Чужое небо над нами

Проснувшись ни свет ни заря Феликс поспешил домой. За это время снегопад набрал приличные обороты, и каждый его шаг можно было заметить на белом полотне. Решив, что он никак не хочет выдавать себя, Феликс отыскал метлу и принялся заметать следы. Кравцов по-прежнему переживал, что фон Райтер не спал и мог следить за ним: однако что же он докажет? Феликс рано пришёл на работу, решил начать с уборки бани. А тропу мёл, чтобы поверхность от снега очистить, ведь ещё не раз ему придется идти туда-обратно. Легенда придумана. Феликс закусил губу: ему стоило тотчас вернуться домой, чтобы мать не изгрызла себя от тревоги. Как оказалось, предположения не были ошибочными. Она ждала его за столом и, кажется, не сомкнула глаз за эту ночь. К его счастью, все остальные спали. — Где ты был, Феля? — спросила она, пытаясь подавить страх в голосе, но получилось это довольно скверно. — Тебе прямо сказать? — Кравцов не собирался скрывать тайну своего замысла: в ином случае она могла легко подумать, что он содействует фашистам. Он выдержал паузу. — Хотел с немцем расправиться. Сперва на её лице перемешалось изумление, затем злость, понятная ему, как сыну, затем уже многочасовая усталость от тревоги и недосыпа. Она приложила руку к лицу, не найдя что ответить. — Но я не смог, — тихо продолжил Феликс. — Рука дрогнула. Начал переживать, что это без последствий для нас не обойдется. — Ну хоть одна здравая мысль за сегодня посетила твою голову! — вместо нужного ему ответа выпалила мама. — Да ты сама была не прочь это сделать: вчера вон как как перебулгачилась. Она и сейчас ему не ответила. Снова скрестила руки на груди, выражая таким образом всё свое негодование, и повернула голову к окну, где разгоралась утренняя заря. — Больше не смей такое проворачивать. На этом её ультиматуме тема закрылась. Через полчаса Феликсу уже нужно было выходить на работу. Он так и не узнал, держали ли руку на пульсе остальные члены его семьи, но надеялся, что хотя бы младшие об этом не ведали. Тем паче, что могли друзьям растрезвонить, и тогда уж точно хлопот не оберешься. На улице снова наблюдался патруль. Некоторых из лиц он знал ещё со времен училища: вот стоит Вовка, где-то позади него Дениска, как будто приклеенный к земле. Видимо, подумали, что лучшая жизнь – это врагу подчиниться. Так ладно Феликс – он проблем населению не доставлял. А эти и в «карету смерти» посадить могли, и сердце бы у них не ёкнуло ни разу. Давно это были уже враги, раньше, чем Кравцов попросил у фашиста работу. За время, что шёл до дома фон Райтера, успел согреться. Даже пробежался, так как боялся не успеть вовремя. Таня, как оказалось, уже нашла ему задание: очистить от снега тропинку к дому. — Голодный я до ужаса. Накорми, а там уж и делами займусь. Злословить она не стала. Феликс часто оглядывался в сторону спальни Вильгельма, но тот наверняка уже ушёл в канцелярию. На всякий случай решил переспросить. Ответом ему послужил Танин односложный кивок. Затем она решила добавить: — Кошмары ему что-то стали сниться. Небось, дом так действует. Феликс оторопел и на несколько секунд перестал есть. Затем, пока Таня не обернулась и не начала что-то подозревать, продолжил трапезу. — Хороший наш дом, поколениями здесь жили и ничего не случалось. — И палка раз в год стреляет. Лучше ешь давай и время не растягивай. После Таниных откровений стало как-то не по себе. Может, Вильгельм и не спал вовсе, а так, притворялся? В таком случае, почему ничего не предпринял? Выжидал удобного момента, чтобы отбиться? Неправдоподобно, ведь Феликс и убить мог за милую душу. Афанасьева с лёгкостью придумала ему множество дел. То убрать снег, то подправить оконные рамы, то петли у дверей смазать, чтобы не скрипели. Его руками утепляла дом, потому что холодно стало, и ещё холоднее станет в январе. Похоже, планировала подготовить Вильгельма к советской зиме, оттого и указаний столько раздавала. Феликс никак не мог перестать думать о вчерашней ночи. Он беспокоился, что кто-то мог его видеть, хоть он и старался сохранить ауру таинственности, не попадаясь никому на глаза. Сотню раз обмозговал, почему не смог человека убить, и пришел к выводу, что важным препятствием стал неравный бой. Если бы он сопротивлялся, то и выбора не осталось, а так, со спины, подло — такое Кравцов вряд ли совершит. Так или иначе, но оставался единственный разумный исход: выйти на Васю. Отчего он думал, что Вася связан с подпольем? Его яркая реакция в тот день всё за себя сказала. Действительно, умозаключение это скудное, но другого и не оставалось. Хотя надеяться на многое и не стоило: ему даже ответа не дадут. Феликс был готов пройти всевозможные проверки, чтобы завоевать чужое доверие и вступить в подпольные ряды. После вала леса можно было и в гости зайти к старому другу. А до сего события ждать недолго, скоро же Новый год.

