Тридцать пять

Антон плавно заруливает во двор, припарковывается на привычном месте у фонаря и, приоткрыв окно, наконец выдыхает, прикрывая глаза и проваливаясь в блаженную темноту. Для конца апреля на улице слишком прохладно, хотя еще утром погода радовала солнцем и многообещающим +16 в прогнозе, но здесь, в машине, тепло.  Тепло и очень тихо. Антон обычно любит слушать что-то в дороге, включает Эминема, или Тентасьена, да хоть «Седьмой лепесток» Токарева — нестареющая классика всегда уместна и хороша, но сегодня как-то не захотелось. За окном пролетали мутные пейзажи, становясь четче лишь на паузах на светофорах, двигатель негромко бухтел, а отключенный телефон впервые за долгое время молчал.  Наверное, это было не очень красиво. Люди старались, выделяли время, писали целые простыни щедро сдобренных смайликами поздравлений или просто находили пару добрых слов, присылали мемы и тиктоки, отмечали на сторис, радовались, через одного «мысленно обнимали» и все это было хорошо и правда приятно, но создавало так много суеты, столько ненужного шума, которого и без того за последний год стало слишком много, что от всего этого хотелось отгородиться.  И Антон позволил себе это, наблюдая, как гаснет «яблоко» на дисплее, и впервые за сутки физически расслабляясь. Шутку, что это подарок ему на день рождения от себя самого, озвучивать было не кому, но это и к лучшему. Фразы «че, Шаст, какие планы на др» начали так или иначе звучать еще в начале апреля, но их было легко игнорировать, отделываясь беззаботными улыбками, пожиманием плечами и слепым убеждением, что времени еще много. Что за жалкие пару недель что-то изменится.  Не поменялось ничего. В этом году все как-то с самого начала пошло не так. Работы становилось больше, но упор шел уже не на креативность и творчество, а на однотипную в большинстве своем рекламу, к маме вырваться никак не получилось, а друзей пусть и было радостно видеть рядом, но шумные компании приносили уже не энтузиазм, как в двадцать, а только бессилие и какую-то всепоглощающую усталость. Как будто Антон был Атлантом, взвалившим на свои плечи всю тяжесть человеческих бед, а не рандомным невыспавшимся мужиком, прячущимся в темноте собственной тачки от необходимости дожить этот день и встретить лицом к лицу следующий. Стас спросил про день рождения раза четыре, пытаясь добиться внятного ответа насчет пожеланий для вечеринки, а когда понял, что в этом году тусовка не предвидится, пару раз попробовал аккуратно выяснить, с кем Шастун планирует встретить свои тридцать пять и в чьей компании поедет в ресторан, бар, отель или куда-то еще, куда полагается вести объект своего романтического интереса, чтобы вместе отметить праздник. Но правда в том, что никакого праздника не было. Как не было, собственно, и объекта этого самого романтического интереса. Была Ира, ставшая теплым, но уже порядком потускневшим воспоминанием о совместно проведенных годах, по-своему близкая и родная, но уже давно отошедшая на второй план в мыслях, а сегодня — затерявшаяся в диалогах. Был высоченный татуированный парень, с которым Антон случайно познакомился на Бали в январе. Странный и в собственной манере забавный, вполне себе прикольный чувак, который позвал Антона вечером в бар и только потом сообщил, что это было свидание. Антон вроде как обещал ему позвонить по прилете в Россию и зачем-то даже пару раз писал во время отдыха, хотя сразу было понятно, что едва ли они могли стать друзьями.  А еще был Арсений. Арсений, стоящий под козырьком его подъезда и сосредоточенно что-то клацающий в телефоне, а потом, словно почувствовав взгляд, отрывающий глаза от экрана и смотрящий ровно на водительское сидение черного тахо. Арсений, прячущий мобильник в карман джинс и идущий точно к машине.  