Твоя боль

Первое, что ощутил Бакуго, это незнакомый запах. Пахло не чистотой и жженой карамелью, а старой бумагой и слабым ароматом пластика от фигурок. Он резко распахнул глаза, сканируя окружение. Потолок. Чужой. С едва заметной паутинкой трещин у угла, которой точно не было в его комнате. Он метнул взгляд в сторону, натыкаясь на стеллажи, забитые учебниками и тетрадями, полка, ломящаяся от фигурок Всемогущего. Несомненно, комната Деку. Волна ярости, горячей и привычной, подкатила к горлу. Что этот слабак, этот ботаник тут устроил? Подбросил его, спящего, к себе в комнату? Это какой-то идиотский розыгрыш? Кацуки рванулся с кровати, чтобы найти и взорвать виновника, но его взгляд упал на его же собственную, незнакомую спальную одежду – это были не черные шорты и майка, а задротские вещи с глупой надписью на футболке. Он был в его одежде, спал на его кровати. Что за черт? Он сжал кулаки, привычно пытаясь вызвать внутри ладоней микро-взрывы, готовый выжечь эту двусмысленность дотла. Но ничего не произошло. Ни щелчка, ни запаха нитроглицерина, ни привычного покалывания в коже. Вместо этого его руки почувствовали другую, незнакомую ему силу. Он опустил взгляд на ладони, медленно поднимая их перед лицом… они были другими. Чужими. Худые, длинные пальцы, очерченные бледными шрамами, пересекавшие тыльные стороны кистей и пальцы, словно паутина. Такой узор был только у одного человека. Бакуго застыл, его дыхание перехватило. Он повертел руками, сжал и разжал кулаки, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Это не его руки и это не сон. Он сорвался с кровати и, почти поскользнувшись на разбросанных листах с конспектами, подбежал к зеркалу, висевшему над письменным столом. В отражении на него смотрело бледное, испуганное лицо Изуку Мидории. Зеленые, слишком большие глаза были широко раскрыты от ужаса, а пушистые зеленые волосы торчали в разные стороны после сна. Нет. Не может быть. — Что… — его собственный голос, обычно хриплый и низкий, прозвучал чуждо высоким и дрожащим. — Что за нахуй…? Он провел рукой по лицу, и отражение повторило его движение. Веснушчатая щека была мягкой, челюсть – не такой угловатой. Это был не сон, это было хуже кошмара. Но если Кацуки был в его теле, то это значит… Деку был в его. — ДЕКУ, МАТЬ ТВОЮ!

---

Первым делом Мидория почувствовал тяжесть во всем теле. Мышцы, связки, даже кости – все невероятно ныло, как после долгой тренировки. Он лежал на непривычно жестком матрасе, и нос улавливал не слабый запах старой бумаги, а четкий, бодрящий аромат чего-то металлического, с легкой примесью нитроглицерина. Вчерашние события обрушились на него не паникой, а странным, спокойным пониманием. Совместная тренировка со вторым курсом, вспышка розового света, легкое головокружение, и… сдвиг. Он, как всегда, перебрал в голове все возможные сценарии, и сразу пришел к выводу, что это действие чужой причуды. Изуку медленно сел на кровати, подняв перед собой руки. Не свои худые, изрезанные шрамами ладони, а более сильные, с грубыми мозолистыми пальцами и четко выраженными сухожилиями. Он сжал кулак, и почувствовал, как в ладони зашипела, готовая к взрыву, мощь. Это было одновременно пугающе и… невероятно. Он всегда восхищался его причудой, мечтал хоть раз испытать ее. Он встал и подошел к зеркалу, осматривая острые скулы, взъерошенные пепельные волосы и – самое странное – красные глаза, в которых обычно бушевал огонь, а сейчас застыло тихое, сосредоточенное любопытство. Он повертел головой, нахмурил брови, попытался скривиться – отражение повторяло все движения, и это было так сюрреалистично. Он управлял самым удивительным организмом, который только знал. И тут ему пришла в голову мысль. Идея настолько глупая, насколько и блестящая, настолько постыдная, что он никогда никому о ней не расскажет. Но сейчас… сейчас он был в теле Каччана. И у него был его голос. Мидория глубоко вдохнул, ощущая, как расширяется мощная грудная клетка, и приоткрыл рот. Сначала издавая просто вдох. Низкий, хриплый, рождающийся где-то глубоко в глотке. Он прокашлялся, пробуя новые голосовые связки. А потом, собравшись с духом, он произнес это. Тихо, почти шепотом, но тем самым, уникальным, принадлежащим