* * *

Вечер снова настал крайне быстро. Тогда же вернулся Вильгельм, ведя себя невозмутимо, как и всегда прежде. Только в этот момент у Кравцова чуть не случился настоящий припадок, поскольку он излишне разнервничался. К тому же, ночь лишь сгущала краски и набатом возвращала во вчерашние события. Скоро заканчивалась работа, и Феликс готовился к уходу. Зайдя в дом, понял, что Вильгельм уже на кухне: вероятно, ужинал. Тани было не слышно. По правда говоря, ничего вообще не было слышно, кроме скрипа стула и легкого постукивания каблука по паркету. Феликс сглотнул вязкую слюну, решая никаким образом не выделяться. Стоило вести себя как обычно, хоть и получалось это с большим трудом. Вильгельм действительно ужинал. Феликс даже не смотрел на него: ему нужно было перебрать книги. — Как дела? — этот вопрос заставил Кравцова прирасти к полу. Наверное, это был первый раз, когда фон Райтер интересовался не его работой и не тем, куда Таня в очередной раз положила какую-то вещь. Феликс решил, что это знак того, что немец обо всём знает. Его прошиб холодный пот. — Всё как обычно. — Ну хорошо. Скажи мне на милость: может, я чем попрекаю? Феликс стоял к нему спиной, но затылком чувствовал, что всё внимание немца обращено на него. От такого интереса даже спина взмокла. — Нет, я не жалуюсь на работу. Вы неплохо платите, да и напарница у меня хорошая. Феликс не понимал, зачем отвечал ему. Боялся, что в любой момент мог проговориться о том, что собирался сделать, и тогда беды точно не миновать. — Хорошо, благодарю за ответ. Кравцов наконец переставил книги и вышел в коридор, чтобы собраться. Ни секундой больше он не хотел задерживаться, особенно, когда здесь не было Афанасьевой. — Где Татьяна Измаиловна? — впопыхах бросил Феликс. — Ей сегодня понадобилось уйти пораньше, — ответили ему из кухни. Всё ясно. Любовница ушла, а жажду общения необходимо было с кем-то утолить, поэтому Кравцов стал невольным собеседником. — До завтра, господин фон Райтер, — попрощался Феликс. Его едва ли не вырвало от такого титулованного обращения, будто нельзя было попросить называться по имени и отчеству. В ответ он ничего не получил, как и всегда.

