Тайна Малфоев

Гермиона дрожащими пальцами развернула свиток. Почерк был знакомым, торопливым, но в закорючках букв угадывалась напряженная решимость. «Сообщите, когда дом будет пуст. Мы прорвемся. Мы научились.» И правда, на пергаменте в нескольких местах бумага слегка размылась, будто от упавших на нее капель. Эта маленькая деталь растрогала Гермиону сильнее любых слов. Гарри плакал. Он шел за ней. Свиток выпал из ее пальцев. Вместо того чтобы ликовать, она обернулась к Нарциссе и обняла ее, прижимаясь к окровавленному плечу. Это был жест, полный благодарности, страха и зарождающейся нежности. «Дай мне свою палочку, — прошептала она, запуская пальцы в золотые пряди Нарциссы, осторожно избегая синяков. — Я залечу тебя.» «Ты спасешься, — так же тихо ответила Нарцисса, целуя ее в кончик носа, в щеку, в веко. Ее губы были мягкими и безмерно уставшими. — Уходи с ними. Он убьет тебя, если останешься.» «Побежим со мной, — настаивала Гермиона, не отпуская ее, продолжая перебирать ее волосы. — Он убьет и тебя теперь. Ты же видела его глаза.» Нарцисса на мгновение закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем щелкнула пальцами. По ее лицу пробежала легкая рябь, и свежие синяки начали бледнеть, ссадины затягиваться. «Для некоторой магии, — тихо сказала она, — палочка не нужна.» Этот жест, эта демонстрация силы и уязвимости одновременно, сломали последние преграды. Гермиона притянула ее к себе, уже не для утешения, а с новой, властной нежностью. Она сама нашла ее губы и поцеловала — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, благодарность и робкую надежду. Ее руки скользнули вниз, наминая упругие груди сквозь тонкую ткань платья. Дрожащими пальцами она нашла молнию на спине и медленно расстегнула ее. Платье с шелестом соскользнуло на пол. Затем последовал бюстгальтер, открыв бледную, идеальную кожу. Гермиона, не прерывая поцелуя, ладонями коснулась ее сосков, чувствуя, как они наливаются и твердеют под ее прикосновением. Она аккуратно уложила Нарциссу на спину, ее движения были полны благоговейной нежности. Сняв последнюю преграду — шелковые трусики, — Гермиона замерла на мгновение, любуясь ей. Затем ее губы снова нашли ее кожу, оставляя влажные, горячие поцелуи на животе, бедрах. Она опускалась все ниже, и ее дыхание смешивалось с ароматом ее тела. Когда ее язык коснулся самого чувствительного места, Нарцисса тихо ахнула, ее пальцы впились в простыни. Гермиона была удивительно нежна и внимательна, словно боялась причинить боль, но при этом жаждала дать наслаждение. Она ласкала ее, посасывала ее клитор, и все это время ее взгляд был прикован к глазам Нарциссы. А Нарцисса смотрела на нее, и в ее синих, как лед, глазах таяли последние осколки высокомерия и страха. Она мурлыкала тихие, поощряющие звуки, ее тело, привыкшее к жестокости и холодному обладанию, впервые за долгие годы оттаивало под прикосновениями, в которых была не только страсть, но и исцеление, и обещание спасения. В этой комнате, пахнущей кровью и слезами, рождалось нечто новое — союз, основанный не на власти, а на взаимном спасении и пронзительной, запретной нежности. Гермиона была удивительно нежна и внимательна. Ее язык выписывал медленные круги, лаская и подготавливая, прежде чем ее пальцы, скользкие от ее же соков, осторожно нашли вход. Она ввела один, потом второй палец, двигая ими с терпеливой, почти хирургической точностью, постоянно сверяясь с ее реакцией по дыханию и едва слышным стонам. Она искала и находила те ритмы и точки, что заставляли тело Нарциссы выгибаться, а пальцы Нарциссы впивались в волосы Гермионы не в попытке управлять, а в поиске опоры. Когда волна оргазма накатила на Нарциссу, это было не яростное извержение, а глубокое, всепоглощающее высвобождение. Она кончила на пальцы Гермионы с долгим, сдавленным стоном, и ее тело обмякло на простынях. И тогда, в тишине, нарушаемой лишь их тяжелым дыханием, по щекам Нарциссы покатились тихие, горькие слезы. Это были не слезы боли или физического удовольствия. Это было осознание, настигшее ее с сокрушительной силой. Она привязалась к этой девушке. Не как к игрушке, не как к проекту для перевоспитания, а всей своей израненной, очерствевшей душой. Она любила ее. Любила ее ум, ее сломленную, но не сдавшуюся волю, ее нежность, которую та нашла для нее в аду. И это осознание было приговором. Потому что она не могла уйти. Не могла бросить Драко. Не могла бросить все, что знала, даже если это знание было проклятием. Она была птицей в золотой клетке, которая вдруг поняла, что значит летать, но не смогла расправить крылья. Она лежала и плакала, а Гермиона, не говоря ни слова, просто прижалась к ее боку, гладила ее волосы и принимала ее слезы, понимая все без слов. Спустя день, за завтраком, который они ели в гостиной, избегая столовой, Нарцисса подслушала разговор двух