только одному человеку в мире голосом: — Изуку. Тишина в комнате повисла густая, как желе. Мидория замер, уставившись на свое отражение. Его щеки (щеки Каччана!) залил яркий румянец. Сердце (сердце Каччана!) заколотилось где-то в горле от смеси восторга и невыразимого стыда. Когда он последний раз слышал свое имя с этих уст? Еще и с такой мягкой интонацией? Очень давно, что он даже не помнит. Он назвал свое имя голосом Каччана. Это было самой безумной и личной вещью, которую он когда-либо совершал. Стыд накатил новой волной, еще более горячей, а что если Каччан каким-то образом это почувствовал? Что, если он как-то узнает? В этот момент за стеной послышался глухой удар, а потом приглушенный, но яростный визг, который он без труда узнал – это был его собственный голос, но сопровождающийся отборным матом и интонациями чистейшей ярости Бакуго. Время теорий закончилось, реальность в лице разъяренного Каччана в его теле уже стучала в дверь. Мидория глубоко вздохнул, в последний раз посмотрел на свое – нет, чужое – могучее отражение, и направился к выходу, чтобы встретить бурю. Дверь в комнату с скрипом отворилась. Кацуки тут же вломился и застыл на месте. В проеме стоял он сам, вернее, его тело. Оно было сгорблено, плечи напряжены, а на лице застыла смесь паники. — Каччан, я… я думаю, мы… Бакуго перебил его, и странно было слышать, как его грубая манера речи искажается этим жалким тенором. — ДЕКУ! Что ты, блять, натворил?! — он шагнул к своему телу, сжимая эти хлипкие, по его мнению, кулаки. Изуку-в-теле-Кацуки попятился, машинально подняв руки в защитной стойке. — Я не натворил ничего! Вчера на тренировке, помнишь, тот парень со второго курса с причудой «сдвиг»? Он промахнулся и попал в нас лучом! Я пытался поговорить с тобой, чтобы понять, что делать! Бакуго замер. Обрывки памяти всплыли в мозгу, который теперь явно принадлежал Деку. Смутный образ, вспышка розового света, легкое головокружение. Тогда он все списал на усталость, и потому привычно отмахнулся от беспокойства этого ботаника. Адреналин отступил, сменившись леденящим ужасом. Он застрял в теле этого беспомощного, вечно хныкающего слабака. Без своей причуды. Без своей силы. В этой душной, заставленной хламом комнате. Он посмотрел на свои – нет, Изуку – руки снова. Эти шрамы, следы того, как это тело раз за разом ломалось ради спасения других. Он всегда считал это проявлением глупости и слабости. Но сейчас, видя множество белых линий на нежной коже, он впервые с отвращением подумал, насколько это должно было быть больно. У него был иммунитет к своим взрывам, поэтому они никогда не причиняли особо сильной боли и не оставляли на нем таких ран. Но тело этого задохлика не было приспособлено для причуд вовсе, особенно такой сильной. — Слушай сюда, сопляк, — прошипел Бакуго, подходя вплотную к своему старому телу и тыча пальцем ему в грудь. Это было странно – смотреть на себя снизу вверх. — Ты ни слова никому. Ни слова! Понял? Мы найдем этого ублюдка и заставим его все исправить. А пока… — он с отвращением окинул взглядом комнату, — пока ты будешь сидеть тут и не показываться другим на глаза. И не позорь мое тело! Изуку сглотнул, и Кацуки видел, как напряглись мышцы на его собственной шее. Странное зрелище. — Х-хорошо, Каччан. Но… как же завтрак? И тренировка? И… — Заткнись! — рявкнул Бакуго, и его новый голос сорвался на визг. Чертова катастрофа. Абсолютная, безнадежная, чертова катастрофа. И самое ужасное было в том, что в глубине этих красных, чужих-своих глаз, он видел не только панику, но и… любопытство. Проклятое любопытство задрота Деку, которое всегда их и втягивало в подобные передряги. — Слушай сюда, Деку, — его голос, звучавший теперь высоко, пытался извергнуть привычную угрозу, но выходило лишь раздраженное шипение. — Ты не дотрагиваешься до моих вещей. Не делаешь странных вещей с моим телом. И хватит горбиться! Ты позоришь мою осанку! Он был в ловушке, в теле своей бывшей жертвы, а ныне… кого? Соперника? И ему пришлось делить эту тайну с единственным человеком, который, как он знал, не сможет сохранить ее в тайне, если начнет икать от нервов. День только начинался, а Кацуки Бакуго уже ненавидел его всем своим существом.

