Чужое небо над нами

В декабре было холодно, и ветер пронизывал всё существо, но снег еще не выпадал. Наверное, сам Господь Бог желал, чтобы местные жители не забывали о зверствах им подобных биологических созданий. По дороге немец, судя по виду кто-то очень важный, сорвал листовку и начал кричать редким горожанам, чтобы немедленно выдали всех партизан — настолько они уже набили оскомину. Старухи упёрли глаза в пол, не поднял головы и Кравцов, который просто проходил мимо и случайным образом оказался в гуще событий. Смертельно холодно, а он в одном ватнике; не до того ему сейчас было, чтобы узнавать, кто подпольной агитацией занимался. У своего дома, когда люди таинственным образом испарились, а перед ним вырос родной, чуть покосившийся забор, Кравцов вздохнул с облегчением. Впрочем, облегчение это было мимолетное, поскольку по приходе его сразу же ждали домашние дела. Сходить на базар, разжечь печь, закинув дрова, а затем починить крышу, которая в последнее время стала протекать — дел было невпроворот. Он никогда не жаловался на свои дела, сейчас уж и подавно. Татьяна Измаиловна как раз занималась завтраком и снова напомнила ему про базар, так как он для неё сейчас был делом важности номер один: не хватало яиц и молока. В доме уже пахло чем-то приторным, хотя на улице было ещё темно. Вероятно, её снова мучила бессонница, оттого она просидела перед окном всю ночь, покуривая трофейный мундштук и придумывая очередной рецепт, который растопит сердце нового жильца. Ну а затем начала готовить. Медленно занималась заря, и день обещал быть довольно продуктивным на бытовые дела. — Феликс, не забудь также о мясе. Вильгельм уже выделил на него деньги. Зайди к Любе и Нонне, как обычно. Кравцов хмыкнул. Хозяйка, не иначе. Вроде соседка, а теперь командует аки владелица. Хотя, с её аппетитами, одним лишь гауптманом она явно не ограничится. Зато готовит вкусно и кормит досыта, за это ей большое спасибо. Феликс вышел обратно в утренний собачий холод и, не дойдя до главной улицы, тотчас столкнулся с Вильгельмом. — Доброе утро, — поприветствовал Кравцов без лишнего энтузиазма, да и руку не протянул. Смысла в этом и так не было — визави напротив все равно бы её не пожал; лагеря у них диаметрально противоположные. — И вам не хворать, — ответил Вильгельм всё тем же рассудительным тоном, каким его привык слышать Феликс все эти треклятые недели. Будь Феликсова воля, сжёг бы этот дом с ними внутри хоть сейчас. Жаль, нельзя было. Дом-то его семье принадлежал. Большим они не перекинулись, и Феликс как-то слишком театрально ускорил шаг, чтобы наконец оставить этого белоэмигранта позади. Виду Кравцов, конечно, не подавал, но порой ему грезилось, что он самолично убивает главнокомандующих немцев и спасает город от оккупантов. А об огромной армии внутри города и ортскомендатуре он не задумывался — мечты да проекции гнали его воспроизводить одну и ту же воодушевляющую мысль. Пройдя по улице Свердлова привычным взглядом зацепился за запекшиеся капли крови на заборе — здесь два месяца назад проходила колонна евреев. Перевёл взгляд влево – на дороге оставались котлованы, которые немцы усердно закапывали. Возвращали дорогу в первозданный вид, если можно так выразиться. Работали они, безусловно, не своими руками. Припахали военнопленных красноармейцев, а сами довольно наблюдали со стороны, либо уходили налаживать дела, коих со времени оккупации появилось слишком много. В первый же день, когда заработала русская вспомогательная полиция и адресно-паспортное бюро, жителей стали направлять на дактилоскопию. Выявляли, кто есть кто, собирали данные, а затем выдавали временное удостоверение личности. Так Феликс понял, что не еврей и вряд ли коммунист — в райкомах, ВЛКСМ и ВКП(б) никто из его семьи не состоял. Видимо, это в некотором роде отсрочило его расстрел, поскольку уже в первые недели немцы успели загубить сотни невинных жизней. Особенно сильно пострадали коммунисты, помимо цыган и евреев. Фашисты запугали всех так, что никто не решался поднять голову, а уж бунт устраивать и подавно. Феликс часто слышал пулеметную дробь по ночам, когда пытался безуспешно заснуть. В это время женская половина его семьи как обычно бодрствовали: пили чай и читали газету «Новое слово», которую так любезно выпускало немецкое оккупационное правительство. Сколько бы Кравцов ни просил, но свет они никогда не выключали, и лишь когда от третьих лиц узнали, что в дом, где горела лампа по ночам, проникли полицаи с обысками, стали наконец осторожничать и пересели в дальний угол комнаты, где едва теплящийся отблеск от свечи давал такую же блеклую надежду на скорое освобождение, которого, по факту, ждать уже не приходилось. Выбор «зачем работать на немцев» перед ним не вставал – это был уже вопрос