Цветение

Музыка бьет по ушам. Бит известного трека заставляет топать в такт. Он отпивает ещё глоток какого-то сладко-алкогольного пойла, которое намешали его друзья. Осматривает присутствующих, убеждаясь, что никто ещё не громит дом. Родители, если узнают об этих вечеринках, явно не обрадуются. Взгляд цепляется за младшего брата, разговаривающего с ней. Отвернуться не получается. До зуда интересно, о чем они болтают. Она поднимает глаза, и взгляды встречаются. Он видит как меняется ее лицо, но вместо привычного надменного оскала на нем проступает что-то другое. Она резко разворачивается и пробирается сквозь толпу к выходу из гостиной, скрывается за массивной дверью. То есть теперь она сбежать решила? А он так надеялся на привычную почти романтическую беседу, заканчивающуюся взаимными оскорблениями. Губы тянутся в усмешке. Конечно молча отпускать ее он не собирался. Где же тогда всё веселье? Оставляет стакан с обжигающе-приторной мутью на подоконнике, потом заберет, если не забудет, и направляется к  коридору. Шум вечеринки остается позади. Толстая дверь гостиной отлично глушит звук, в доме почти ничего не слышно, даже шаги отдаются гулом. В ванной включён свет, недалеко же она убежала. Дверь не заперта, он тихо толкает ее, заходит, попадая под холодный свет лампы. Она его не видит, стоит спиной, смотря на пачку сигарет в своих руках. - Ууу... Алька, если курить вздумала в туалете, то закрылась бы хоть, - он знает, что она ненавидит, когда ее так называют, но ему слишком нравится наблюдать за ее реакцией. За тем как она вздрагивает от неожиданности, как морщится, сжимая зубы, как дёргаются напряженные мышцы около носа. Альхена в этот момент выглядит такой забавной. Он ожидает подначку в ответ, но она почему-то молчит, - Чего молчишь? Не видел в последствиях курения потерю речи. - Искромётно, - нос презрительно дергается на конце слова, он не может не усмехнуться. - Специально для тебя репетировал, - улыбка в последний момент сменяется оскалом. Взгляды сталкиваются, совершенно разные, но похожие. Яркий насмешливый синий и яростный, но какой-то слишком бледный зеленый. Да и она вся какая-то выцветшая. Он разомкнул губы, хотел что-то сказать или спросить, но не успел. Она дёргается, будто что-то бьет в груди изнутри, глаза распахиваются, рука прижимается ко рту. Альхена отворачивается и заходится хриплым кашлем. Он замирает, смотря, как она вздрагивает, как сжимает края раковины. У него самого начинает першить в горле от звука тяжелого сбитого дыхания, от клокота чего-то влажного, что она пытается сплюнуть, в горле становится ком, скребущий носоглотку. Ногти впиваются в ладони. Кашель. Ее кашель. Он фокусируется на нем. Кажется слышит все вдохи и выдохи. Слышит соприкосновение капель с поверхностью раковины. Всё сливается в единый неразборчивый гул, давящий на голову, в яростную какофонию, заставляющую морщиться от писка крови в ушах. Ноги стали ватными, но делают шаг, второй, третий. Совершенно бессознательно, но он оказывается рядом. Руки сами обнимают ее, и звук вновь появляется, он слышит ее удивленный вдох. Ещё хриплый, но уже без мерзкого бульканья. Становится легче. Он упирается подбородком в ее плечо. Один взгляд в раковину и что-то внутри снова сжимается. Незабудки. Ярко-синие, живые, будто только сорванные. Лепестки, запачканные запекшейся кровью, сворачиваются на глазах. Он чувствует удары собственного сердца. Редкие, глубокие, почти болезненные, отдающиеся где-то в горле. - Это ханахаки?... - голос звучит хрипло. Он поднимает голову, встречаясь взглядами в зеркале. Смотрит пристально, ждет ответа, хотя всё уже очевидно. - Да. Она даже не отрицает... - Всё настолько плохо? Молчание. Он выдыхает сквозь зубы. - Кто? - Ты. Он замирает. Она все поняла, она сама призналась, ее не пришлось заставлять говорить, но... Так только хуже. Так не интересно. Игра закончилась. Это пат. Ходов больше нет. Теперь всё серьезно. - Ты, Воланд... - ее голос звучит тише, надломленнее. Он смотрит на нее. По-настоящему, без напускной самоуверенности и цинизма. Ей плохо. Это слишком явно. Он не замечал. Придурок. Хочется ругать себя последними словами. Ее руки дрожат, сухие губы кровоточат, бледная кожа выглядит слишком сухой, тусклые глаза блестят в холодном свете. - Успокойся, - он прижимает ее ближе. Она всхлипывает. Воланд впервые видит ее слезы. хочется развернуться и уйти, чтобы не слышать скулежа, чтобы не видеть опухших глаз и перекошенного лица, но он должен остаться, просто обязан быть здесь, рядом, впервые. Она доверилась, он должен перестать играть. Язык не слушается, слова не хотят слетать с губ. Есть вариант легче, как же хочется сделать вид, что ничего нет, и вернуться к предыдущему положению, но нельзя, поздно, уже все изменилось. - Ты мне тоже, Аль, - Воланд не узнал собственный голос: слишком хриплый, слишком тихий, слишком уязвимый. Она дёргается. Пальцы сжимают ее крепче, не давая сбежать теперь ей. Альхена ещё пару мгновений сжимает руки, а потом разворачивается к нему и кладет голову на его плечо. Воланд улыбается, одна рука гладит ее по волосам, другая продолжает обнимать. Хочется сказать что-то, но он молчит, сохраняя долгожданную уютную тишину. Воланд прижимается губами к ее лбу, Альхена фыркнула, уперлась руками в его грудь, отстраняясь. - Воланд, не смей! В лоб только покойников! - светлые брови сошлись на переносице, а нос пошел привычными складками. - Ты ещё и суеверная, Алька? - ладонь ведет по ее щеке. Воланд не смог удержаться от желания снова ее побесить, а она засмеялась, глаза зажмурила и захихикала, так весело и искренне. Он смотрел, просто на нее, чувствуя как губы сами тянутся, не в насмешке, в улыбке, неуверенной и подрагивающей, но живой. И Воланд понял, что хочет, чтобы так и осталось: чтобы она смотрела на него так, чтобы смеялась, чтобы между ними не было этой наигранной вражды, чтобы она была рядом, как можно дольше, желательно всегда. И этого хватит.