* * *

Первой его встретила Нинель. Рассказала, что сегодня учились делать перевязки раненым. Феликс не сдержал недовольства этим фактом. Рано такому детям учиться. День же Илюши прошел без каких-либо приключений. Бабушки решали кроссворд, мама готовила — семейная идиллия, если не думать о том, что сейчас военное время. — Нонна была в гостях, передавала привет. И занесла нам молока, — поделилась мама. Феликсу стало неловко: сколько же продуктов они закупали просто так, для одного и так сытого рта, пока другие семьи испытывали нужду? А сколько было таких ртов? Полчище, не иначе. И не ели они, а жрали, потому что людьми не являлись. Иногда Кравцов об этом забывал, потому что якшался с фон Райтером, который пока ни разу не проявил к нему яркую враждебность. А вот другим повезло гораздо меньше. — Благородная женщина. Надо будет Аллу проведать. — Вряд ли тебя туда пустят, она же в немецком госпитале работает, — напомнила мама. — Может, как-нибудь вечером наведаюсь к ней в гости. Думаю, она будет рада меня увидеть. С Аллой Феликс был знаком с самого детства. Они ходили в одну школу и, хоть их пути разошлись уже после выпуска, семьи продолжали поддерживать хорошие отношения, поэтому мельком он мог узнать что-либо новое об Алле. Сейчас они не виделись уже несколько месяцев, поскольку с начала оккупации девушку направили работать санитаркой в госпиталь для немецких солдат, и она редко появлялась дома. Кравцов знал, почему так происходило, но никак не мог с этим помочь. Тогда же вновь разгорелась адская волна ненависти, в которой последние месяцы пребывал Феликс. Эти немцы, точно паразиты, жили в их городе, высасывая жизнь и ресурсы. Они вели себя так, будто являлись господами, а все остальные – их подданными. Ночью Кравцову снова пришлось почти не смыкать глаз: в последнее время его мучила бессонница. Началась она после авианалетов на город, где каждый раз случались повреждения. Таким образом советские солдаты всячески пытались выкурить фашистов, поэтому в ход шло всё, что могло этому поспособствовать. Как ужаленный, Феликс подскочил, когда за окном раздались чьи-то крики. Он не смог распознать, откуда они исходили, но ему показалось, что голосили недалеко от их дома. Затем почудилось, что кто-то постучался. Сначала с перерывами, затем барабанил каждую секунду. Кравцов долгое время не решался подойти к двери, но когда наконец открыл, стоя наготове с ножом, там никого не оказалось. Тогда же Феликс действительно проснулся, и осознал, что ему приснился кошмар. Нинель и Илья собирались за хлебом, поэтому разбудили его и он не успел увидеть, чем закончился тот сон. — Фели-и-кс. Просыпайся быстрее, — сказала Нинель и тут же испарилась в кухне. Еще некоторое время его мучило ускоренное сердцебиение, затем он успокоился и наконец решил встать. Не то, чтобы кошмары часто тревожили его дух, но, когда это случалось, сосредотачиваться на чем-то другом уже не получалось. Однако если рядом были дети, то нельзя было показывать это вялое состояние. Кравцов решил взять себя в руки. Проверил комнату бабуль — они мирно спали. Нинель он заплёл красивые косы, Илюше нашёл чистую форму — и отправился вместе с ними за хлебом. Сегодняшним утром хотелось прогуляться с ними и занять очередь, а затем отправиться к Вильгельму – вероятно, Таня заставит его искать ель, которую можно было бы нарядить к скорому празднику. Ещё не дойдя до булочной, он почувствовал, будто что-то было не так. Точно в самом воздухе повеяло нехорошим. Толпа, собравшаяся впереди, в довесок не сулила ничего приятного. — Обходим, — медленно произнес Феликс, замедляя шаг. Чуйка его не подвела: спустя пару минут к площади сбежались полицейские, став шмалять в воздух. Немедленно толпа поредела, и темные пятна потянулись в их сторону, но Феликс лишь краем глаза успел заметить лежащего на земле человека в военной форме. Значит, сегодня-завтра состоится показательная казнь. Стоило немедленно уходить, чтобы случайно не попасть под раздачу. — Всё будет хорошо, — успокаивал Феликс, понимая, что любая ошибка сейчас могла стоить жизни. Схватив детей за руки, тут же свернул за угол. Благо, в этот раз обошлось без последствий. Вся дорога прошла в угрюмом молчании, которое никто не решился нарушить, и лишь у булочной Илья негромко проронил: — Нас же не убьют? — Чего это ты такое говоришь? — Феликс опустился на колени и положил руки на плечи брату. — И думать о таком не смей. Просто молчите о том, что видели. Тебя, Нинель, это тоже касается. Только сейчас, повернувшись к ней, заметил её смертельную бледность. Она была готова заплакать, но Кравцов предупредил, что если она станет на виду у всех показывать свои слабости, то их точно разоблачат. Не знал, как их по-другому успокоить. Не знал, как успокоиться самому. Детям не объяснишь, что такое война и смерть и как можно от этого обезопаситься. — Давайте