выживания. Не будь Феликс помощником вальщика леса, давно бы уже отправился на фронт, а так его помурыжили да оставили в покое, хотели потом запрячь и не успели. Эвакуироваться он с семьей не смог, да и после известий о гибели главы города в это время сам как-то поник духом и перестал сопротивляться. Потом уже и немцы зашли в город. Сперва жили как прежде, а когда появились монархисты под патронажем Германии, пришлось переезжать – их выжили из собственного дома. Вильгельм, как сказала Татьяна Измаиловна, сам место выбирал. Шибко понравилось, видать. Но делать было нечего: вряд ли бы Феликса взяли на завод при немцах, учитывая, что они, как крысы, быстро заполонили все пространство и крайне тщательно отобрали персонал, оттого напросился к этому чертовому белоэмигранту на работу. Да и Вильгельму это было выгодно: человек так и рвется в бой, чтобы заполучить жалкие крохи на пропитание. Он махнул на это рукой и позволил Феликсу остаться, поэтому сейчас он и работал здесь, скрепя сердце. Вильгельм занял его комнату, о чем, конечно же, не знал, Татьяна Измаиловна – соседнюю, а Феликс иногда оставался в гостиной с печью, но никогда здесь не ночевал — слушать то, чем они могли заниматься, было выше его сил, да и вряд ли бы ему позволили остаться: слишком много рисков образовывалось. Своё доверие ещё нужно оправдать, поэтому Кравцов молчал. Молчал и терпел, как последняя рохля, желая лишь в мечтах расправиться с оккупантами. Отчасти говоря, подбило его на это местное сопротивление. Девятнадцатого ноября послышался громкий взрыв — в это время Кравцов с бригадой валил деревья за несколько километров от города, но дрожь, чувствовавшаяся от каждого комочка земли, дошла и до него: он понял, что случилось нечто очень плохое. Бригада немедленно бросила все свои дела и направилась в город. По возвращении взволнованная семья сразу поведала Феликсу о том, что произошло: партизаны взорвали здание ортскомендатуры. Говорили, что среди немцев много жертв. До настоящего момента Феликс и не думал, что кто-то будет сопротивляться, так как с начала оккупации немцы плотно обосновались в городе и заселили все свои команды в дома расстрелянных евреев. Мысль, что где-то могла теплиться надежда и разгораться в огромный вал сопротивления, Феликсу отчего-то в голову не приходила. Поэтому, спустя месяц, настроение мрачного Таганрога переменилось — местные жители поверили во что-то хорошее, что непременно могло произойти с этим городом. А затем, как гром среди ясного неба, появился этот гауптман фон Райтер. — Доброе утро, — произнес Вильгельм даже дружелюбно, словно совсем не собирался сейчас конфисковывать чужое имущество в свою пользу. — Здравствуйте, — с некоторой тревогой отозвалась мать. Она встала в пороге с полотенцем и боязливо оглянулась на второго немецкого солдата, стоявшего позади чёрной смертью. — Вам что-то нужно? — послышался затем её вопрос, утонувший в темноте этих жутких лиц. — С сегодняшнего дня этот дом принадлежит команде белоэмигрантского центра, — ответил солдат сухо. – Здесь будет проживать Вильгельм фон Райтер, член молодежного русского националистического общества. Возражения не принимаются, просьба освободить дом к концу суток. В это время Кравцов стоял поодаль и полыхал гневом. Вот так просто они могут лишить их жилья? А что, если они не согласятся на эти требования? Их убьют? Расстреляют, как преступников? Феликс не показал и толики своей ярости, позволив матери разрешить этот вопрос. Она не сопротивлялась, чтобы дай Бог ничего не случилось, и охотно пошла навстречу. Как позже призналась, до жути испугалась их оскалов, ведь знала, что пощады в случае отказа не дадут. В это время Феликс изучал Вильгельма. Безупречная выправка, выморочная манера общения – наверное, вот как выглядит уверенный в своих действиях человек. И откуда только он мог знать русский? Словно подтверждая его размышления, фон Райтер заговорил. — Нашему русскому монархическому обществу необходимы добровольцы. Поэтому буду очень рад, если среди вашего круга общения вы отыщете нужных лиц. Молодежи всегда нужно где-то участвовать, — с этими словами он перевел взгляд на Феликса, который мгновенно разозлился, отворачиваясь. К вечеру мама и бабушка собрали все вещи. Первым делом озаботились одеждой младших брата и сестры, затем собрали свои. Кравцов действовал обособленно, предпочитая не попадаться им на глаза. Ему было смертельно досадно, что они так просто отдали свой дом неизвестным людям, и что хуже всего — сейчас эти люди имели на него право. Благо, переезжать было куда — прабабушка Оля встретила их со слезами на глазах, приговаривая, что они впутались в недоброе дело. Феликс помнил, что тогда было пасмурно и холодно: ветер, точно оголтелый, бил по щекам. Ровно как и сейчас, когда