Цветение

Ярко-синии незабудки пробиваются сквозь тонкую кожу.  Привычным движением, уже почти не чувствуя боли, она вырывает тщедушные стебельки, пустившие корни в сосудах. Кровь, жидкая, как вода, алая, словно подкрашенная акварелью, она стекает по запястью и капает на брошенные цветы. С каждым днем их все больше, с каждым их появлением она все меньше чувствует тот зуд, после которого остается цветок. Она не хочет смотреть в зеркало, хочет хоть на миг почувствовать себя нормальной, но отражение не даст соврать даже самой себе. Некогда красивая блондинка сейчас выглядит как бледная тень самой себя: кожа серая, под глазами мешки, зелень глаз пожухла, на этом многообразии серого монохрома выделяются только губы, нездорово красные, со множеством шрамов и ран, искусанные от боли. Она упирается руками о края раковины и долго сверлит отражение взглядом в надежде, что этот живой труп, гниющий, но функционирующий - плод ее воображения, но нет, это и есть она - Альхена Айви, та, которая была гордостью лицея, та, которая шла на красный диплом, та, которой пророчили блестящее будущее, и та, у которой этого будущего просто нет. И все из-за него. Рука привычно тянется в карман, доставая Camel, пальцы пытаются подцепить сигарету, но пачка пуста. Альхена опускает взгляд и бесцельно смотрит на красивую, но пустую упаковку. "Курение убивает", губы дергаются в усмешке. Она бы с радостью умерла от никотина, сигареты убивают медленно, у нее было бы время. Интересно как пройдут ее похороны? Всё действительно так, как показывают в кино? Правда все будут плакать? Альхена никогда не была на таких мероприятиях. Ее же будут хоронить в свадебном платье? А если она напишет в прощании какое платье хочет, это уже слишком? А как быть с незабудками? Они же всё испортят. Хотя, с другой стороны, это даже красиво. Она в легком белом платье лежит в светлом гробу, обитом атласом, на лице умиротворение и легкая полуулыбка, руки сложены на груди, а из-под пальцев виднеются увядшие незабудки, которые будут гнить вместе с ней. - Ууу, Алька, если курить вздумала в туалете, то закрылась бы хоть - позади раздаётся насмешливый голос, нагло выдергивающий ее из грез. Улыбка сползает с губ, а от этого до боли противного "Алька" зубы сводит до скрипа. Он знает, как она ненавидит такое обращение, он специально выводит ее из себя своими насмешками. Ей не нужно поворачиваться, чтобы встретиться с его взглядом. Чертов синий. - Чего молчишь? Не видел в последствиях курения потерю речи. - Искромётно. - Специально для тебя репетировал. Две его фразы и она уже на пределе, наверное это его сверхспособность. Они не мигают. Давят оппонента взглядом. Отвести глаза значит проиграть. И Альхена проигрывает, но не ему, а самой себе. Мерзкий зуд где-то внизу гортани, и она склоняется над раковиной, заходясь в приступе кашля. Альхена самодовольно уверена, что уже привыкла к этому, но каждый раз ей больно и страшно, как в первый. Легкие ритмично сокращаются, стараясь устранить раздражители, горло сдавливает спазм, не давая лепесткам выходить. Они царапают слизистую, раздирают изнутри. Ей кажется, что в груди прокручивается колючая проволока, не дающая вздохнуть, заставляющая катиться слезы от боли. Альхена жмурится, каждый раз она надеется, что, открыв глаза, подскочит на кровати, смахнет холодный пот, и весь этот ад закончится, но вновь, распахнув веки, она видит грязную красно-синюю смесь на дне идеально белой раковины. Грудь судорожно вздымается, стараясь превести дыхание в норму. Альхена, как отъявленный мазохист поднимает взгляд на зеркало, чтобы вновь увидеть свою изуродованную недугом копию, но встречается с беспокойным синим взглядом. Черт, Воланд всё видел. Альхена, готовится к насмешкам, она уже знает, что и с какой интонацией он скажет, но проходи секунда, две, а позади она слышит лишь прерывистое дыхание. - Это.. Это же Ханахаки, верно? - его голос разрывает установившуюся тишину, но вместо представленного, брезгливого: «фу, какая мерзость», она слышит дрожь и страх в его тоне. - Верно, - отрезает Альхена, надеясь, что Воланд сейчас уйдет. Сочувствие ей не нужно, слезами мертвого не оживить, да и какое может быть от него то сочувствие. Она наклоняется над раковиной, чтобы смыть кровь с губ и убрать мерзкий, осточертевший металлический привкус изо рта. Альхена замирает, когда чувствует тяжесть на плече и руки, обвивающие поперёк талии, сжимающие в объятиях словно в тисках. Неверящий взгляд в зеркало, и ее кажется знобит, когда она видит, как Воланд прижимается к ней сзади, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Она рассматривает его, не может оторваться. - Кто? Приглушенный шепот возвращает в реальность, она моргает несколько раз, сбрасывая морок