lyra

      Котенок — пушистый тёплый комочек счастья, что терся о ноги Ёнджуна, стоило ему переступить порог дома пианиста. Он и Бомгю, на удивление, были очень похожи. Темный окрас шерсти — темные волосы юноши, такие же приятные на ощупь, мягкие и невероятно пушистые. Карий кошачий цвет глаз — все тот же карий, но с переливами медовых и янтарных колоритов, завораживающий цвет глаз Бомгю. Трепещущее мурчание, вызванное человеческой лаской — нежный бархатистый голос, чарующий смех Бомгю в точности напоминали Ёнджуну эти игривые кошачьи звуки.       В определенные моменты казалось, что Бомгю действительно мурчал, в особенности в те мгновения, когда Ёнджун смущал его своими теплыми прикосновениями, невесомыми поцелуями в кончик носа и откровенными признаниями в искренности чувств.       Прошло уже больше месяца с секунды перехождения границ, с которой неизбежно начались их романтические отношения, завуалированные под предлогом необходимого взаимного раскрытия душ более детально, не торопя события и не забегая вперёд. Но… оба уже давно догадывались, нет — знали, к чему приведут в конечном итоге все эти важные аспекты.       Ёнджун, стоя за спиной музыканта, радушно растягивал губы в умиленной улыбке, держа на руках мурчащего котенка, когда юноша, пробуждающий в его дрожащем сердце все больше и больше трепетных чувств, длинными худощавыми пальцами искусно перебирал клавиши пианино, играя до стертых дыр заученную мелодию. Ту, что играл тогда, на том самом выступлении, перевернувшем жизнь обоих с ног на голову. Ёнджун стабильно мысленно возвращался к тому моменту, как тогда, в декабре, впервые увидел чужие изящные руки, еще не догадываясь о том, что те были способны воспроизводить собой трогающие душу мелодии.       Когда юношеские пальцы грациозно сделали последнее нажатие, плавно переходя в завершение композиции, тёплый комочек неожиданно выскочил из объятий Ёнджуна и прыгнул на плечо Бомгю, резво оттолкнулся от него и приземлился на клавиши пианино, что издало неуклюжую, несуразную тональность незвучных нот. Парни растроганно рассмеялись, переглядываясь, одновременно погладив шустрого котенка, самодовольно вскинувшего голову и статно усевшегося на музыкальном инструменте.       Ёнджун, отвлекшись от кота, переключил свое внимание на пианиста, опустив ладони на его плечи, нежно массируя напряженные мышцы. Затем он медленно обвил парня обеими руками, положив подбородок на голову, чувствуя, как теплые пальцы в ответ коснулись его предплечий. Он шумно вдохнул полюбившийся аромат волос, прикрывая глаза от удовольствия, после чего мазнул губами по щеке разнеженного Бомгю, что довольно улыбнулся и повернулся, словив губами очередной невинный поцелуй.       — Я тобой горжусь, это очень красиво, — привычно поцеловав пианиста в кончик носа, сказал Ёнджун, выражая всю искренность произнесённых слов.       — Спасибо, — застенчиво прошелестел Бомгю, влюбленными глазами неотрывно смотря на тревожащий душу объект воздыхания.       Котёнок вновь перепрыгнул с пианино на Бомгю, улёгшись клубочком на его бедрах. Ёнджун аккуратно опустился перед парнем на корточки и пригладил пушистую шерсть ласкового тёплого создания, вновь звонко замурчавшего, словно безостановочный моторчик механизма. Бомгю склонил голову вбок, мягко улыбнулся, любуясь представшей перед ним картиной, о которой тогда, в декабре, мог только мечтать. Сейчас же, словно воспроизведённое Ёнджуном искусство на холсте, его мечта играла яркими красками в реальности.       