он шел на базар и снова вникал во все подробности того, каким образом этот дом достался эмигранту. Фыркнул из-за того, что позволил этим мыслям опутать его разум, и направился к Любе, продавщице мяса. Толки касательно освобождения по городу ходили нехорошие. Люди ещё доверяли друг другу, но скоро этому мог прийти закономерный конец. Оккупация никого не щадила. Феликс остановился у лежавшей перед ним говядины и попросил Любку дать тот, где жира поменьше. — Держи, — она отодвинула к нему нужный сочный кусок с белыми прожилками. — Как у Таньки дела? Домой не хочет? Феликс сверкнул недоброй улыбкой. Таня после своего поступка обросла скверной славой среди местных. — Не собирается. Уже жду, когда и детей своих перетащит. — Привет ей передавай. Пламенный. Уж не знал Кравцов, закладывала ли Люба особый смысл в эти слова, но он ответил лишь легким кивком головы и отправился искать Нонну, которую сразу же узнал по коротким тёмным волосам и высокому для женщины росту. У неё росла дочь, его ровесница, Алла, поэтому он знал как саму Нонну, так и всю её семью. — Дорогой мой! — улыбнулась женщина, как только заметила подходящего к ней Феликса. — Каждый раз не узнаю, от красоты дар речи теряю. — Ну что вы, — принялся оправдываться Кравцов, чувствуя, как немного краснеют щеки — от них стало отдавать контрастным жаром. — Тебе как обычно? Он кивнул. Затем в его руки перешла корзина яиц и бутыли молока. За всё это Нонна получила причитающиеся ей деньги. Довольно немалые, поскольку росла инфляция. — Ты ведь придешь почитать в гости? Дети соскучились по твоим рассказам. Незаметно для него она затронула тему, о которой он и думать забыл, когда началась оккупация: о чтении детских книг юным комсомолам. Видимо, полиция так и не узнала об этом эпизоде в его биографии. Он размышлял недолго: — Вряд ли это возможно при немцах. Но мы можем собраться у нас дома. Это нужно согласовывать. Между тем, ему захотелось поинтересоваться. — Как дела у Аллы? Много раненых и больных? В тот же момент Нонна бросила на него какой-то безумный взгляд, значение которого он не смог разгадать, и тихо прошептала: — Немало. Постоянно к ней попадают. Может, и сможем наш город отстоять. Тогда же она отпрянула, точно увидела призрака, начала перебирать зелень, и Феликс той же дорогой отправился в дом, в который не хотел возвращаться.

* * *

Работу он выполнял до самого комендантского часа, то помогая Татьяне Измаиловне, то выходя во двор за инструментами. На самом деле она-то и Татьяной не являлась, скорее Танькой. Невысокая брюнетка тридцати лет отроду, двое детей, вдова. Быть может, и хотела она пожить на этой земле счастливо, оттого ввязалась в авантюру с немцем. Пришла она где-то через неделю после заселения Вильгельма. Сперва заскакивала на пару минут, затем засиживалась уже на пару часов. Род их взаимоотношений Феликс распознал сразу: только глупый не догадается по брошенному бюстгальтеру в коридоре, что между ними что-то происходило. В такие дела Кравцов не лез, предпочитая отыгрывать роль простодушного деревенского парня, приходящего и уходящего в одно и то же время. Хотя, порой, долг службы заставлял его задерживаться: подчас нужно было следить за огнем, пока Вильгельм чем-то занимался в комнате, подчас нужно было в срочном порядке оказать помощь Тане с приготовлением ужина или уборкой. Однако Феликс как был, так и продолжал оставаться неважным элементом в этой разнообразной семейной системе. Впрочем, печально ему от этого не было. Вильгельм пришел недовольным. За это время Кравцов научился различать это по хлопку входной двери. Если она билась громко, значит что-то тревожило фон Райтера. Ежели он заходил, точно мышь, значит буря миновала. Он прошел к Тане, поцеловал в щеку и немедленно бросил китель в сторону Феликса, успевшего поймать его в последний момент. Кравцов поджал губы и всё-таки повесил этот китель, насквозь провонявший табаком, на вешалку в коридоре. Вернулся он, когда Вильгельм что-то шептал Тане на ухо, а она поддразнивала его в ответ. Моментом, который заставил Феликса выйти из дома, стало почти что интимное прикосновение Вильгельма к её волосам. Впрочем, на такое не обращать внимание он уже научился, поэтому прошел тенью и закончил оставшуюся работу. Иногда они ужинали вместе, но чаще всего Феликс намеренно задерживался, чтобы не составлять им свою компанию. В такие моменты после них он сидел в своей бывшей кухне-гостиной, вспоминая вечера, когда вся его семья собиралась вместе, и никакие войны ей были нипочем. В этот раз он устало вздохнул и отодвинул тарелку, спрятал голову в предплечьях и надолго замолчал, обдумывая происходящее. Силком его никто сюда не тянул и даже относились неплохо: только отчего он чувствовал себя так отвратительно, точно ему