---

Решение было принято в процессе яростного, но тихого спора в коридоре перед комнатой Бакуго. Кацуки, сжимая тонкие пальцы Изуку в кулаки, шипел, что он скорее умрет, чем признается кому-либо в таком унижении. Мидория, краснея под пристальным взглядом своих же собственных, но чужих глаз, кивал, запинаясь и пытаясь предложить хоть какой-то план. — П-просто… старайся не говорить, Каччан. И не смотри ни на кого так зло. — А как еще на них смотреть, Деку?! — рявкнул Бакуго, и Изуку инстинктивно попятился. В итоге сошлись на том, что они будут избегать людей. План был хуже некуда, и он рухнул в ту же секунду, как они вышли в общую зону общежития. Иида, как всегда педантичный, уже расставлял тарелки для завтрака. — Мидория-кун, Бакуго-кун! Вы опаздываете на утреннюю тренировку! — он обернулся и его взгляд упал на них. Точнее, на Изуку, который неуверенно ковылял сзади, пытаясь казаться меньше. — Бакуго-кун, ты себя плохо чувствуешь? Отвести тебя в медпункт? Кацуки фыркнул и попытался пройти мимо, глядя в пол. Но тут его взгляд поймала Урарака. — О, Деку! Доброе утро! — она сияющей улыбкой подошла к нему. — Ты в порядке? Выглядишь каким-то… нервным. Кацуки замер, медленно повернувшись к ней, на эту круглолицую, которая всегда вилась вокруг Деку. Он попытался что-то сказать, какое-нибудь нейтральное «отстань», но слова застряли в глотке. А потом он почувствовал легкий, дружеский толчок в плечо. Это был предел. — ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ, КРУГЛОЛИЦАЯ! — проревел он, отбрасывая ее руку от себя. Голос, который должен был быть высоким и добрым, вышел низким, хриплым баритоном. Злым. Очень злым. Но это был все еще голос Мидории, искаженный яростью. Тишина в столовой стала абсолютной. Тенья замер с тарелкой в руке, его челюсть отвисла. Урарака отпрянула, глаза ее стали размером с блюдца, а улыбка исчезла, смытая шоком. Даже Каминари, жевавший тост у буфета, застыл с открытым ртом. Мидория никогда и ни на кого не повышал голос, а уж тембр, полный такой неприкрытой, чистой ненависти, они не слышали от него никогда. Кацуки, поняв, что натворил, попытался исправить ситуацию самым привычным для себя способом – запугиванием. Он оскалился (и это выглядело жутко на обычно добром лице Изуку) и шагнул вперед. В этот момент «Бакуго», наблюдавший за этим фиаско, не выдержал. Инстинкт защитить Очако от ярости сработал быстрее мысли. Он бросился между ними, подняв руки в умиротворяющем жесте. — Эй, эй, хватит! — запинаясь, сказал он голосом, в котором четко слышалась привычная интонация Изуку. Все взгляды присутствующих переметнулись на него. «Бакуго» говорил тихо, неуверенно и пытался всех помирить. Их мир словно перевернулся с ног на голову. Киришима медленно подошел ближе, оглядев обоих с прищуром. — Парни… — начал он, указывая пальцем то на «злого Мидорию», то на «мягкого Бакуго». — А вы… вы не… того? — он сделал вращающийся жест руками вокруг них. Тодороки, молча наблюдавший за всем, вдруг спокойно произнес: — Вчера на тренировке был инцидент с причудой «сдвиг» из класса 2-Б. Теоретически, временный обмен телами возможен. Иида, наконец пришедший в себя, резко взмахнул руками: — Так вот в чем дело! Объяснитесь немедленно! Нарушение школьного распорядка из-за несанкционированного использования причуды – это серьезное нарушение! Урарака, все еще немного бледная, посмотрела на «Изуку» с новым пониманием. — Так это… это не Деку? Это Бакуго? Кацуки скрестил руки на груди и с отвращением отвернулся к окну, его уши