ненужных мыслей. - Что? - Кто он, объект твоей.. - тонкие пальцы сминают ткань платья, он поднимает глаза, встречаясь с ее взглядом в зеркале, - ... Влюбленности? - тихо, словно боясь, что кто-то услышит. Альхена молчит, молчит и смотрит на плотно сжатые губы, нахмуренные брови и пронзительные синие глаза, в которых плещется нетерпение, желание получить ответ. Хочется повернуться и разгладить морщинку меж темных бровей, вернуть холодное спокойствие бледному лицу, возможно, даже снова увидеть нахальную усмешку, открывающую выпирающие клыки. Альхена не хочет говорить. Ответ - перекладывание ответственности, признание собственного бессилия. Она не может себе позволить зависеть от него. Вверить свою жизнь в его руки все равно, что вложить бьющееся, заходящееся в аритмии сердце в когтистую лапу демонического существа, которое в любой момент может сжать ладонь и раздавить, лопнуть, как шарик, просто так, забавы ради. - Неважно. - Важно! Раздражение становится сильнее. Зачем он это спрашивает, зачем бередит незаживающую рану. Ему так важно знать причину ее слабости? - Скажи. - Нет! - Кто? - Ты! - Альхена замирает. Слово сорвалось раньше, чем она подумала. И, удивительно, стало легче, не так словно груз пропал, а будто ты взвалил его ещё на кого-то. - Что? - пальцы, державшие словно волчий капкан, разжимаются. Альхена видит удивление в его глазах, понимает, что Воланд всё услышал, повторять не придётся. Он пятится, набирает дистанцию, словно она не просто больна - заразна, будто он может подхватить ее любовную гниль. Но в миг его лицо меняется: нос морщится, верхняя губа дергается, изгибаясь в отвращении. - Серьезно? - он ждет ответа, кажется надеется на отрицательный, но она молчит, -  Не думал, что ты настолько тупая и наивная. Альхена опускает голову. А чего она ждала? Что он ее принц? Что чувства взаимны и он тоже умирает без нее?  Честно, да. Альхена улыбается. Где-то в глубине она верила. Это казалось правильным исходом. За любовь надо страдать и бороться, так? Это она и делала, вырывая чертовы незабудки каждый день, до конца не принимая положение. Но все звезды рано или поздно гаснут. Хлопок двери, Альхена вскидывает голову. Он ушёл. Желудок скручивает спазмом, будто сшивающим внутренности друг с другом, заставляя нагнуться снова. Кашель, тяжелый, влажный, противный, мерзко хлюпающий сгустками мокроты и крови, неохотно выходящими из легких вместе с новыми цветами. Дно раковины покрывается коричневато-красной слизью, лепестки, полность окрашенные в красный, скручиваются. От тяжелого хрипящего дыхания масса движется, напоминая копошение опарышей в ране. Альхена жмурится, прикрывает рукой рот, чтобы ее не вырвало. Мозг услужливо рисует червей, комфортно устроившихся внутри нее, ползающих по легким, заставляя чувствовать тот самый надоедливый зуд. Обоняние улавливает яркий приторно сладкий запах. Горло сокращается в спазме, выталкивая содержимое желудка. Перед глазами встает разлагающаяся крыса, однажды увиденная в школе. Бедное животное умерло внутри потолка и несколько недель гнило, распространяя смрад на весь кабинет. Ее доставали при Альхене. Тяжело забыть зловонную массу из шерсти и слизи с копошащимися внутри опарышами, которые заставляли трепетать тело. Крыса словно никак не могла смириться с кончиной и упорно пыталась дышать, пропуская воздух сквозь легкие. Дыхание становится чаще. Тяжесть застряла где-то в горле. Глаза распахиваются. Взгляд фокусируется на каплях стекающих по раковине. Белый жжёт привыкшие к темноте глаза. Белый. Белый. Белый. Он никогда не думал, что на похоронах может быть столько белого: белый гроб, белая обивка, белое облачение священника. Воланд смотрит на покойное лицо с застывшей легкой улыбкой на бледно-розовых губах, которые впервые за долгое время выглядят здоровыми. Он не может находиться там, не может видеть довольство на ее лице, когда слышит, как рядом захлёбываются горем. Воланд хочет подойти к ней, встряхнуть, заставить прекратить притворяться. Ему кажется, она - жива, Альхена просто вылечилась, но остальные приняли это за смерть. Он ждет, когда она поднимется, отряхнет белое свадебное платье, фыркнет что-то про безвкусицу и кинет в него очередную колкость. Но она не встает. Нечего ему здесь делать. Разве убийцы ходят на похороны жертв? Он он остаётся. Воланд слышит как начинается отпевание. Протяжное чтение псалмов резонирует с чем-то внутри. Подкожный зуд становится сильнее, словно напевы разбередили муравейник. Взгляд фокусируется на цветах, украшающих постамент. Хорошо, что розы тоже белые. Средь них почти не заметна веточка гипсофилы, спрятанная между бутонами над головой Альхены. Воланд кривит дрожащие губы в улыбке, когда нащупывает ещё одну веточку на своем запястье.