плюнули ядом в самую душу? Вероятно, всему виной была эта парочка, так нещадно занявшая его кровную территорию, присвоившая себе имущество, как немцы, которые позабирали картины и украшения из Музея Градостроительства, унеся с собой исторические богатства. Этот дом был его историческим богатством — и сейчас он в нём находился на правах слуги. Как же это было несправедливо! Почувствовав тяжелую руку на своих волосах, Феликс тотчас выпрямился, и увидел, как рядом с ним подбоченилась Таня. — Заморился? Непохоже, чтобы у тебя сегодня была гора дел. — Я, наверное, просто не выспался, — поспешил тот оправдаться, демонстративно зевая, но Таня не собиралась его за это журить. Напротив, она скрылась в комнате и через пару мгновений принесла за горлышко трофейное вино. Пару раз оглянулась в сторону вильгельмовской спальни и только затем села за стол. — Он же может прийти в любой момент, — настороженно заметил Феликс. — Сегодня у него очень крепкий и сладкий сон, — ухмыльнулась она, и Феликс на некоторое время проявил к ней должное уважение, считая, что она отравила чертового фашиста. Но, учитывая её нерасторопность и филигранное спокойствие, Кравцов понял, что Вильгельм действительно просто уснул. — А почему решила меня угостить? — Я одна это не выпью, а Вилли вино не нравится. Давай по рюмашке, а потом домой. Кравцов отказываться не стал, так как вино было нечастым гостем в его семье. Вдвоём они быстро осушили целую бутылку, и настроение Феликса заметно улучшилось. — И как думаешь, надолго это всё? — спросил он не без опаски. Она пожала плечами и даже скривила лицо, как будто вовсе не хотела отвечать на этот вопрос. — Посмотрим. Не надо нам загадывать: что есть сегодня — завтра может и не быть. Кравцов понял, что говорить по душам она с ним не станет. Больно скрытная это была женщина, и мотивов её поступка Феликс так до конца и не понимал. — Пока соберусь, а ты проверь заперта ли дверь у Вилли. Он не любит, когда я нараспашку её оставляю и даже когда закрываю не любит – как будто ему есть что скрывать. Она схватила со стола мундштук и отправилась в комнату переодеваться, а Феликс в это время направился к дальней спальне. Честно признаться, он всё-таки боялся немцев. Они за любой шум могли пристрелить, а она так просто просила его посмотреть, что с Вильгельмом? Эта женщина точно хотела согнать его со свету. Дверь действительно была приоткрыта, и медная ручка поддалась без особых усилий. Разобрать, что сейчас происходило в темной комнате, было сложно, но на кровати бесформенной кучей лежал человек, поэтому Феликс не стал уверяться, правда ли это был Вильгельм или сейчас некто иной занимал это место, поэтому тихо закрыл дверь и запер её. Но одну деталь Феликс, конечно, приметил. Из комнаты исчезли все его картины. Вернувшись, Кравцов встал у порога и стал дожидаться Тани, которая всегда была медлительной, особенно в вопросе переодевания. Будь сейчас царские времена, была бы дворянкой с сотней нарядов. Еще дольше она бы ела. Бог с ней. Феликс вышел на улицу и поёжился от холода: поскорее бы уже весна. Там, гляди, и символично переменами запахнет, так как изгонят фашистов из города и перебьют их ненасытную стаю. Закончить прекрасную мысль он не успел: вышла Таня и заперла дом на ключ. У неё он всегда имелся, как и у Вильгельма, а у Феликса все отобрали. Хорошо хоть не знали, что у него ещё оставались запасные ключи от всех комнат. Прихлопнуть, как клопа, этого белоэмигранта было раз плюнуть, коли сон у него был сладкий. Тьфу-ты, женщины, такими словами это описывают, будто с младенцем сюсюкаются. Разошлись они по разные стороны, и через пятнадцать минут Феликс добрался до дома. Выйди он на час позже, его бы уже наверняка остановил отряд Русской вспомогательной полиции. Эти прохвосты любили ошиваться в городе ночным патрулем, рисуясь своими зелеными элитарными повязками. Дома его ждала семья, и Феликс, зайдя в свою комнату, осознал, что алкоголь крайне быстро выветрился из головы, хотя ещё некоторое мгновение назад он чувствовал себя подвыпившим. Тут же его окружили брат и сестра, юлами закружившись вокруг него. — Как дела? — с полагающимся интересом спросил он. Ему хотелось хоть ненамного отвлечься от тех двух тошнотворных лиц. — Могло быть и лучше. Сегодня за нами увязалась собака, но её немцы пристрелили, — загрустила Нинель. — Они видели, что она мне понравилась. Знаешь, что сказали? Чтобы по сторонам в лишний раз не глядела. Нинель была его младшей и более красивой копией. Копна русых волос, заплетенных в косы, глаза, по-кошачьи изумрудные, курносый нос, алые, ярко очерченные губы. Загляденье! Да и брат его, Илюша, взял от родителей самое лучшее: для своих одиннадцати лет довольно высокий кудлатый мальчишка с темно-русыми волосами, прямо как