Антон молча проследил фигуру, движущуюся к нему в сизых весенних сумерках, и не сказал ничего, когда та разместилась на соседнем сиденье. — Ты не празднуешь, — заметил Арсений, как обычно начав разговор будто бы с середины, и чуть расстегнул куртку. — Не праздную, —  согласился Антон, озвучивая очевидное. Чужая куртка его почему-то глупо позабавила. Не пальто, дорогое и обязательно качественное на вид и наощупь, элегантное, подчеркивающее всю загадочность натуры хозяина, а обычная такая короткая куртка, в которую легко влезть, чтобы потом прыгнуть в тачку и помчать по делам. Арсений вообще в жизни мало чем напоминал свой экранный образ, нарочито сексуальный и с претензией на аристократию: у него была куча смешных кепок и носков, необоснованная любовь к зеленому Липтону и стратегический запас треников, которые Антон у него время от времени таскал. Или не таскал. Когда-то, в другой жизни. А еще у Арсения почему-то было дурацкое право смотреть в душу и задавать вопросы, хотя никто ему его не давал и само собой оно вроде как не подразумевалось. Право приезжать самому и звать к себе, забирать шмотки, приносить чай вместо нелюбимого Антоном кофе и право цеплять чужие пальцы, влажные, нервно подрагивающие перед очередным концертом, своими, чтобы успокоиться и вместе продышаться, усмиряя шарашащий пульс. У Арсения будто бы было внутреннее право на все, чего ему самому искренне хотелось, но находиться здесь, сейчас, в этой машине — этого права у него никогда не было. — Шаст, нормально все? — чужой голос негромкий, будто бы чуть шуршащий. Как сонный двигатель или галька под колесами большого авто.   Арсений не спрашивает, удобно ли Антону сейчас говорить, а тот не спрашивает в ответ, что он вообще здесь делает. Это был очень сложный год, несколько лет даже, и Антон в какой-то момент принял все, как есть, и перестал пытаться. Не инициировал разговоры, не задавал вопросы, которые надо бы произнести вслух, а не только перед сном в своей голове, не тянул рук и воплощал собой все то, что люди обычно вкладывают в слово «отпустил». Есть ли в этом самообман, он не думает: было некогда да и не особо хотелось. — Шаст? — Нормально, — Антон открыл окно, потянулся в карман за смятой пачкой, хлопками ощупал джинсы, и Арсений молча достал зажигалку из чужого бардачка и протянул, так и не дождавшись просьбы. — Ничего не меняется, — сам себе хмыкнул и тут же продолжил. — Знаешь, как у нас в семье говорят: привычка — вторая натура. — Знаю, — Антон выпустил дым в окно, чувствуя, как отпускает все это время фоново болевшая голова. — Спасибо. Арсений на это только плечами пожал. В желтом фонарном свете его лицо было расчерчено тенями, словно он был не настоящим, а придуманным, склеенным воображением пишущей про них истории девчонки или же фантазией его собственной, вылезшей откуда-то из безсознанки за минуту до того, как провалиться в сон, или навеянной косяком, протянутым сильной татуированной рукой, уводящим с океанического побережья в очередной отельный номер в туре, в гримерку, чью-то квартиру, рандомный бар и даже пустую улицу в Воронеже. Уводящим туда, где Антон был и в особенности — где не был. Но никогда не оказывающимся в этой секунде. — Я, знаешь, свой день рождения в этом году тоже особо не праздновал. Так, съездил в Питер, девчонок своих повидал, с парой товарищей встретился. Но вот ощущения праздника, такого, знаешь, как в детстве, не было, — Арсений рассказывает, пусть никто и не спрашивал, и внимательно вглядывается в чужое лицо. Антон же продолжает молча курить, медитативно уставившись сквозь лобовое куда-то вперед, туда, где счастливая семья возвращается домой. Что-то подобное наверняка было у Арсения, — Серега в прошлой жизни пошутил