горели ярко-красным от злости. Ответом было молчаливое, но красноречивое подтверждение. Киришима вдруг расхохотался. — Да это же жесть необычно! Бро, ты в теле Мидории! — он подошел и дружески хлопнул Кацуки по спине, от чего тот чуть не рухнул вперед из-за непривычно более легкого тела. — Как ощущения? — Отвали, Дерьмоволосый, пока я не взорвал тебя к чертям! — прошипел Кацуки, но это прозвучало уже не так угрожающе. Изуку же, внутри, испытывал странное облегчение. Тайна раскрыта, и теперь можно было не притворяться. Правда, он тут же поймал на себе взгляд Кацуки, тот смотрел на него с таким немым обещанием жестокой расплаты, что Мидория поежился даже в его мощном теле. Следующие сутки стали для Кацуки Бакуго самым суровым испытанием в его жизни, хуже, чем любая битва с злодеями. Осознание, что причуда продлится целый день, повергло его в беспомощную ярость. Утро за завтраком превратилось в адскую комедию. Одноклассники то и дело просили «Бакуго» сказать что-нибудь милое, Кацуки кипел, а Изуку, краснея, пытался угодить им, тем самым заставляя Каччана взрываться даже без его причуды, и лишь распаляя общее веселье. День обещал быть долгим.

---

Идея идти к Айзаве с этой новостью, чтобы их временно отстранили от тренировок, была для Бакуго хуже любой физической пытки. Это было бы унижением и равносильно тому, чтобы признать свою слабость и глупость. Ведь он не доглядел, не успел увернуться и ничего не сделал, когда почувствовал неладное. И сидеть сложа руки и ждать пока день пройдет? Ни за что. Он пойдет на эту тренировку и докажет, что способен контролировать эту причуду лучше, чем ее настоящий обладатель. — Это всего на сутки, Каччан, — уговаривал его Изуку, нервно теребя прядь своих – теперь его – пепельных волос. — Мы не можем молчать и рисковать. Моя причуда… она не просто так шрамирует меня. А твоя… — Моя причуда – лучшая! — выпалил Кацуки. — И если уж я застрял в этом хилом теле, я докажу, что даже им можно сделать что-то стоящее! Ты просто не умеешь им пользоваться! Мидория хотел возразить, но Бакуго уже развернулся и зашагал к тренировочному полигону с таким видом, будто он вел в бой целую армию, а не одно тело зеленоволосого мальчика. Одноклассники, поняв, что происходит, ринулись следом, как на зрелищное шоу. Остановить это было невозможно. Стоя посреди имитации городского квартала, Кацуки с наслаждением ощутил прилив неизвестной ему силы. Он сжал кулаки, чувствуя, как мышцы спины и плеч этого тела напряглись, готовясь к выбросу мощи. Он всегда наблюдал за Деку со стороны, с раздражением отмечая его нелепые движения. Он чувствовал его, дикий, неукротимый вихрь, бушующий в каждой клетке, когда вокруг его тела заискрили зеленые молнии. Он попытался распределить силу, как это делал Деку, выбрасывая кулак вперед, не в цель, а просто в воздух, желая ощутить всю мощь, что представляла из себя эта причуда. Однако, сила оказалась не такой податливой, как он ожидал. Эффект был мгновенным и ужасающим. Зеленые молнии, обычно лишь окаймляющие тело Изуку, рванули наружу с яркой вспышкой, ослепив всех вокруг. Потом Кацуки услышал хруст. Не один, а десятки, как ломающиеся ветки. Агонизирующая боль, в тысячи раз превосходящая все, что он когда-либо чувствовал, пронзила его руку, плечо, ключицу, ребра, позвоночник. Его собственная причуда никогда не причиняла ему такой боли, она была частью него. А это… это было похоже на то, как будто внутрь него вставили работающий реактивный двигатель и включили на полную, разрывая его на