у папы, и серо-зелеными глазами, как у мамы. Выглядел несколько как девчонка, но в его годы Феликс выглядел так же. Лекарства против этой оказии — это сильный характер и дородное телосложение. Потому призывал своего брата учиться спортивным нагрузкам. А пока Нинель облокотилась о его плечо и Илюша дергал его за уши, точно непослушного щенка. — Две непоседы. Мамане-то хлопот не доставляете? — Никак нет! — ответил брат, уперев руки в боки. — Она часто грустить стала, — с выдохом ответила Нинель. — Переживает, наверно. — А ты вместе с ней, я погляжу? — уколол Феликс. — Ну, немножко... — улыбнулась она и вдруг попыталась ударить Илюшу по коленке за излишнее баловство. Он не стал этого терпеть и встал перед ней, как воин перед началом сокрушающей битвы. Нинель восприняла это слишком буквально, и уже вскоре они чуть ли не выдирали друг другу клоки волос, пока его громкий голос не заставил их остановиться. — Вы вот дурачитесь, а в это время ваши ровесники Фауста наизусть читают. Другие вон в шахматы могут обыграть даже гроссмейстеров. Постыдились бы, мы разве не цивилизованные люди? Оба вмиг остановились. Дурачества дурачествами, но не то время сейчас было. К тому же после алкоголя причинно-следственные связи у Феликса конкретно поплыли. И причем же здесь их ровесники? В это время в комнату зашла бабушка Рая. Она остановилась в пороге и внимательным старческим взглядом оглядела юных сорванцов. — Лучше идите и помогите прабабушке Оле приготовиться ко сну, — дал им напутствие Феликс, и оба, все ещё толкаясь, выбежали через проем, чуть не сбив бабушку. Она же лишь посмеялась над детскими шалостями и зашла внутрь, пристраиваясь на кровати напротив. — Мне мамка все рассказала... — завела она непростой для себя разговор. — Говоришь, картины пропали? Он кивнул. Такого точно не могло привидеться. — А я говорила ей, что надо их забрать, но хто ж меня слушать будет? Вот сначала сделают всё по-своему, а потом идут советов просить. Бабушке было невероятно жаль эти картины. Как никак, дореволюционное приданое. А почему не забрала? В спешке и суете как-то забыли, а потом уже и шанса вернуться не было. Феликс с картинами привлёк бы лишнее внимание, потому и вопрос этот был забит в самый дальний угол. И вот сейчас, оказывается, нужно было что-то сделать, чтобы этого не произошло. — Живем впроголодь, ничего взамен не отдать не можем, так ещё и дом отчий разворовывают, — чуть ли не плача лепетала бабушка Рая. — Чтоб им пусто было, чертям немецким! Феликс пересел к ней и обнял за плечо. Бабуля с момента войны была уж очень беспокойной пожилой дамой. Конечно, на старости лет пережить столько событий — здесь не каждая здоровая голова выдержит. — Я потом ещё раз удостоверюсь, хорошо? — успокаивал Феликс. — Ты только не переживай, а то вдруг здоровье поплохеет, и матери снова придется тебя лечить. А ты сама знаешь, как сейчас трудно достать лекарства. — Ой, Фелюша, не дай Бог... Лучше здесь помру, чем в их госпиталях. — Лучше вовсе не помирай, ты нам пока здесь нужна. Он помог ей встать и отправил в комнату прабабушки Раи, где уже галопом бегали неугомонные дети. Она как раз готовилась ко сну, но выглядела крайне счастливой. Как никак, это будущее поколение, продолжение рода. Феликс оставил их наедине, закрыл Илюшу и Нинель в комнате, а сам отправился к матери, чтобы спросить, не нужна ли помощь. Она стремительно поинтересовалась, будто желая знать ответ исключительно на один-единственный вопрос. — Ты пил, Феля? — Да, Таня неожиданно угостила. — А ей лишь бы чужое добро разграбить. Чай фашист этот подарил. — Вроде так и сказала, — задумчиво протянул Кравцов. Мать вздохнула и оглянулась на комнату детей. В ней стало заметно тише, чем было пару минут назад. — И как они там поживают? Перепланировку небось сделали? Кто же где улёгся? Феликс понимал её внезапно проснувшийся интерес. Ответил без обиняков. — Понятно, — услышал он её негодующий тон. — Хорошо они живут, аж с жиру бесятся. До сего момента мама никогда не затрагивала тему двух оккупантов. Ей не хотелось о них даже слышать, потому что каждый ответ пробуждал в её сердце безудержный гнев, и она срывалась на крик и угрозы немедленно их убить. — Сначала я думала, что Танька нормальная. У нее и муж был заботливый, и детки какие росли. Вон после его смерти всё и перевернулось вверх дном. Не создана она для семьи, гулёна оказалась. А этот с ней ещё напляшется. Отрадно будет видеть, когда она ему принесет в подоле. Они же там все помешанные на чистоте крови. Она наконец закончила тираду и перестала так рьяно вытирать тарелку, которую до этого несколько минут беспокойно держала в руке. Отложила в сторону, как ни в чем не бывало, и дала напутствие: — Будь осторожней, Феля. Работа работой, но не забывай, кто там стоит