колюче: «Дочерям своим ты что потом скажешь, Сень? Смотрите, какой дядя, теперь папа не с вами, а с ним живет»? — и у Антона оно тоже могло бы быть. С Ирой, Ниной или с девчонкой из лагеря, не ответившей взаимностью в его четырнадцать. Могло бы быть ровно до момента, пока он не понял — не будет. Пока не осознал, что плавные линии и округлые формы в его голове всегда будут уступать сильной спине и напряженным бедрам. Острые ногти — колючей щетине. Пока все то, что он рисовал себе с детства, не рухнуло ему в ноги в свете открытий о себе. Пока не разочаровался в своих предпочтениях, мире, и том, на ком эти предпочтения сошлись. Тогда было горько и очень страшно. Сейчас отболело. Вроде бы. Слава богу, Ира поддержала не все его безумные затеи.  — Но я-то ладно, я никогда особо компанейским не был, но ты-то чего, Тох? — Арсений толкает в плечо, не больно, но достаточно, чтобы привлечь внимание, вывести из апатичного размышления о несбывшемся и неудавшемся. — У тебя же на днюхе каждый год половина нашего продакшена собирается. Огромный торт, толпа и диджей за пультом — сторисы еще неделю по интернету гуляют. Пару лет назад вообще этих, как их там, позвали. — «Фактор 2»? — Антон улыбается краешком губ. Арсения тогда там даже не было, но приятно, что помнит. — Их, да, — Арсений продолжает невозмутимо. — Сейчас-то что случилось?  Антон только плечами жмет. В нем не то чтобы говорит усталость, Арсений его социальную батарейку никогда не разряжал, наоборот даже, скорее, просто не находится слов. Слов и сил снова на что-то надеяться, обжигаться, копаться в себе и так очередной круг и очередной год. С Антона достаточно. — Ты почему здесь, Арс? Вопрос звучит обречено и блекло. Голос не дрогул и даже обошлось без тяжелых вздохов, но все равно слишком киношно — Антон от этого устал. У него нет ресурсов на положенную по сценарию драму, театральную паузу и обязательную игру в кошки-мышки, пока пара главных героев наконец не осознает все и не поцелуется под дождем ближе к титрам. Он реальный человек, живущий свою реальную жизнь, и неожиданные повороты не делают его будни счастливее, только вызывают приступы тревоги и головную боль.  Но Арсений об этом не знает, а потому продолжает, легко чужой вопрос игнорируя: — Я бы понял, если бы толпу собирать не захотел, но так, чтобы весь день просто работать, а вечером сидеть одному в темноте в тачке — это же не ты, Шаст! — От меня-то ты чего хочешь? — Поговорить с тобой хочу, дурачина, — прозвучало возмущенно, мол, как можно не понимать очевидное, но под конец — терпеливо. Они оба слишком хорошо изучили друг друга после всего, что было. И после всего, что не было, тоже. — Не чужие же люди. Жать плечами еще раз было бы тупо, что он, заевшая пластинка что ли, но другой доступной реакции в запасе как будто бы и нет. Антон выбрасывает бычок в окно и просто смотрит на силуэт напротив, спокойно выдерживая чужой взгляд. Не пуляет шутками, не обстебывает слишком актерские замашки, не говорит, что Арсений последний, с кем ему нужно сидеть вот так в темноте тачки, обменивая шумную тусовку в свете софитов и алкогольных паров на чужое тихое дыхание под тикание приборной панели. — Поехали отсюда, Шаст? — Арсений говорит негромко, не шепчет, но шелестит, голову склоняет, отчего прядка падает ему прямо на лоб. Антон поклялся себе не думать о чем-то таком и не оценивать, но — красиво. Арсений красивый. — За город. В поле, к водохранилищу, да куда захочешь. Поехали, а? И Антон поехал. Нажал на педаль, повернул руль, тысячу раз отругал себя за слабость, за неспобность сказать «нет», а потом на очередной повороте выдохнул слишком громко и будто бы отпустил все разом. Пусть возможность искоса пялиться на Арсения на светофорах будет еще