. — Не смей. Никогда. Больше. Мне. Угрожать в моём же доме. Он выдохнул, выбросил эти слова с такой ледяной, сконцентрированной яростью, что, казалось, сам воздух в комнате покрылся колючим инеем. Затем он резко, отрывисто развернулся на каблуках и вышел, громко, с оглушительным треском хлопнув тяжелой дубовой дверью, от которого с полки упала и разбилась вдребезги хрустальная, дорогущая ваза. В наступившей внезапно гробовой тишине было слышно лишь прерывистое, хриплое, затрудненное дыхание Нарциссы и тихие, шокированные, всхлипывающие всхлипы Гермионы. Девушка смотрела на леди Малфой, на её окровавленное, опухшее лицо, на то, как она, стиснув зубы, пыталась подавить стоны и выпрямиться. Весь её собственный, личный ужас вдруг отступил, померк перед этим новым, шокирующим, невероятным зрелищем. Ее тюремщица, ее мучительница, ее… что она для нее теперь, после всего?.. лежала рядом, избитая, униженная и беспомощная. Гермиона не знала, не понимала, как ей теперь реагировать, что чувствовать. Ненавидеть эту женщину? Жалеть ее? Бояться за нее? Все чувства и эмоции смешались в ее душе в один большой, колючий, неподъемный клубок. Но ее рука, всё еще мелко дрожащая, почти без участия разума, сама потянулась через окровавленную, холодную простыню и легла на вздрагивающее от беззвучных рыданий плечо женщины. Нарцисса, свернувшись калачиком, пыталась справиться с волнами боли, пронзавшими ребра и лицо, с горечью унижения, подступающей к горлу. Но вся эта физическая боль была ничто, сущий пустяк по сравнению с леденящим, всепоглощающим ужасом осознания: всё, абсолютно всё рухнуло в одночасье. Её брак, её союз, ее призрачная безопасность — всё это рассыпалось в прах, в пыль под тяжелыми, безжалостными ударами её же мужа, того, с кем она прошла через столько лет. Гермиона сидела, прижавшись к холодному изголовью, обняв заколотые колени. Она смотрела на сгорбленную, страдающую фигуру Нарциссы, и в её израненной душе бушевала настоящая буря противоречий, смешанных и яростных. Ненависть и жалость, страх и странное, непонятное чувство долга — всё это клокотало внутри, не находя выхода. Её собственная, еще совсем свежая, незаживающая агония вдруг отступила, отошла на второй план перед шокирующим, невероятным зрелищем падения ее госпожи, ее невольной защитницы. И тогда ее рука, почти без ведома ее сознания, сама, медленно потянулась и легла на вздрагивающее, напряженное плечо Нарциссы. Этот простой, немой жест заставил Нарциссу вздрогнуть, содрогнуться всем телом. Она медленно, преодолевая боль, подняла голову. Её идеальная, безупречная причёска была безнадежно растрёпана, из разбитой, опухшей губы сочилась алая кровь, а в глазах, помутневших от боли, стояла такая бездонная, вселенская боль и тоска, что Гермиона едва не отвела, не выдержав, взгляд. Они молча, пристально смотрели друг на друга — две сломленные, израненные судьбой женщины, связанные самыми уродливыми, самыми противоестественными узами, какие только можно представить, и в то же время — самой прочной, родившейся в аду связью. И в этот самый миг, когда отчаяние, казалось, достигло своей нижней, самой темной точки, в большое, темное оконное стекло с глухим, настойчивым стуком ударилось что-то маленькое, темное и живое. Обе женщины вздрогнули, испуганно, синхронно глянув на запотевшее окно. За стеклом, в предрассветной, серой мгле, отчаянно билась о него небольшая, ничем не примечательная, серая сова. В её крепком, маленьком клюве был зажат крошечный, смятый, но такой долгожданный свиток. Сердце Нарциссы ёкнуло, замирая на мгновение в груди. Она узнала ту самую скорость, ту самую незаметность, на которую она так отчаянно рассчитывала. Это был ответ. Их последняя надежда. Она, превозмогая острую, режущую боль в боку, с трудом сползла с кровати и, пошатываясь, как пьяная, подошла к окну. Ее пальцы заметно дрожали, когда она с трудом отщёлкнула тяжелый, старинный замок. Сова, промокшая и уставшая, влетела в комнату и уселась на резную спинку кровати, уставившись на них круглыми, умными, не моргающими глазами. Воздух в комнате мгновенно наполнился электрическим, почти осязаемым напряжением, ожиданием. Всё — боль, страх, отчаяние — разом отступило, померкло перед этим маленьким, невзрачным кусочком пергамента, который мог стать их спасением или смертным приговором. Нарцисса, не в силах вынести томительного ожидания, дрожащей, но твердой рукой потянулась к свитку. Она бережно развернула его. Глаза её быстро, жадно пробежали по скупым, неровным строчкам, и по её избитому, опухшему лицу пробежала судорога — сложная, смешанная гримаса облегчения, нового страха и острой, режущей тревоги. Она медленно, торжественно перевела взгляд на Гермиону, которая смотрела на нее, затаив дыхание, в её глазах снова, впервые за долгое, очень долгое время, теплился не животный ужас, а живой, жгучий, мучительный вопрос. Вопрос о будущем. Нарцисса сделала шаг вперёд и протянула ей смятый листок. «Это… это для нас, — прошептала она, и её голос был сиплым, хриплым от пролитых слёз и недавних побоев. — Читай. Наше спасение или наша погибель.» «Non aspettare mai il secondo colpo. Il primo è già un tradimento abbastanza grande.» — Da un taccuino di una spia anonima della Resistenza Francese. («Никогда не жди второго удара. Первый — уже само по себе достаточно большое предательство.» — Из записной книжки анонимного агента французского Сопротивления).