Влюбленный художник поднял взгляд на павшую в сердце музу, смотря снизу вверх, вновь утонул в омуте богатых невероятной красотой глаз, готовый передавать их уникальность дрожащей от трепетной любви к вдохновителю-пианисту кистью. Тот бережно коснулся его щеки, кротко поглаживая велюровую кожу, после чего, продолжая сидеть на табурете, нагнулся, приблизившись к его лицу слишком близко, и мягко поцеловал растянутые в улыбке губы. Но не успел отпрянуть, как чужие ладони заключили его шею в безопасный капкан, а излюбленные чтивые губы вновь прильнули к его.       Ёнджун увлек его в желанный поцелуй, протяжный и требовательный, который более не практиковался после переломного момента их взаимоотношений. Все это время они не заходили дальше робких невесомых касаний губ, но оба понимали — этого мало. С каждым днем дефицит этой необходимости возрастал так же, как и желание завладеть друг другом без остатка. Но они ждали, терпеливо и упорно, стиснув зубы от внутреннего стремления иной близости.       Котёнок, словно почувствовав напряжение между двумя парнями, поспешно спрыгнул на пол, сел поодаль от них и тихо наблюдал за развернувшейся картиной: Бомгю, будучи утянутым в объятия, медленно опустился на колени рядом с Ёнджуном, обвивающего его шею так сильно, отчего казалось, что пианист и вовсе потерял способность дышать.       Руки Ёнджуна безбожно скользнули под черную рубашку пианиста, что вздрогнул от настойчивости парня и будоражащих прикосновений. Ладонь поднималась выше, от напряженного живота к часто вздымающейся груди, а затем снова вниз, дразняще цепляясь ногтями за разгоряченную кожу, томительно медленно опускаясь к краю джинс, ухватившись пальцами за кожаный ремень.       Неохотно отпрянув, Бомгю смущенно отвел взгляд на кота, что все так же продолжал невинно смотреть на тонущую друг в друге пару возлюбленных людей.       — Ну, он же смотрит…       Ёнджун обернулся через плечо и усмехнулся.       — Он ничего не понимает, не переживай, — успокаивающе проговорил Ёнджун.       — Я так не могу… — он бы хотел добавить: «...не могу заниматься любовью при коте», но был слишком смущен тем, что все же понял то, что новизна поцелуя неумолимо приближала их к этому этапу близости. Слишком неожиданно. Слишком желанно.       Ёнджун молча выпутался из объятий и поднялся с пола, после чего взял котенка на руки и пошел в сторону кухни. Открыв дверь, ведущую в нее, он выпустил кота из рук и, оставив небольшую щель в проеме, ласковым голосом пролепетал:       — Извини, друг, но ты еще слишком мал, — после этих слов он закрыл дверь и в предвкушении обернулся на пианиста, но тут же застыл в изумлении.       Бомгю, опершись спиной о пианино, соблазнительно улыбался, медленно растегивая пуговицы на своей рубашке. Ёнджун задержал дыхание, а после рвано выдохнул и решительно приблизился к музыканту, властно увлекая в жаркий, по особенному глубокий поцелуй. Пальцы Бомгю вдруг замерли, прекращая избавляться от ненужной одежды. Теперь же чужие стали яростно, нетерпеливо и грубо расстёгивать пуговицы одну за одной.       Когда с этим было покончено, Ёнджун скользнул ладонями от груди к плечам, зацепившись за ткань рубашки, которая под этим воздействием плавно опустилась на клавиши пианино, оголяя манящие участки кожи юноши. Ёнджун припал губами к учащенной пульсации на шее, нежно целуя каждый ее вожделенный сантиметр.       Чувствуя влажные поцелуи, горячий язык на теле, Бомгю судорожно выдохнул, запрокинув голову назад, предоставляя искусителю больше чувствительных мест, требующих внимания. Под воздействием напора Ёнджуна, он вынуждено уперся руками в пианино, ненарочно задевая клавиши, что вновь издали какофонию неразборчивых нот, которую оба пропустили мимо ушей, будучи крайне увлеченными друг другом.       