одним подарком самому себе на неудавшийся день рождения. Это и то, как Арс двигается, по-хозяйски подключая свой телефон и включая полный электронщины плейлист. Может, в действительности оно и не было так страшно, размышляет Антон, сворачивая на полупустую трассу. Просто тогда, в начале, когда он сам был еще юн, зелен и до неприличия лопоух, вывезти свалившиеся на голову чувства к Арсению, — скрытному, местами колючему и сумасбродному, женатому и качающему на руках новорожденную дочь, Арсению, — было очень нелегко. Проект стрельнул, когда в него почти никто не верил, Иру Антон привез в Москву тоже будто бы вопреки: никто не воспринимал всерьез, что у него в Воронеже действительно кто-то есть, все ржали и тыкали, как он на каждом первом видосе Арсению в рот заглядывает, а Шастун взял и привез. Ее — улыбчивую и красивую, очаровавшую весь коллектив и к каждому нашедшую подход. Ко всем, кроме Арсения.  Это потом Антон срастит, что все их синхроны, словленные шутки и просмотренные на заднем сидении микроавтобуса эпизоды «Друзей» в итоге закончатся чужим разводом и Сережей, посылающим Иру в пешее эротическое в прямом эфире тогда еще не запрещенной инсты. Между ними не было спонтанных поцелуев, пьяного секса или хотя бы неловкой дрочки в туалете очередного ДК, не было ничего и одновременно было нечто большее: коннект, когда шутка начинается в одной голове, а продолжается в другой, какое-то из ниоткуда взявшееся понимание и одинаковые реакции на сообщения Стаса в чате. Между ними были тысячи личных разговоров в отелях каких-то по счету городов, террабайты «по-настоящему хорошего кино, а не этих твоих стрелялок тупых», доверие, откровенность, забота, бесконечный комфорт и целое ничего из того, что могло бы как-то все происходящее назвать. «У нас такое не поощряется, — говорит ему Арс, когда Антон сам поднимает тему и будто бы в шутку замечает, что на тупом блице Зои и Вари про идеальную девушку больше описал Арсения, чем Иру. — Оно тебе и не надо», — добавляет вслед, ускользая из гримерки, оставляя Антона краснеть, бледнеть, дергать ногами, крутить кольца и сходить с ума до тех пор, пора оторванные заусенцы на пальцах не начнут кровить. Антон тогда поклялся себе поставить точку и выбросить Арса из головы. Поклялся, чтобы уже следующей ночью скинуть ему мем и проболтать о какой-то ерунде часа два, мешая голубым светом экрана Ире спать.  «Смешной ты такой, Шаст, — тоже говорит Арсений, когда о его разводе вроде не объявляется вслух, но в итоге в курсе откуда-то все, и один только Антон не видит рациональных причин, почему в чужом браке что-то пошло не так, — как чистый лист просто». Это потом Антон нарастит броню, замотается в черные шмотки вместо кислотного маскарада, научится улыбаться заразительнее, но молчать — все равно громче. Станет спокойнее реагировать, больше курить и даже в редкие выходные не оставаться дома, чтобы не думать и не анализировать. На каком-то по счету году из его жизни отвалится Арсений: не как коллега и друг, конечно, не как партнер по сцене и источник вдохновления, дающий пинок писать то ли треки, то ли философские посты о бытовых мелочах в телеграм. Он исчезнет как кусок самого Антона. Как исчезает юность, когда однажды ты просыпаешься и больше не можешь отмотать назад. Как сопливая строчка баллончиком на бетонной стене, настолько простая и утилитарно мудрая, что меняет настройки где-то внутри. Арсений исчезнет как надежда на что-то большое и светлое, как желание бороться и искать смысл. Арсений из жизни Антона исчезнет, когда они оба вновь ничего не скажут друг другу вслух, но уставшие, пьяные, спрятанные козырьком курилки очередной съемочной площадки, обменяются взглядами прежде, чем успеют то болючее и уязвимое проглотить, и впервые увидят друг друга открыто. Позволят увидеть. Вот тогда Антона скрутит по-настоящему. Вот тогда Антон будет браться вообще за все проекты, которые ему предлагают. Потому что видеть в глазах напротив то же, что постоянно крутишь у себя в голове — нихера не проще. Знать, что вы оба это чувствуете, но никогда не продвинетесь дальше, не позволите себе что-то большее. Понимать, что иногда взаимность — не панацея.  — Шаст, — Антон, очевидно, снова выпал и мысленно свернул куда-то не туда, потому что электронщина, под которую Арс двигался и смешно дергал челкой, была выключена, а он сам осторожно касался его запястья на ручнике, пытаясь привлечь внимание. — Что? — Я соскучился. Если бы Антон мог закурить, он бы, наверное, так и сделал. Технически возможность была, он затягивался за рулем не раз и не два, но сегодня на пассажирском был Арсений с этим его дедовским пунктиком про безопасность, и расстраивать его не хотелось. — Мы виделись сегодня днем, Арс, — Антон вздыхает, не отводя взгляд от дороги. — Рекламу записывали с пацанами. Он знает, что Арсений говорил о другом. Он игнорирует это так же, как тот годами игнорирует остатки его душевного равновесия. — Я не об этом, — чужой голос спокойный, уставший. В этом дне было слишком много всего. — Ты не говоришь со мной. Практически не подходишь без камеры. Мне иногда кажется, что если нас случайно запрут в одной комнате, ты скорее вылезешь в окно, чем просидишь хотя бы час. — Это не правда, Арс, — Антон выкручивает руль, сворачивая туда, где фонарей почти не остается. — Не совсем правда. — А что тогда правда? — Ты знаешь. Они останавливаются посреди поляны где-то в области. Апрельское небо чистое, звездное, а воздух холодный, кажется совсем прозрачным. Антон не выезжал куда-то загород вот так вот, без повода и не ради съемки, кажется, лет сто, и теперь, стоя посреди нигде, в таких несвойственных его миру тишине и ясности, ощущает себя вырванным из контекста. Арсений кажется таким же: задумчивый, молчаливый и слишком красивый для того, чтобы однажды проснуться и ничего не почувствовать, глядя на его профиль. Антон, по крайней мере, так и не смог. Тишина после всего сказанного в машине густая, но как будто бы не тяжелая, а кристально чистая и звонкая. Похожая на оголенный провод или нерв, уязвимый и настолько открытый, что становится очень страшно, но словно впервые за долгое время свободно.  Арсений стоит, облокотившись о капот и хмуро уставившись в никуда, ясные звезды освещают его лицо, и Антон отворачивается, чувствуя, как привычно ноет где-то в груди. Арсений был и остается самой большой ошибкой и самой большой правдой в его жизни. Антон не жалеет ровным счетом ни о чем. — Знаешь, о чем я думал, когда ехал к тебе? — негромкий голос звучит в ночной тишине глухо, даже хрипло, будто говоривший молчал до этого несколько часов. — Думал, вот столько лет прошло, а я все еще помню, как в первом нашем туре гастроли как раз на твой день рождения попали. Ты тогда пьяный был ужасно, и уже в ночь на двадцатое, часов в одиннадцать, наверное, вспомнил, что желание не загадал. Торт из холодоса притащил отельного. Пьяный был, на ногах еле стоял, а сам заявлял нам с важным видом, как тебе это важно. Арсений делает шаг, чуть оттолкнувшись от блестящего под звездным небом капота, и между ними остается совсем ничего — прозрачный искрящийся воздух и груз всех непрожитых лет. — Какое бы ты сейчас загадал? — Арсений спрашивает совсем тихо, и в его голосе нет ни шутки, ни вызова. Только робкая, почти детская надежда. — Если бы мог. Любое. Антон закрывает глаза, глубже вдыхая холодный воздух. Он видит себя — юного, лопоухого, бездумно влюбленного и безумно напуганного. Видит такое же звездное небо, когда окончательно переезжал из Воронежа в Москву, видит свой первый официально столичный праздник, когда загадал, чтобы все получилось: с импровизацией, с тараканами в голове и с ним. С этим колючим, невыносимым, потрясающим и совершенно удивительным человеком. Он открывает глаза и смотрит прямо на Арсения. — Я бы загадал...  