во главе. По одному лишь щелчку пальца этот фашист тебя угробить может. Все это время Кравцов молчал. Он и не знал, что сказать. Вильгельм никогда с ним и не связывался, чтобы за что-то наказывать. Работу Феликс выполнял исправно, так отчего же переживать? — И следи за его вертихвосткой. Любое добро она себе присвоить способна. К тому же, на мужчин падка. Так что держись и от неё подальше, не то тебя охмурит. — Да ни за что, мама, — рассмеялся Феликс. — Если она захочет, ей на лет десять помолодеть надо. А этого в природе не бывает, так что и думать нечего. Ну а так, пусть дальше крутит шашни с немцем – нам же проще. Пока она им занята, на нашу семью не позарится и за помощью не придет. — Не верю я им все равно. Будь здесь сейчас твой отец, не случилось бы этого. Феликс был с ней категорически не согласен. Отца бы первым и забрали в камеру, если бы на месте не застрелили. — Знаю, о чем ты хочешь сказать, Феля. Знаешь, я и сама очень жалею, что согласилась на твоё предложение на них работать. Надо было хоть на завод тебя устроить через Ваську. Мысль о Васе как-то по-особому всколыхнула его уязвленное чувство гордости. Это был его школьный товарищ, товарищ по училищу. Они вместе прошли через огонь, воду и медные трубы. Он иногда в гости заходил, но как узнал, что Феликс работает на немца, обиделся страшно, и любые толки его не разубедили в том, что Кравцов теперь предатель. — Васька уж и не придет боле. Помнишь же, что он нам говорил? Пособники фашистов, полицайские подстилки и так далее. Мама облокотилась о тумбу и скрестила руки на груди. — В каком-то роде он прав. Зря мы это устроили. — Ничего не бывает зря. Я присматриваю за домом, по-прежнему занимаюсь тем, чем занимался отец. В случае чего, все проходы знаю, от всех комнат ключ имею. А там, гляди, помрет случайно немец. Лицо мамы внезапно перекосилось от страха. — Лучше не надо. Вчера снова расстреляли заложников за то, что кто-то немца на улице пришиб. Всю Митрошкину семью загубили. Феликс напряг челюсть. Эти мерзавцы никого не щадили: не жаль им было ни женщин, ни стариков, ни детей. — Убить их за это мало, мама! — не сдержался он и в порыве гнева ударил стену, отчего мать испуганно вздрогнула. — Как же так, и сделать ничего не можем! Насколько мы жалкие? Насколько мы можем позволить так с собой обращаться? Наши дети уже их туфли гуталином натирают, на четвереньках сидят. Это стыдно! Мама в тот же миг подошла и положила руку ему на плечо, некрепко сжала. В глазах её почти что блестели слезы, но Феликс знал, что она не заплачет: она никогда не плакала при нём. — Жди удобного момента, Феля. Мы отомстим за все, что они сделали и сделают. Копи в себе этот народный гнев, он тебе еще понадобится. Сердце стенало, в лёгких жгло – и всё по той простой причине, что Кравцов совершенно не мог ничего сделать. Он был бессилен, опустошён и разочарован. Не столько в других, сколько в себе — за бездействие. По-хорошему стоило прибить первым немца, а затем разделаться с предательницей Афанасьевой Татьяной. Мама того не хотела, но в своих мыслях Феликс уже начал придумать такой необходимый и хладнокровный план убийства.

* * *

Иногда случались дни, когда Вильгельм мог всё время проводить дома и только к вечеру выходить на ужин со своими подхалимами. В такие моменты на улице они не встречались, и Феликс обычно заставал его за завтраком вместе с Таней. Сегодняшнее солнечное утро вновь не стало исключением. — Здравствуйте, — произнес он обыденным тоном. В ответ с ним также обыденно поздоровались. Выискивая, за что бы зацепиться, Феликс внимательно осмотрел как Вильгельма, сидящего сбоку от него, так и Татьяну. Расправиться с немцем было бы проще всего именно ночью, и именно это захотел устроить Феликс. Что до Татьяны – может, и не стоило вовсе лишать её жизни? Дети, оставшиеся без матери, не справятся в этом взрослом жестоком мире. Что же с ними сделается, если вдруг их мать, какая бы она ни была, убьют? Фашистам будет гораздо проще проводить манипуляции с беспризорниками, за которых никто не побеспокоится. Однако, с другой стороны, она может легко доложить на Феликса, и его вину быстро докажут. Найти и расстрелять семью Кравцовых не составит никакого труда. Значит, стоило избавляться от двух зайцев сразу. Кравцов поднял голову и в тот же момент столкнулся с оценивающим взглядом Вильгельма. У Феликса перехватило дыхание: сколько он так на него смотрел и мог ли что заподозрить? Он быстро вернул себе расположение духа и вышел во двор, чтобы наконец забыть обо всем, о чём сейчас думал. Однако это не получилось. Чем больше он гнал от себя пугающие мысли, тем чаще они возвращались в голову и пестрили новыми деталями. Приходилось перебарывать себя и притворяться, чтобы никто не смог даже догадаться о