Стон, протяжный, дрожащий, вырвавшийся из уст пианиста, заставил Ёнджуна шумно выдохнуть, опаляя жаром раздразненную кожу, и прикрыть глаза от удовольствия, закатывая их до приятной боли. Это стало причиной того, как парень судорожно ухватился за пряжку чужого ремня и содрогающимися руками от раздражающего нетерпения торопливо, с громким лязком ослабил его, затем рывком вынул из джинс, откидывая в сторону, как ненавистную преграду перед желанным.       Ёнджун порывисто, нервно развернул пианиста спиной к себе, побуждая того упереться ладонями в гладкую поверхность музыкального инструмента, и стал слепо растегивать металлическую пуговицу, а затем и молнию ширинки. Он наклонился к чужому уху и тихо, противореча резкости своих действий, нежно прошептал:       — Люблю тебя, лира…       Признание ударило по лицу Бомгю звонкой пощёчиной, он надрывно простонал, не от боли, скорее от удовольствия слышать это нежное «Лира» у своего распаленного горячим дыханием уха.       Ёнджун стянул с него джинсы, оставляя юношу в одном нижнем бельё. Он оглядел его тело изучающим жадным взглядом, прикусывая нижнюю губу, и стал дразняще разгуливать руками по оголенным участкам кожи.       Он провел ладонями от поясницы к впалому напряжённому животу, после заключая хрупкую талию в цепкую хватку собственных крепких рук. Он сжал бархатную кожу, оставляя на ней красные болезненные следы от пальцев.       Игривые руки плавно поднимались вверх, к груди. Колени Ёнджуна предательски задрожали, как только он коснулся затвердевших от возбуждения сосков юноши, что звонко протянул его имя по слогам так четко, что казалось, будто все соседи на этаже уже знали того, кто так безбожно ласкал юного пианиста. От этих мыслей глаза Ёнджуна вновь закатились до предела, а челюсти, словно под натиском железных кандалов, непроизвольно сжались.       Бомгю, плавясь от дурманящих прикосновений чужих рук, запрокинул голову на плечо парня и прогнулся в спине, запустив пятерню в его спутанные волосы. На коварно подкашивающихся ногах его удерживал только сзади стоящий Ёнджун, что вдавливался в его тело, до боли вжимая податливого музыканта в холодную твердь пианино.       — М-м-м, Ён-… джун… — рвано прошептал Бомгю. — Позволь мне раздеть тебя…       Ёнджун послушно отстранился, снисходительно дал разрешение на жалостливую просьбу. Бомгю решительно ухватился за край футболки и стянул её с парня, открывая вид на подтянутое тело, крепкие мускулистые мышцы рук и часто вздымающуюся, манящую на откровенные поцелуи грудь.       Бомгю аккуратно положил горячую ладонь на не менее пылкое плечо, невесомо касаясь губами остро выпирающей ключицы, ловя шумный, полный удовольствия вздох. Обжигающий язык влажно оставил мокрую дорожку, ведущую от шеи к мочке уха, и медленно очертил ушную раковину. Ёнджун глухо простонал, слыша тихие всхлипывания и дрожащие вздохи так близко, что запрокинул голову назад и вновь вжался до предела в бедра юноши, остро ощущая твердость в собственных штанах.       Бомгю взял его за плечи, а после требовательно надавил на них, вынуждая слегка растерянного Ёнджуна сесть на табурет позади него. Он томительно медленно опустился на колени перед неровно вздыхающим парнем, что вновь прикрыл глаза от искушения и навязчивого предвкушения предстоящего. Тот заправил отросшие темные волосы за уши, после чего с его губ сорвалось робкое:       — Подержишь волосы, милый…?       Ёнджун прошипел сквозь стиснутые зубы и послушно собрал его волосы в кулак, с нервным экстазом наблюдая за тем, как пианист осторожно расправлялся с его ширинкой, изредка поднимая на него щенячий взгляд исподлобья. Бомгю на секунду смутился своей непоколебимой решительностью, видом чужого набухшего от возбуждения члена, такого желанного для него в это мгновение. После он решительно вобрал пульсирующую головку в свой пылающий рот, едва не умерев от сердечного приступа, когда Ёнджун несдержанно гортанно простонал его имя, сильнее сжав пряди волос дрожащей рукой.       — Что же ты делаешь…? — на выдохе прошептал Ёнджун, задыхаясь от слишком чувствительного ощущения раскалённого языка на эрегированной плоти.       Комната наполнилась неконтролируемыми стонами, влажным причмокиванием и приглушенным мычанием. Атмосфера горела пылающим пламенем, исходящим от увлеченных друг другом парней. Воздух вокруг них сгустился, превращаясь в месиво похоти и беспрестанной нежности даже в такие моменты, когда она порой бывает неуместна.       Даже сейчас, несмотря на грязные действия пианиста, Ёнджун ласково гладил его по голове свободной рукой, мягко поглаживал румяную щеку, напряженную под давлением… чёрт, собственного члена.       Ёнджун неожиданно оттянул парня от себя, прерывая удовольствие на грани яркой вспышки оргазма. Он, смотря сверху вниз, бережно провел пальцем по припухшим губам, стирая с них обильную влажность слюны. Тот игриво, словно разнеженный мартовский кот, взял Ёнджуна за запястье и припал губами к тыльной стороне его ладони, кротко оставляя на них невидимый след искренности любовных чувств. Затем ещё и ещё, до тех пор, пока чужие костяшки не были осыпаны отпечатками внутренней дрожи стонущего сердца.       Ёнджун бережливо поднял его на себя за предплечья, после чего, коснулся резинки нижнего белья пианиста, тело которого отозвалось на данное действие мелкой лихорадкой и мурашками по подкашивающимся ногам. Тонкая намокшая ткань упала в ноги Бомгю, отчего он смущенно отвернул голову, постыдно краснея.       — То есть минуту назад ты не стеснялся делать со мной такие вещи, а сейчас смущаешься тому, что я вижу тебя голым? — с самодовольной ухмылкой на лице, прошелестел Ёнджун, утянув парня за запястья к себе на бедра.       — Это другое… Для тебя я готов сделать что угодно, лишь бы тебе было хорошо… — он вернул свой взор на по-кошачьи жмурящегося Ёнджуна и обвил его шею руками.       От этих слов волна трепета прорвалась сквозь дикое возбуждение, отдаваясь пульсацией под рёбрами. Ёнджун бегло мазнул его губы своими и, упёршись лбом в его лоб, тихо, почти беззвучно прошептал:       — Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо, лира, в первую очередь…       — Лира… — повторил Бомгю, глубоко вздыхая от чувственности своего нового прозвища.       — Именно, лира, — последнее, что произнес Ёнджун, влюбленными глазами наблюдавший за богатой мимикой пианиста, выражавшей некую робость от слов предмета воздыхания.       Секунда — их губы болезненно встретились в требовательном поцелуе, руки вновь возобновили изучающие дразнящие деяния, языки воскресили тусклый костер пламени страстного танца, распаляя его по новой, все сильнее, все ярче и жарче, такой высокой температуры, коей не сыщешь даже на полыхающем огнем солнце.       Руки Ёнджуна медленно поглаживали хрупкую талию, томительно соскальзывая к ягодицам, которые слегка сжал, а после сильнее вдавил тело парня в свое, на что тот задрожал от чувствительной близости возбуждения. Он резко поднялся с табурета, придерживая музыканта за бедра, что от неожиданности крепко ухватился за его шею, и, звонко захлопнув крышку пианино, усадил парня на ее холодную поверхность. Тот шумно выдохнул, когда напряженные руки, покрытые паутиной набухших вен, до сладкой боли сдавили кожу бёдер.       