Наверное, не знать, что будет дальше, — голос спокойный, но твердый. Полный смирения и какого-то общечеловеческого принятия вещей такими, какие они есть. — Никаких гарантий. Никаких планов. Никакой этой... бесконечной осторожности. Без продумывания наперед. Просто... попробовать. Один раз. Без оглядки. И если рухнет, так рухнет. Но это будет честно. И продолжает смотреть в глаза, выдыхая. Не прячась за шутками, отговорками и бесконечным хождением по кругу. Не пытаясь укрыться за броней, которая вроде бы защищала от отказа, разбитого сердца и полного гомофобии мира, но на деле обгладывала его душу изнутри. Просто говорит так, как есть, и неожиданно становится легче. Будто откровение в день рождения может стать началом нового, более честного с самим собой пути. — Я бы загадал наконец-то перестать бояться, — заканчивает он почему-то почти шепотом. — Вот чего бы я хотел. И в этой тишине, под холодным апрельским небом, его слова повисают между ними выстрелом в воздух. Не как вопрос даже, как ответ. Как приглашение. Как самый страшный и самый желанный риск. Как то самое казино, в котором ты точно проиграешь в ноль, но все равно поставишь на зеро. Отдашь последнюю копейку и стянешь последнюю рубашку — слишком сладок шанс попробовать и слишком силен страх не решиться уже никогда. И Антон решается, позволяя чужим тонким пальцам, подцепившим его, потянуть на себя и заставить сделать шаг. Решается, касаясь кончиками пальцев чужой колючей щеки. Впервые не в шутку, не играясь на камеру, а так, как есть, — будто вышел из наркотического трипа длиной в десятилетие и впервые увидел мир кристально трезво и ясно. И понял, насколько же это другое. — Я тоже хочу перестать бояться, — Арсений признается так тихо, что Антон ни за что бы его не услышал, не будь между их лицами десяти тревожных наэлектризованных сантиметров. — Ужасно боюсь, если честно. Но гораздо страшнее дожить до седин и всю жизнь думать: «а что, если». — Ты уже дожил, — Антон отбивает и сам же фыркает, потому что уже не может не. Привычка, черт бы ее побрал, вторая натура. Улыбается глупо и чувствует, как Арсений касается его носа своим. Они никогда не были так близко: ни когда засыпали на одном диване в чьей-то квартире, ни когда пили из одного бокала, ни когда отыгрывали очередную влюбленную пару, которой не суждено будет показать на сцене поцелуй. Они никогда не были так близко, и между никогда не было этой нежности, невысказанной, щемящей. Томящейся под ребрами годами, требующей выхода и бьющейся о бесконечное «но» обстоятельств. Не было осторожных, чуть дрожащих пальцев, тепло сжимающих чужую ладонь. Не было сильного тела, пахнущего одеколоном, шампунем и самым большим запретом. Пахнущим табу, рамками и законами, секретами, ограничениями и бесконечным страхом, но еще — домом. Заботой, которую чувствуешь сквозь километры. Поддержкой, под куполом которой выходишь на сцены любых залов и остаешься цел. Любовью такой искренней, что хочется рискнуть и впервые в жизни поставить все на зеро.  И чужими губами, чуть шершавыми от весеннего ветра, но такими теплыми и нужными, что остальное перестает волновать. Только рука в волосах, ласковая и бережная, сбившееся дыхание и ощущение невыносимой близости, нежности, которую впервые можно выразить, не боясь реакции другой стороны. — С днем рождения, Шаст, — Арсений улыбается чуть шкодливо, отстраняясь, чтобы сделать вдох. — Получается, можно было тебе на др не скидываться? И Антон чуть бодает его лбом, а после целует в смеющийся рот. Он не помнит, где его телефон, и ощущает себя бесконечно счастливым. В машине ехать недолго. За окном темно и практически пусто, пусть дороги и становятся заполненнее по мере приближения ко МКАДу.  