приспешников. Темный Лорд затеял что-то масштабное. Большинство Пожирателей, включая Люциуса, должны были отбыть с ним к вечеру. Поместье будет почти пусто. Сердце ее упало и взлетело одновременно. Это был шанс. Ее шанс спасти ту, кого она любила. Она не стала ничего говорить Гермионе. Не стала разрушать хрупкое спокойствие их последних часов. Она просто взяла ее за руку и отвела в библиотеку, где они и провели день — читая, разговаривая шепотом, просто находясь рядом. Она впитывала каждую секунду, каждый взгляд, каждое прикосновение, как осужденная на казнь. Люциуса она не видела и не хотела видеть. Стена между ними была возведена окончательно и бесповоротно. А когда сумерки начали сгущаться за окнами, Нарцисса под предлогом усталости ушла в свой будуар. Она села за секретер, взяла перо и написала всего три слова: «Сегодня ночью. Пусто.» Привязав записку к лапке всё той же верной совы, она выпустила ее в наступающую ночь. И стояла у окна, пока та не исчезла из вида, чувствуя, как с ее полетом из ее груди уходит кусок души. Возвращаясь в библиотеку, к Гермионе, она думала только об одном: как прожить эти последние часы, не разбив ей сердце и не разбившись самой. Их поцелуй был горько-сладким, наполненным вкусом слез и немой тоски. Гермиона впивалась пальцами в шелк блузки Нарциссы, словно пытаясь впитать в себя самое ее существо, а Нарцисса гладила ее спину, запоминая каждую линию хрупкого тела, прижатого к ней. Внезапно в окно с тихим стуком врезалась та же сова. На сей раз на ее лапке не было свитка. Она лишь прокуковала три раза — условленный сигнал. Легкий шорох у камина заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга. Из ниоткуда, как будто из самой тени, возникла Луна Лавгуд. Ее большие глаза, казалось, видели не только их, но и всю боль, витавшую в комнате. За ней, один за другим, материализовались Рон, Чжоу Чанг и, наконец, Гарри. На мгновение воцарилась полная тишина. Рон, увидев Гермиону — бледную, исхудавшую, но живую, — издал сдавленный звук, будто его ударили под дых. Его веснушчатое лицо исказилось гримасой из облегчения, боли и ярости. «Гермиона…» — это единственное, что он смог выдохнуть. Но Гарри был практичен, его глаза метались по комнате, оценивая обстановку. Он шагнул вперед и, не говоря ни слова, крепко обнял подругу. Она вжалась в его объятия, и ее плечи задрожали от беззвучных рыданий — это были слезы освобождения, стремительные и очищающие. «Мы пришли за тобой, — прошептал Рон, подходя и обнимая их обоих, его голос срывался. — Мы всегда шли за тобой.» «Нам нужно торопиться, — мягко, но настойчиво сказал Гарри, отпуская ее и бросая тревожный взгляд на дверь. — Защита может сработать в любой момент.» И тут случилось то, чего все, кроме двух женщин в комнате, боялись. Гермиона отступила на шаг от объятий друзей. Ее заплаканное лицо повернулось к Нарциссе, которая стояла неподвижно, как изваяние, в нескольких шагах от них, ее руки бессильно висели вдоль тела. «Я… я не могу, — голос Гермионы был хриплым от слез. — Я не могу оставить ее. Он убьет ее.» «Гермиона, нет!» — вырвалось у Рона, его глаза полыхали. — «Она одна из них!» Но Гарри смотрел на Нарциссу. Он видел ее разбитую губу, синяк на щеке, который не до конца сошел, и главное — он видел ее глаза. Глаза, полные такой бездонной, тихой покорности судьбе, что у него сжалось сердце. Нарцисса медленно покачала головой. Она сделала шаг вперед, и ее пальцы дрожащей рукой легли на щеку Гермионы. «Иди, малышка, — ее голос был тихим, но абсолютно твердым. В нем не было ни капли сомнения. — Твоя война еще не окончена. Моя… моя здесь.» Она наклонилась и в последний раз коснулась ее губ своими — коротко, мягко, как печать на прощальном письме. «Беги. И больше никогда не оглядывайся.» Гермиона стояла, разрываясь на части, слезы текли по ее лицу ручьями. Но Луна мягко взяла ее за руку, а Гарри и Рон, обменявшись понимающим взглядом, почти силой повели ее к камину. Чжоу уже приготовила горсть летучего пороха. Один за другим, они исчезали в зелёном пламени. Гермиона обернулась в последний раз, увидев одинокую фигуру в центре комнаты, освещенную отблесками огня. Их взгляды встретились на прощанье — полный надежды и полный жертвенной покорности. И тогда Нарцисса осталась одна. Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Она медленно опустилась на пол на то самое место, где только что стояла Гермиона, и обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Она спасла свою девочку. Она отдала ее обратно в мир света. И теперь ей предстояло встретить гнев Тёмного Лорда в одиночестве. Она знала, что ее ждет. Но впервые за долгие годы в ее душе, рядом со смертельным холодом страха, теплился крошечный, согревающий уголек — знание, что где-то там, за стенами этого поместья, Гермиона дышит свободным воздухом. И ради этого она была готова на всё.