дождёмся хлеба и отправимся домой. Простояли они около сорока минут. Запах хлеба дурманил голову и заставлял желудок скручиваться в узел, поскольку Феликс ещё не завтракал. Показав заветную заборную карточку, Кравцов тут же получил хлеб и, за отсутствием большего количества, муку, затем передал всё это сестре и брату и наказал идти им домой, а сам решил отправиться окольными путями и уже скоро был у дома Вильгельма. В кухне стоял приторный запах сигарет: значит Таня была тут как тут. — Привет, — поздоровался он, найдя её у плиты. — Сходи на базар, — только и сказала она, не отвлекаясь от готовки. — Деньги на тумбе в коридоре. Вздыхать он в этот раз не стал: как никак, дело привычки. — А купить-то что? — спросил он, схватившись за дверную ручку. — Молочку. Ответ был исчерпывающим. Феликс не сдержал усмешки и снова вышел на улицу. По дороге решил прогуляться: дошел до лавки Чеховых, завернул влево, дошел до Центрального базара и вскоре уже покупал продукты у Тамары: иногда она заменяла Нонну. На обратном пути он снова разволновался, поскольку немецкие солдаты пребывали у одного жилого дома и курили сигареты, о чем-то громко переговариваясь. Неподалеку тяжелым грузом стоял пустой автомобиль. Феликс решил не поднимать глаз, отчего в очередной раз мысленно прозвал себя размазней. Да как он мог их бояться?! Умереть не так страшно, как выслуживаться перед ними. Внимания они на него не обратили никакого, ровно как и на идущего за ним человека. Феликс, по сути, не сразу понял, что за ним кто-то следил: до этого он был погружен в свои мысли и не замечал никого вокруг. Лишь когда по дороге стали появляться немцы, разум постепенно усилил бдительность, и сейчас она достигла своего пика. Феликс намеренно решил обойти квартал, чтобы убедиться, что следят именно за ним, и когда прошел два поворота, человек позади не отстал. Напротив, он постоянно делал вид, что был занят своим делом: например, доставал сигарету или разглядывал чужие окна. Тогда же Кравцов решил провернуть авантюру: спрятался за угол и решил выждать, когда неизвестный повернёт, чтобы напасть на него и узнать, в чем дело. Было несколько боязно. Всё-таки кто скрывался за преследующим Феликс не знал, да и беспокоился, что Вильгельм мог подослать своих людей, чтобы разобраться с ним. Феликс приложил руку к переносице, сосчитал до десяти. Вот-вот человек должен был появиться. Ещё пара секунд — и никто не прошел мимо... сперва Феликс замер, так как ожидал встретить противника лицом к лицу, но быстро взял себя в руки, не успев выйти к искомому субъекту, так как услышал чьи-то шаги по снегу. Едва нога незнакомца показалась на повороте, Феликс набросился на неприятеля, оттягивая его кепи. Однако он совсем не ожидал увидеть в незнакомце Ваську. — Ты чего творишь?! — вскрикнул он недовольно. Кравцов немедленно отпустил его и встал, протягивая руку, которую второй не совсем охотно принял. — А зачем следишь за мной? — тут же парировал Феликс, отряхиваясь. Теперь он мог наконец разглядеть одеяние Васи: подготовился он, конечно, на славу. Оделся в самую неприметную одежду, нацепил кепи почти что до самых глаз. Вот потому-то Феликс его и не узнал. — Будто ты не в курсе. — Наши пути разошлись, когда ты оклеветал мою семью, — Феликс не стеснялся в выражениях. Вася, который вел себя по-прежнему свойственно и нагло, особым образом подействовал на настроение Кравцова. Вася вдруг оглянулся по сторонам, но на переходе были они одни, а редкие прохожие – по-прежнему далеко. — Пошли в парк, товарищ. — До него ещё топать надо, а мне уже возвращаться пора. — Подождет немец, не состарится, — Вася вышел впереди него, и тогда же Феликс постарался нагнать Гордеева. В конце концов решил пока не выспрашивать, как его нашел Вася, считая, что тот объяснится позже. А пока он разглядывал темные окна, за которыми прятались горожане от немцев. Куда ни глянь, враги были повсюду — окружали на улицах, отдыхали на лавочках, толпились в переходах и сопровождали конвои на дорогах. Нигде нельзя было остаться одному. И что самое ужасное — от них нельзя было избавиться. Как бы Феликс ни пытался противодействовать, бороться в одиночку совсем не имело смысла. Если бы он хоть как-то узнал о подпольном движении, то предложил туда свою кандидатуру. Только вот приняли бы его с таким послужным списком? Шли они молча, потому что говорить друг другу было нечего. Феликс надеялся, что Вася отстал от него, но помяни черта! Наверное, от былой дружбы не осталось и следа, поскольку пропасть между ними возникла серьезная и довольно глубокая. В парке, через десять минут молчаливой ходьбы, Гордеев обернулся к Кравцову. Выглядел он всё таким же недовольным, когда приходил с претензиями к его матери. Видимо, эта маска спасть пока не успела. Феликс ухмыльнулся, и это заметил Вася. — Что? — недовольно поинтересовался