В салоне ничего не играет, но в этом и нет нужды. Арсений оживленно болтает, комментируя все, что видит за окном, каламбурит и мешает мысли с какими-то рандомными воспоминаниями разных лет. Антон лишь улыбается, разглядывая его открыто на светофорах, и впервые за день, год или целое десятилетие чувствует себя по-тихому радостным и очень спокойным. Будто сдал самый сложный экзамен и отпустил недельную тревогу разом. Наступил ровно на центр плитки, не коснувшись шва, и больше не нужно беспокоиться о неудачном дне. Словно Атлант наконец сбросил с уставших плеч все бремя человеческих ошибок, потянулся и вздохнул полной грудью, глядя на горизонт. Что-то такое Антон чувствует, несмело касаясь чужой ладони и каждый раз тихо умирая оттого, что можно. Теперь — можно. — Так и не позвал Димку в гости, да? — смеется Арсений уже из гостиной, и Антон глухо ударяется лбом о дверной косяк, не веря, что это и есть его жизнь. Что вот не было же ничего — непроходящая усталость, тишина тачки и отключенный телефон где-то на кожаном сидении, и вот где он теперь. Губы печет от поцелуев, — Арсений хулигански улыбнулся ему и потянулся прям в лифте, — чужие кроссовки органично вписались на обувную полку, а сам Антон… Сам Антон в эмоциональном раздрае. В восторге и в ахуе одновременно. Что-то такое он в шею разглядывающему квартиру Арсению и говорит, заключая в кольцо рук. Тот продолжает болтать о неважном, смеется, что порядок у Антона только в том шкафу, где разложена форма футболистов разных стран и городов, а сам улыбается смущенно, касается осторожно чужой руки. Зачем Антон его сюда привез, он сам не знает. Не знает даже тогда, когда ведет в свою спальню, слишком долго не видевшую кого-то, кроме хозяина. У них не будет секса: слишком поспешно, быстро, у Антона сдадут нервы раньше, чем встанет член. Да и подготовка имеет свои нюансы, которые стоит учесть заранее. Антон не пробовал, но он знает. Боже, как же сильно он знает. Он думает обо всем этом, укладываясь прямо так, в дурацких цветастых шортах и без футболки, думает, подбирая правильные слова и стараясь предугадать реакцию, а потом Арсений без намека на большее просто обнимает его, утыкаясь носом куда-то в ключицу и щекотно выдыхая в шею, и мысли заканчиваются сами собой. — Спи, — бормочет негромко, и Антон послушно закрывает глаза, поглаживая чужое, обтянутое его же футболкой плечо. — Выспись хоть в день рождения. Через форточку на кухне доносится далекий шум машин, свежий воздух колышет шторы и бередит душу, но здесь, в спальне — очень тихо. Будто вселенная наконец-то позволила Антону выйти из кадра и из контекста, побыть просто человеком, уставшим за день и теперь прижатым теплым любимым телом в темноте. — Я приготовил тебе подарок, — шепчет Арсений, раскрывая чужую ладонь и осторожно проводя по ней пальцем. Антон под этими касаниями практически не дышит, концентрируясь на контакте линии жизни с мягкой кожей. — Завтра покажу. Спи. Антон кивает, слепо тянется к темной макушке за поцелуем и расслабляется окончательно, позволяя себе уснуть. Ему теперь тридцать пять, он импровизатор, комик и Овен по гороскопу, а еще завтра он проснется и первым, что увидит, будет сонный Арсений. Из-за этого глупого факта впервые за многие годы хочется ждать следующий день. Антон поправляет им одеяло, чувствует на голом плече сухой поцелуй и засыпает окончательно. Единственное, что всплывает в его голове перед сном — в холодильнике стоит торт.