Видеть такие сильные мужские руки, требующие подчинение и уязвимость, было так опьяняюще приятно. Бомгю всякий раз задерживал дыхание, смотря на вид чужих манящих ладоней на своих ногах, груди, чувствуя взыскательные касания на ягодицах, шее, внизу живота… Ёнджуну хотелось отдаться без остатка, хотелось до конца жизни ощущать на себе его затуманенный похотью взгляд, блуждающие прикосновения на ранее недоступных интимных местах. Сейчас же хотелось, чтобы Ёнджун взял больше, полностью завладев его податливым на ласки телом.       Бомгю едва не заскулил, когда парень стал водить ладонью по головке его члена, смазывая пальцы обильным горячим естеством, вызванным убийственным наслаждением. Ёнджун принудил его гибко выгнуться в спине мягким нажимом на поясницу и прильнул к нему всем телом, обнимая обеими руками, на что тот вновь обвил его шею, отчего слегка приподнял ягодицы по немой просьбе. Между ними бесцеремонно скользнули смазанные пальцы. Дыхание сперло. Шумный вздох. Рваный выдох. Болезненный стон удовольствия, заглушенный нежным поцелуем в губы. Осторожный толчок. Один. Два. Ускоренный темп. Рваное дыхание наряду со стонами имени возлюбленного.       — Ах-… Ёнджун… — звонко протянул Бомгю, царапая его вспотевшую от жаркой густой атмосферы спину. — Я так давно об этом м-мечта-… л-…       — Трогал себя, представляя меня? — тихо прошептал Ёнджун, опаляя его ухо прерывистым дыханием.       — П-прекра-… ах-… — пальцы вошли слишком глубоко, остановившись на месте. Несдержанный стон оглушил искусителя, прошипевшего сквозь стиснутые зубы.       — Повернись, — строго отчеканил Ёнджун, вынимая пальцы из дрожащего тела парня.       Тот послушно спрыгнул на пол, трясущимися руками придерживаясь за пианино, и развернулся спиной, интуитивно упёршись локтями в инструмент, а одной ногой в рядом стоящий табурет. Ёнджун довольно ухмыльнулся, смазанным взглядом наблюдая за тем, как музыкант самостоятельно принял нужную позу, так решительно, открыто и откровенно, что собственный член болезненно дернулся.       Он в одно движение вновь прильнул к парню, не оставляя между ними ни сантиметра расстояния, жадно вдохнул запах его волос, запуская в них пальцы, слегка сжимая у корней. Свободной рукой он снова надавил на поясницу музыканта, отчего тот уткнулся лбом в пианино, влажными от пота руками до боли впиваясь в лакированную поверхность инструмента над головой.       Плавное проникновение лишило дара речи. Бомгю раскрыл рот в немом стоне, зажмурив глаза, но как только почувствовал приятное поглаживаниее на затылке — расслабился, хрипло срывая стон с искусанных собственными зубами губ.       Нежные, до мурашек аккуратные движения Ёнджуна внутри сводили с ума. Он входил медленно до упора, выходил до конца, полностью, осторожно, вслушиваясь в чужие сладкие вздохи наслаждения, опасаясь услышать болезненное шипение и напряженность в данный момент разнеженного тела. А после вновь проникал так же бережно, но решительно. Несмотря на медлительность движений, Бомгю таял кардинально — углубленные толчки, головокружительная наполненность, чередующиеся с пустотой. Это убивало в нем остатки самообладания, но не железное терпение Ёнджуна.       С исступленным экстазом тот наблюдал за процессом, ладонью придерживая за левую сторону ягодиц, слегка оттягивая упругую, соблазнительную для оставлений саднящих красных следов от хватки пальцев часть тела пианиста. Ёнджун дышал шумно, изредко шипя сквозь стиснутые зубы, и запрокидывал голову назад, гортанно выстанывая смущающие фразы, заставляющие взятого парня краснеть.       — Ты сводишь меня с ума… — прошептал Ёнджун, до боли закусывая нижнюю губу, постепенно ускоряя темп толчков. — Такой красивый…       Бомгю уткнулся щекой в твердь пианино, а после — слеза звонко разбилась о вылощенную изысканную поверхность. Он плакал не от боли, не от сказанной искренности — от эйфории безудержных ощущений внутри, от кроткого секса, который в разы отличался от его влажных фантазий перед сном.       