он. — Зачем с предателем разговариваешь? Ещё и в глушь такую завел... Предполагаю, нужен диалог тет-а-тет. Зачем только? — Это ты с фашистами ёрничай, а я по серьезному делу, — бросил Вася, не смотря на бывшего друга. — Тогда уж скажи, почему пришел именно сейчас, — перебил Феликс. На самом деле ему было крайне любопытно, почему все события стали разворачиваться в данный момент. Вася плюхнулся на лавку. — А я думал, маменька уже тебе рассказала. Приходила давеча Нонна к вам, а Наталья Владимировна как спросит: «У вас случаем нет способов связаться с Васей? Феля хотел бы на завод устроиться, может, подсобил бы чем». Ну, Гончарова мне эту новость принесла на блюдечке, вот я и решил тебя найти, узнать, так сказать, твои истинные замыслы. Гордеев закурил, откидываясь на спинку. Снова нацепил кепи почти что до самых глаз, лишь бы Кравцов не видел, о чем он думал: а то бывало, что Феликс мог его мысли прочитать. — Нет у меня никаких замыслов. Это мамка хочет, чтобы я на завод устроился, не нравится ей, что я на немца работаю. — Значится, тебя лично всё устраивает? Феликс видел, с какой ненавистью был задан этот вопрос, но смог только нервно перебрать пальцы. — Не устраивает, только что я могу сделать? Верь не верь, но я его убить попытался. Осознав, что наговорил, Феликс закрыл рот рукой и отвернулся. А что, если и Васю Вильгельм подговорил узнать, что скрывал Кравцов, а он так просто раскололся? Да он же сейчас всем растрезвонит, и Феликс уже никогда боле не увидит никакой семьи. Между ними повисла напряженная тишина, и Кравцов совершенно не хотел знать, смотрел ли на него Вася в этот момент. Наконец, собеседник медленно заговорил: — Что, правда что ли? Или прикидываешься и за своего сойти хочешь? — Сам выводы сделай. Я большего не скажу. Может, и неправда всё это. Захотелось тотчас ретироваться, что Феликс поспешил исполнить. Но, услышав скрип лавочки за своей спиной, в нерешительности остановился. Кравцов знал, что Гордеев находился прямо за его спиной и уже вряд ли отпустит так просто. Не говори он эту чушь про попытку убить немца, гляди, и пошел бы дальше по своим делам, а сейчас и отвечать за сказанное придется. — Извини! — вдруг воскликнул Вася. Феликс огляделся по сторонам: вокруг только снежный покров, деревья, кустарники. И, к счастью, никаких людей. — За что? — не оборачиваясь, спросил Кравцов. — Если ты мне правду говоришь, то извини, что считал тебя предателем. — Это ложь была! Феликс наконец повернулся. Вася уже подбоченился, но злобным отнюдь не выглядел. — Я тебя всю жизнь знаю, и врать ты не умеешь, Феликс. Зачем только от меня скрывать это пытаешься – неясно. Но раз уж проговорился, я делаю вывод, что тебя ситуация в городе тоже не устраивает. Действительно хотелось уйти. Кравцов несколько раз порывался это сделать, но каждый раз останавливал себя, считая, что может услышать нечто такое, что перевернет его дальнейшую жизнь. Вася тем временем подошел ближе, по-прежнему держа дистанцию. — Слушай, Феликс. Я тебя ни к чему не призываю. Можешь сколько угодно работать на фашистов, но если преданность Родине докажешь, тайну одну открою. Может, и говорю я несколько запутанно, да и в целом не должен такого рассказывать, но мне кажется, что с тобой не всё потеряно. Ты трус, каких только поискать, однако вдруг я ошибаюсь и ты действительно не на стороне этих оккупантов? — Я миллион раз повторял, что не на их стороне, — только и смог выдавить Феликс, борясь с отчаянной злостью за подобные обвинения в его адрес. — Так докажи это, — просиял Вася. — Тогда и на завод устрою спокойно, и ты не будешь трудиться зазря. По рукам? — Что мне нужно сделать? — в конечном итоге уточнил Кравцов. Переживал, что вляпался в очередную проблему. Вдруг этот Гордеев тоже работал на стороне немцев и проверял его? Что же тогда надо было делать? — Встретимся вечером после комендантского часа, и я тебе листовки отдам. Твоя задача их расклеить на стенах домов и заборах. Ну и если попадется вдруг фашистский автомобиль, фары ему выбей. — А как ты узнаешь, сделал ли я это? — С тобой пойду, а как иначе? — словно бы считая его вопрос недалеким, ответил Вася. — Давай в девять часов встретимся на Фрунзе поближе к дворам, а затем устроим им тёмную. Не зная зачем, Феликс согласился на его предложение, отчего потом крайне пожалел. Кравцов иногда не доверял даже самым близким: где же тогда была гарантия, что и Гордеев его не обманет? Можно было сколько угодно говорить о его принципах и как он отзывался о немцах, только вот не заврался ли Васька? Брехать все мастера, пока не придавят. А так, вечером, возьмет да встретит его с полицаями, а затем его в тюрьму упекут. Такой судьбы Кравцов не хотел, да и не верил он, честно говоря, своему бывшему товарищу. Тогда же и решил перед тем, как пойти на встречу, немного подкараулить Гордеева, чтобы тот один пришел.