его нечистых помыслах. Сегодня всё то же самое. Нужно помочь Тане с уборкой, разжечь печь, сходить за овощами. Всё чаще он поглядывал в сторону Вильгельма, которому, кроме утреннего инцидента, совершенно не было дела до Феликса. Он либо писал отчёты в комнате, о чем Кравцов непредумышленно узнал из разговора фон Райтера с Таней, либо выходил во двор, чтобы немного размяться. В такие моменты Феликс прожигал в его спине дыру, зная, что сегодня ночью наконец свершится суд. Благо, никто перемен в его поведении не различал. Кравцов слишком хорошо научился мимикрировать, чтобы его мог хоть кто-то разоблачить. О мыслях и глубинных чувствах не ведала даже семья — в этом отношении он был исключительно одинок, но для себя в этом недостатков не замечал: чем меньше о нём знали, тем больше он мог сделать в пользу скорейшего завершения войны. Не хватало ещё, чтобы Таня или Вильгельм начали что-то подозревать. Такого нельзя было допустить. — Помоги растолочь картошку, — крикнула из кухни Таня, и Феликс немедленно бросился ей на помощь. Иногда ему казалось, что он вторая кухарка и нянька. Он брал на себя многие домашние дела, о которых забывала Таня, но не забывал Вильгельм. И сколько бы Кравцов ни напоминал о них Тане, ровным счётом ничего не менялось. Поэтому сейчас, забегавшись с толчёнкой, он услышал тихое, недовольное бормотание фон Райтера: — Ничего тут не найти. Вечно всё прячет, а мне давай ищи по дому. Затем в коридоре послышалась возня, и вскоре дверь хлопнула: Вильгельм наконец ушел. Тогда же у Феликса будто свалилась гора с плеч: он вальяжно уселся на диван и раскинул руки в стороны. Сумерки настигали город быстро. Обычно уже в четыре часа солнце начинало клониться за горизонт, а небо, точно кистями художника, медленно приобретало лилово-оранжевые тона. Феликс действительно хотел уйти сегодня пораньше, чтобы наконец подготовиться к исполнению плана, но этому не позволило свершиться указание Тани дождаться Вильгельма. Свободные часы ещё оставались, поэтому он скрасил их за чтением классики. Таня в это время начала что-то вышивать, пристально вглядываясь в своё изделие. Порой Феликс бросал на неё заинтересованные взгляды. И правда, загадочная она была дама. С детьми ей не сиделось, на работу не хотелось, зато удобно устроиться на шее у врага — пожалуйста. Кравцов действительно хотел бы многое узнать о мотиве её поступков, но счел любой вопрос в отношении нее излишне сокровенным. Таня бы сейчас таким никогда с ним не поделилась, а в ближайшем будущем, учитывая, что Феликс собирался устроить, уж точно. — Мне страшно от того, как ты на меня смотришь, — сказала она спустя энное количество времени, когда Феликс уже дочитывал вторую главу. — Да вроде как обычно, — ответил он, не отрываясь от чтения. — Ну не знаю. Показалось, сверлишь так, будто убить хочешь, — сделала смешок Таня, но Феликс, несмотря на то, что сердце пропустило удар, остался совершенно невозмутимым. — Просто проблемы дома начались, на завод гонят. Поэтому и задумчивый сегодня, на всех смотрю подобным образом. Он перелистнул страницу, по-прежнему фокусируясь на буквах, которые, тем не менее, уже начали расплываться в пятна. — Ну так иди. Помощь на постоянной основе здесь всё равно не нужна, — сказала она слишком откровенно, и тогда же Кравцов удивлённо уставился на нее. — А баню кто топить будет, а за домом следить? Если вдруг крыша снова протечёт, к кому будешь обращаться? Наконец Таня продела нитку в ушко. — Ладно-ладно. Но, в любом случае, Вильгельм бы и сам справился, руки просто марать не хочет. Как никак, он теперь здесь хозяин. — Он не хозяин, — отрезал Феликс, и тогда же Таня оторвалась от вышивки. Улыбнулась, но сделала это настолько чванливо, что это ещё больше его разозлило. Осознав, что она делала это намеренно, Кравцов поубавил свой пыл. — А кто же он тогда? Хозяин дома, ответь нам! — разыграла она спектакль, деланно поворачивая голову в разные стороны. — Слышишь? Никто не отозвался. — Когда он вернется? — спросил Феликс, оставляя без внимания её попытки поязвить. Таня послушно ответила: — Где-то через двадцать минут. Жди, недолго осталось, и будешь свободен. Права была матушка. Вела себя Таня чересчур по-королевски. Всё чужое своим именовала. И как только живет она с такой совестью? Хотя этот вопрос неверный. Есть ли у неё вообще совесть? Как только Вильгельм вернулся, очевидно, поддатый, Феликс рванул с места и прошел мимо него, не давая никакой реакции. В последний момент немец попытался ухватить его за плечо, видимо, порываясь что-то сказать, но Кравцов сошёл вниз по ступеням и был таков. План сегодня точно должен быть выполнен. Иначе Танька так и продолжит измываться над его потерянным имуществом. А это злило его не меньше, чем оккупация немцами целого города.