Громкий стон пианиста наполнил комнату. Всплеск удовольствия в животе, отчего ноги задрожали с новой силой. Он стал обессиленно опускаться на пол, но руки Ёнджуна ухватились за трясущиеся бедра, устойчиво удерживая в стоячем положении, продолжая проникать в лихорадочно вздрагивающего от яркой чувствительности после вспышки оргазма пианиста.       Минута. Две. Пять. Громкий стон Бомгю. Повторная, накрывшая с головой волна наслаждения, до невозможности многократное содрогание онемевших конечностей.       — Ёнджун-н-… — жалостливо проскулил он. Слезы застилали закатывающие от бессилия и неуместного блаженства — несмотря на череду оргазмов, он был страшно доволен.       Резкий толчок. Ещё. Ёще и ещё. Горячее, неистово приятное ощущение, разливающееся внутри него, заставило протяжно прошептать имя того, кто неподвижно замер, а после затрясся и неожиданно громко, тягуче медленно простонал, впиваясь ногтями в нежную кожу истерзанных ягодиц.       — Мгх-… Бомгю-...

***

      Обнажённый пианист мирно сопел в постели рядом с Ёнджуном, что не мог сомкнуть глаз, мысленно оставаясь в промежутке времени их интимной близости. Вспоминая чужие стоны, хриплые вздохи и трясущиеся от удовольствия ноги, в животе порхали бабочки, а сердце учащало ритм своего биения.       После того, как Ёнджун заботливо унес его на руках в ванную, а после обратно в комнату, осторожно положив на кровать — тот моментально отключился, даже не удосужившись прикрыться одеялом. Он лежал на боку, подложив ладони под голову, и спокойно спал, восстанавливаясь после изнурительного контакта их тел.       Ёнджун повернул голову. Засмотрелся. После отвернулся и резко подскочил, но затем вернул свой взгляд на парня, испугавшись, что разбудил, но тот продолжал неподвижно лежать к нему спиной. Он поспешно стал искать листок бумаги, карандаш по всей квартире, остановился у комода в прихожей. Нашел. Принес стул с кухни и сел напротив кровати, сложив ногу на ногу и тяжело вздохнув.       Вдохновение плескалось через край, доводя до мандража и лихорадочной тряски конечностей. Он завёл карандаш над листом бумаги, положив его в устойчивае положение на бедро, и… стал рисовать образ неприкрытого музыканта, такого очаровательного, притягательного до мурашек по всему телу.       Он заворожённо очерчивал каждый изгиб его утончённой подтянутой фигуры, усталое фарфоровое лицо с судорожно дрожащими ресницами. Длинные худощавые ноги — слабость Ёнджуна. Потрёпанные влажные после душа волосы, пахнущие полюбившимся запахом сандала — первозданная истома окрыленного художника. Изящные, аристократичные и талантливые руки с выступающими витиеватыми венами, словно незамысловатые очертания природной стихии — вспышки молнии. И… часами ранее постижимые мужские гениталий — нега.       Он любил его полностью — речь не о наготе и откровенности действий. Он любил его одетым, смущенным от признаний в чувствах, грубым, злым и недовольным от дурацких шуток Ёнджуна, за которые неоднократно извинялся. Любил все его недостатки и тонкости личности, даже несмотря на тяжелый характер — терпел любые выходки, любя успокаивая вспышки злости и агрессии ласковыми поцелуями в надутые губы. А Бомгю успокаивался моментально, робко отвечал на поцелуи, словно эта обыденность между ними была его успокоением и теплотой покоя.       Последний штрих — точная копия спящего возлюбленного. Дыхание остановилось, когда Ёнджун сравнил результат и реальность. Идентично. Идеально. Превосходно. Единственное, что сорвалось с зацелованных губ переданного объекту вдохновения художника:       — Лира…