* * *

— И снова задумчивый, — упрекнула Таня, посматривая на Феликса с некоторым недовольством. Он ничего не ответил. В это время туда-сюда слонялся фон Райтер, и Кравцов надеялся, что ему не будет до них дела. — Сидит так, будто планы злодейские придумывает, — продолжила Таня, улыбаясь своим предположениям. Облокотилась о тумбу, стала внимательно на него смотреть. Затем переключила внимание на Вильгельма. — Вилли, тебе надо что? Бегаешь, как будто что-то потерял. — Не называй меня так, — откликнулся он из спальни, и Феликс почувствовал ком в горле. Отчего-то ему захотелось рассмеяться, но он сдержал этот внезапный порыв. — Боишься, что Феликс услышит? Не переживай, он уже взрослый и всё понимает. Кравцов тихо прыснул со смеху, а Таня усмехнулась. Вильгельм оставил без внимания её подстрекающий вопрос и вскоре вышел из дома. — Его постоянно зовут в канцелярию, — ответила Афанасьева, хотя Феликс даже не интересовался его делами. — Скоро праздники: немцы стремятся завершить подготовку как можно скорее. Им тоже хочется отпраздновать Новый год. Тю! Ишь какие важные. Пусть возвращаются к себе на Родину, и будет что праздновать. — С тебя, кстати, новогодняя ель, — беспрекословно потребовала Таня. — Попросишь помощи у своих товарищей. Эта женщина действительно всё основательно спланировала. И ведь не возразишь ничего: сказано — значит надобно сделать. Еще и Вася этот лез в голову мрачной дымкой... — Поиграешь со мной в шахматы? — отвлекая, предложила Таня, и Феликс согласился.

* * *

Вечером, как условились, Феликс был уже на нужной улице. Он стоял прямо у чьего-то двора, прячась за каменной плитой от патруля. Не нравилась ему эта затея: Вася мог оказаться кем угодно. Не иначе, чем сумасбродство, являться сюда налегке без своевременного уведомления семьи. А если поймают? Если, всё-таки, Гордеев предатель? Впрочем, думать сейчас было подобно роскоши, и Феликс продолжил просто ожидать. Вася показался через несколько минут, один, с небольшим портфелем. Он был всё в той же одежде, но сейчас его отличали разве что более горбатая спина и тяжелая поступь. Феликс показался сразу же, как только удостоверился, что никто их не преследует, а за Васей не тянется хвост. — Ты один? — скрестив руки на груди, спросил Феликс. — Конечно. А ты свою свиту не привел? — У меня таковой не имеется. — Ну и славно. Будешь держать портфель сам, — он сразу же передал его в руки Феликсу. — Только пойдем окольными путями, чтобы внимание чужое не привлекать. Я за эти месяцы успел выучить, где полицаи не станут ходить. На Ленинскую идти было опасно, потому как именно на ней засиживались немцы. Улица III Интернационала также сразу отпадала: там патруль шествовал. Главным требованием Васи была приближенность к центру, желательно, непосредственная близость к фашистам, чтобы поутру они сразу увидели, что оппозиционно настроенные граждане не дремлют. Остановились на том, чтобы пройтись вдоль Соборного переулка и выбраться на Митрофановскую улицу, а оттуда уже отправиться на Карла Либкнехта и Шевченко. Феликсу было до чертиков страшно. Он постоянно оглядывался, ища врагов, и переживал, что они могли быть где-то рядом. То ли он был мнительным, то ли и правда никому доверять не стоило. Кравцова не покидало прегадкое чувство, что Васька на самом деле не за тех воюет, поэтому вскоре их обнаружит патруль и неожиданным образом схватит, а Гордеев останется не при делах. Эта мысль наводила неуёмный страх на Феликса, поэтому он всё чаще