части. Он не закричал, у него попросту не осталось на это воздуха. Лишь короткий, хриплый выдох, и его тело, объятое вышедшей из-под контроля энергии, безвольно рухнуло на землю. Мидория, наблюдавший за этим с расстояния, застыл в леденящем ужасе. Он знал, что это будет. Он чувствовал это каждый раз, когда еще не научился контролировать причуду. Но видеть со стороны… видеть, как его собственное тело бьется в конвульсиях на асфальте, рука вывернута под неестественным углом, а по лицу стекает кровь из носа и рта… это было в тысячу раз страшнее. Он никогда не задумывался, как его видели другие в таком состоянии. — Каччан! — закричал он своим новым, хриплым голосом и бросился вперед, отталкивая ошеломленных одноклассников. Он упал на колени рядом с своим телом, тот не двигался, его глаза были закрыты, а дыхание поверхностное и хрипящее. — Я… я же говорил… — прошептал Изуку, голос его дрожал. В этот момент на них упала тень высокой фигуры. Айзава стоял над ними, и его взгляд, обычно сонный, сейчас был острее лезвия. Он одним взглядом оценил ситуацию: вновь покалеченный «Мидории», паника на лице «Бакуго», шокированные лица одноклассников. — Всем отойти, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной властью, что даже Кацуки в своем оглушенном состоянии это услышал. — Позовите Исцеляющую девочку. Бакуго, — он посмотрел на Изуку, — что случилось? — Он использовал причуду… на полную силу. Шота вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость мира. Он наклонился над телом Мидории, проверяя, живой ли тот. — Проблемные дети, — просто сказал он. Когда медики уносили его тело на носилках, Мидория смотрел им вслед, сжимая ладони. Он чувствовал вину, страх и странное, горькое понимание. Теперь Бакуго на своей шкуре узнал, какую цену он платил за каждую победу в начале пути. И, возможно, это был единственный урок, который Каччан не смог бы проигнорировать.

---

Следующие несколько часов стали для Кацуки сплошным размытым кошмаром, прошитым стальными иглами боли. Он приходил в сознание урывками, каждый раз натыкаясь на новые и новые уровни агонии. Жгучая, рвущая боль в сломанных руке и плече. Глухая, ноющая в ребрах. Резкая, простреливающая в спине. Его собственные взрывы оставляли в худшем случае ожоги и тупую боль от отдачи. Это же было похоже на то, что его переехал грузовик, а потом еще и бульдозер. Он слышал приглушенные голоса, чувствовал зонд в носу, видел размытые лица врачей, склонившееся над ним. Пахло антисептиком и больницей. И сквозь всю эту боль и туман в мозгу упрямо стучала одна мысль: «Так вот что он чувствовал». Когда он наконец смог держать глаза открытыми дольше пяти секунд, первое, что он увидел, это было его собственное лицо. Вернее, лицо Изуку, сидевшее на стуле рядом с больничной койкой. Оно было бледным, глаза подпухшими от бессонницы и беспокойства, а в красных глазах читалась такая смесь вины, страха и сочувствия, что Кацуки снова захотелось зажмуриться. — Ты… — хрипло выдохнул Кацуки, и его голос, голос Мидории, звучал слабо и сипло. Изуку вздрогнул, словно его ударило током. — Каччан! Ты очнулся! — он порывисто наклонился вперед. — С тобой все… то есть, со мной… Исцеляющая девочка сказала, что кости срослись, но общее истощение еще осталось. Тебе нельзя двигаться. Кацуки попытался приподняться на локте, и тут же боль пронзила его плечо, заставив с стоном рухнуть обратно на подушки. Проклятие. — Вот черт… — прошипел он, закрывая глаза. — Какой же это отстой. — Я пытался тебя остановить, — тихо