* * *

Он оставил семье записку. Сказал, что придёт рано утром, поскольку срочно понадобилось отправиться в отчий дом. Пообещал, что за это время не причинит никаких неудобств и вернется в целости и сохранности. Надеялся, что это ненамного их успокоит, а сам переживал до дрожи в коленях. Кухонный нож Кравцов спрятал в сапоге, обмотав тканью, чтобы не пораниться. В карманы брюк положил нужные ключи и тяжело вздохнул. Время было далеко за полночь, и Феликс очень боялся, что покажется патрулю, но улицы сегодня были совершенно пустынные. В здравом рассудке ни один человек бы не вышел ночью, как сделал это сейчас Феликс. Но он утешал себя мыслью, что его главное предназначение — хоть как-то помочь сопротивлению и перестать наконец испытывать невозможное чувство несправедливости. С этими мыслями он тихо проник в дом, проверив все комнаты на присутствие Тани. Затем подошел к спальне Вильгельма и отпер дверь. На мгновение его парализовал едкий страх, но и он отошел на второй план, когда Феликс увидел немца. Этот человек не заслуживал пощады. Он и человеком-то не был. Фашистская нечисть, предатель-эмигрант. Всё, что Феликс знал о нем, уже говорило о фон Райтере, как об ублюдке, достойном казни. На несколько минут Феликс отвлёкся. Когда-то здесь была его личная комната. На стенах висели картины, у окна стоял письменный стол с потайным дном, в углу располагалось уютное кресло. Оно, честно говоря, и сейчас оставалось, вот только атмосфера ютилась уже совершенно не та. Воздух пропах мужским одеколоном и табаком, постель застелена иначе. Более того, этот мерно дышащий человек, который занял дом, уже был самым отвлекающим фактором. И его надо было устранить. Нож Феликс достал ещё стоя у порога, переживая, что может проснуться Таня и выйти в коридор, но, к счастью, её здесь уже не было. Тогда Кравцов занес нож над головой Вильгельма, спящего на левом боку. Несколько раз ударить – что здесь сложного? Если постарается, попадет прямо в печень, и немец сразу истечет кровью. — Ну же... — прошептал он, колеблясь перед решительным ударом. А что будет с семьей? Что произойдет с Нинель и Ильёй? А с бабулей и мамой? Немцы узнают, что это сотворил Феликс: они убьют его раньше, чем он успеет сбежать из города. Да и куда он мог ретироваться? Все ближайшие территории были заняты врагом. Как же он удумал спасаться? — Давай! — повторял он сам себе, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Отчего-то эта полупустая комната со спящим Вильгельмом производила вовсе не тот эффект, за которым он пришел сюда с испепеляющей душу надеждой. Однако если попытаться сделать это позже, удачной возможности может вовсе не подвернуться. Скоро Таня станет оставаться здесь по ночам, перевезет детей, семью, заживет обычной жизнью. Тогда у Феликса никак не поднимется рука убить этого немца. Кравцов крепче сжал рукоять ножа. Но он же монстр! Он не видел лично, но был уверен, что фон Райтер способен хладнокровно застрелить уличного пса, как это сделали другие фашисты перед Нинель. А как он смотрел, когда отбирал их дом! С Таней их связывало нечто общее – глобальная вера в свою правоту и тотальное отсутствие совести. Если убить этого человека, то мир не поменяется, но, возможно, партизанам и жителям города станет легче спать. Только вот готов ли был Феликс отплатить за это нелепое убийство гибелью своей семьи? Отец воевал на фронте. Погибни сейчас все – и к кому ему возвращаться? Виной этому станет Феликс, преследовавший эгоистичное желание отбить имение. Мама наверняка уже прочитала письмо и сейчас переживала, переговариваясь с бабушкой о потенциальной причине побега Феликса. Брат и сестра с огромной вероятностью подслушивали это через стену и также не спали. Одним своим наглым поступком он поднял на уши весь дом. Всё-таки, мама догадывалась и об этом никчемном плане. Женщины всегда всё знают. Феликс снова занёс нож над головой Вильгельма. Спящим он выглядел не как обычно: такого спокойного выражения его лица Кравцов никогда не видел. Фон Райтера в такой момент можно было даже принять за обычного человека. Ничего, кроме военной формы, не выдавало в нём фашистского пособника. И зачем же он решил воевать на их стороне? Впрочем, не до предположений сейчас. Этот гауптман слишком спокойно спал для человека, которого собирались убить: наверняка он такого не ожидал. Естественно, ведь Феликс был для них прислугой, которую они использовали в удовлетворении бытовых интересов. А что, если он вдруг проснется? Ведь станет ещё хуже. Придётся его убивать, и тогда он вряд ли сдастся без боя. Главная мысль билась только одна: сейчас точно не стоило торопиться с осуществлением своего плана. — Почему же я не могу это сделать... Не мог, и понятия не имел почему. Всё искал причины, в которые сам не верил. Возможно, его бы даже не поймал патруль, откуда тогда взяться волнению? Феликс чуть было не выронил нож, когда Вильгельм перевернулся на спину. Нет, сейчас однозначно нельзя. Кравцов быстро запер комнату, и побежал, что есть сил, на улицу. Он слабак. Он не сможет убить человека. Этой ночью выпал снег. В комнате, будучи в слишком помутненном сознании, он даже не обратил внимание на начавшийся за окном снегопад. Феликс быстро дышал, пытаясь осознать, до чего его чуть не довело помешательство. Взгляд упал на баню, в которой он решил заночевать. Попытается вернуться домой – тогда его точно поймают полицаи. Оказавшись внутри, Феликс прислонился к стене и закрыл глаза, до боли сжимая ногтями кожу. — Вот же! И почему не смог?.. Оставалось совсем немного. Он же мог завершить начатое одним движением! Побоялся, струсил! Какая-то часть сознания заговорила о том, что это к лучшему, другая же отчаянным образом стала сопротивляться. Как он продолжит смотреть им в глаза, понимая, что хотел убить? Вдруг это навязчивое желание никогда не уляжется и он будет каждый раз искать новый и новый способ их умертвить? Феликс никогда не чувствовал такую жажду крови, как сейчас. Медленно сполз по стене, потому что закружилась голова. Где-то со стороны улицы снова послышалась пулеметная очередь, уже привычная уху. Затем отдаленный гул самолетов. Отомстив, Феликс бы не стал хуже, ведь хуже этих оккупантов не могло быть никого, и очередная жертва ночных расстрелов полностью бы с ним согласилась. Кравцов спрятал руки в ватнике и закрыл глаза, иногда чувствуя, как дрожит земля — это ездили патрульные «Хиви-Грюн». Он твердо решил: ему нужно вступить в партизанские ряды, иначе он бездумно убьет парочку, которую успел возненавидеть за этот короткий месяц.