сказал Мидория, опустив взгляд. Это не было упреком, это была вина, что не смог сберечь. Бакуго молчал. Он ненавидел признавать, что этот слезливый сопляк был прав, ненавидел это чувство беспомощности. Но больше всего он ненавидел осознание, которое медленно, как яд, просачивалось в его мозг: чтобы укротить эту адскую мощь, требовалась не грубая сила, а какая-то другая, чуждая ему, выдержка. Терпение. — Оно всегда так болит? — не глядя на Деку, спросил он. Его голос потерял привычную ярость, в нем слышалось лишь измождение. — Сейчас уже нет. Только если я перебарщиваю. Но в начале… да. Почти всегда, — он стыдливо почесал затылок, ожидая насмешек. Слова повисли в стерильном больничном воздухе. Кацуки снова увидел в памяти их схватки на спаррингах. Как он насмехался над сломанными пальцами Деку, как считал его слабаком, который не умеет пользоваться своей же причудой. В дверь постучали, и на пороге появился Айзава, все так же завернутый в свой спальный мешок, словно он тут и ночевал. — Рад, что ты с нами, Бакуго, — сухо произнес он, подходя к ним ближе. Его взгляд скользнул с бледного лица «Мидории» на напряженную фигуру «Бакуго». — Надеюсь, этот инцидент чему-то вас научил. Обоих. Он перевел взгляд на Кацуки. — Сила это не только про разрушение, Бакуго. Она про контроль. Про понимание своих пределов и их грамотное расширение. Твоя спесь сегодня чуть не стоила Мидории карьеры героя. И тела, — он добавил с ударением. Потом его взгляд перешел на Изуку. — А твои мягкость и неспособность настоять на своем привела к тому, что твое тело оказалось разбито вдребезги. В следующий раз, когда окажешься в подобной ситуации, действуй решительнее. Они оба молчали, потупив взгляды и думая о своем. — Причуда спадет через несколько часов, — продолжил учитель. — До тех пор вы оба остаетесь здесь, под наблюдением. Никаких движений. Никаких тренировок. — он посмотрел на них с безразличием и усталостью, в которых, однако, угадывалась тень заботы. — Подумайте о том, что вы сегодня узнали друг о друге. И о себе. Он развернулся и вышел, оставив их в гнетущей тишине. Кацуки лежал, глядя в потолок, чувствуя, как ноет каждое место, где всего пару часов назад была сломана кость. Он украдкой посмотрел на Деку, тот сидел, сгорбившись, обхватив голову руками, и шептал что-то себе под нос, вероятно, анализируя произошедшее с очередной безумной скоростью. «Он проходил через это», — думал Бакуго, и мысль эта была горше любых лекарств. — «Не один раз, и все равно вставал и шел вперед». — Эй, Деку, — хрипло позвал он. — Д-да? — Когда эта… чертова причуда обнулится, — Кацуки с трудом выговорил слова, — ты покажешь мне свои дурацкие тренировки по контролю. Мидория замер, его глаза расширились от шока. Это было максимально близко к признанию «ты был прав» и «мне нужна твоя помощь», на что был способен Кацуки Бакуго. — И не думай лишнего! Я всего лишь использую тебя, чтобы стать лучшим! — он быстро вернулся к прежнему ворчанию, натягивая привычную хмурость на лицо. — Х-хорошо, Каччан, — медленно кивнул Изуку, и в его глазах, наконец, появился проблеск надежды, — покажу. Бакуго фыркнул и отвернулся к стене, делая вид, что хочет спать. Но в его сознании, за туманом боли, уже складывался новый, яростный план. Он не мог допустить, чтобы его собственные взрывы когда-нибудь сломали его из-за его нетерпения. И если этот ботаник смог укротить такую силу, то уж он-то тем более сможет свою. Просто… возможно, теперь ему придется делать это выдержкой, а не одним лишь напором.

---

Кацуки вынырнул из забытья не постепенно, а резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки его сознания, а потом воткнул обратно. Одна секунда – он тонул в густом тумане боли и медикаментозного сна, чувствуя каждую трещинку в костях Деку. Следующая – полная тишина и легкость. Он сидел неподвижно, не открывая глаз, прислушиваясь к себе. Тяжесть ушла, его мышцы, знакомые и послушные, вновь облегали его скелет. Он почувствовал знакомое покалывание в ладонях – сдержанная готовность его причуды. Он снова был в своем теле. Тихий, сдавленный вздох с койки заставил его рефлекторно напрячься. Мидория тоже вернулся в свое тело. Его правая рука и плечо были закованы в гипс, лицо было бледным, а под глазами залегли темные тени. Он не плакал, просто лежал, нахмурившись, будто все еще чувствуя отголоски той агонии, что несколько часов назад разрывала его тело. И тут Кацуки почувствовал это, но не боль, не физическое ощущение. А нечто тяжелое, незнакомое и холодное, упавшее камнем на дно его желудка. Чувство вины. Оно было отвратительным, чуждым, и он тут же попытался его подавить. Стандартный набор оправданий пронесся в голове, но они разбились о вид сломанной, загипсованной руки Деку. Его собственная, здоровая кисть непроизвольно сжалась. Он вспомнил ту боль, абсолютную, всепоглощающую. И теперь он знал, она вернулась к своему законному владельцу. Этот идиот, даже придя в себя в своем теле, просто лежал тут молча. Не жаловался. Не упрекал. Только тихо вздыхал от боли, когда действие обезболивающего сошло на нет. Бакуго резко прикрыл глаз, делая вид, что все еще спит. Он не мог смотреть на это. Он слышал, как Мидория глубже вздохнул и попытался пошевелить пальцами здоровой руки, сдерживая стон. «Черт», — пронеслось в голове у Кацуки. Он не извинится. Никогда. Признавать ошибки – значит показывать слабость. Но когда он снова заставил себя приоткрыть глаза и украдкой посмотрел на бинты, он не мог отрицать то, что бушевало у него внутри. — Эй, — его голос, снова низкий и хриплый, прозвучал грубовато, но без привычной злобы. Изуку вздрогнул и поднял голову. — К-Каччан? Ты проснулся? Как ты себя чувствуешь? — Как бык, — отрезал Бакуго, садясь на койке. Он чувствовал себя прекрасно, если не учитывать, что этот придурок опять в первую очередь беспокоится о нем. Он отвернулся у окну, пытаясь придать голосу незаинтересованность и безразличность. — С тобой-то что? — О, я… я в порядке! — поспешно сказал Мидория, пытаясь выпрямиться и тут же бледнея от боли, и попытался натянуть улыбку. — Неделя, наверное… и все заживет. Пустяки, уже не впервой. Неделя. Неделя боли и ограничений. Из-за его, Кацуки, упрямства. Он поднялся со стула, прошел к двери, но на полпути остановился, не оборачиваясь. — Те тренировки, — выдохнул он, глядя в стену. — Про контроль. Не передумал? — Н-нет! Конечно нет! — послышался удивленный голос Изуку, в котором внезапно вспыхнул знакомый огонек энтузиазма. — Ладно, — бросил Бакуго через плечо. И, уже выходя в коридор, добавил почти неразборчиво, но достаточно громко, чтобы тот услышал: — Выздоравливай быстрее. У нас много работы. Он вышел, громко хлопнув дверью, оставив Изуку в палате одного. Но теперь на лице Мидории, сквозь боль и усталость, появилась слабая, но уверенная улыбка. А в коридоре Кацуки шел быстрым, яростным шагом, пытаясь убежать от тяжелого, холодного камня на душе. Он не был виноват. Конечно, нет. Просто в следующий раз он будет умнее. И, возможно, чуть-чуть осторожнее. Только потому, что это эффективнее. А не потому, что вид сломанной руки Деку вызывал у него странное, неприятное чувство, от которого в груди почему-то становилось тяжело. Он с силой потер глаза и ускорил шаг. Все было позади, они вернулись к норме. Но что-то внутри него, вопреки всему, все же сдвинулось с места.