смотрел в землю и кусал внутреннюю сторону щеки. — Боишься, — неопровержимым фактом озвучил Вася, изредка поглядывая на Феликса. — Дрожишь, как суслик. — А ты что, смельчак у нас? Думаешь, никого из них не встретим? Один вопрос — и мы уже на той балке! — Но это ведь ты согласился. Теперь уж ничего не поделать: надо идти до конца. Кравцов в ответ фыркнул. В одном из дворов он наконец осторожно раскрыл портфель и с удивлением обнаружил, что это были сводки новостей о продвижении на фронте от Совинформбюро. На некоторое время даже сам зачитался, однако Вася его поторопил, и Феликс наконец приклеил листовку к забору. Закончив это дело, он осознал, что не так страшен черт, как его малюют. После этого даже появились силы на новые подвиги, и они отправились в долгое путешествие по улицам Таганрога, чтобы наконец местные жители увидели всю правду и больше не верили немецкой газете, которая утверждала, будто ситуация на фронте плачевная. Ночью стало ещё холоднее. Дул несильный, но холодный ветер, а небо над ними разливалось древесно-угольным от отблеска снега. За это время, как Вася и сказал, они не встретили ни одного немца. К его радости, горожан тоже. Поэтому, когда на одной из улиц вдруг показался оставленный фашистский автомобиль, Феликс занервничал. — Они и тут живут?! — с возмущением поинтересовался он. — Всюду, куда могут добраться, — пожал плечами Вася. — Если надо забрать чей-то дом, человека выселят, и неважно, кто это — старики или дети. Ну а про евреев наших ты сам уже наслышан... — И после этого ты ещё обвиняешь мою семью в том, что мы не оставили своё жилье? — Всяко лучше бросить, чем на них батрачить. Феликс решил доказать свою решимость в ненависти к оккупантам и подошел к автомобилю. Выбить ногами фары было сложно, видя, какое хорошее стекло для них использовалось, поэтому Кравцов поступил иначе: он подобрал лежащий неподалеку камень и немедленно совершил преступление, из-за которого тут же бросился наутёк вместе с Васей. Он так и не услышал за спиной, вышел ли кто-то из дома, ведь внезапный импульс погнал его прочь как можно дальше, пока они с Васей не очутились на его улице. К этому времени легкие сводило в спазме, а голова наполнилась ватой. Что уж говорить — ноги стали непослушными, и хотелось лишь трепетать от избытка впечатлений. — Я надолго тебя не задержу. Ступай лучше домой. Вася собирался было уйти, но Феликс намеренно его остановил. — Ты мне секрет один раскрыть хотел. Думаешь, я забыл? Говори давай. — Я тайно городу помогаю. Больше ничего тебе не скажу: только если ты то же самое не провернешь. Зайди ко мне послезавтра, о времени договоримся. Гордеев быстрым шагом удалился. Феликс также не остался на улице и сразу зашёл в дом, по-прежнему пытаясь отдышаться. Его тут же окружили родственники, и бабушка Рая поспешила сопроводить его к столу, чтобы налить чаю. — Чего так поздно? Мы ведь волновались! — сказала мама. — Уже давно комендантский час, а ты прохлаждаешься неясно где! Как будешь объясняться? — Отстань от него, Наташа. Он совсем, наверное, устал, бедненький. Что же ты делал, раз так запыхался? — Бежал... — уклончиво ответил Феликс. Рядом с ними сидела молчаливая прабабушка, а из комнаты доносились голоса детей. Феликс и представить себе не мог, что поступил настолько беспечно, подставив под опасность всю свою семью, и ради чего? Ради того, чтобы заслужить доверие Васи? Задаром его доверие не сдалось, полученное такое ценой. Стоило немедленно отказаться от дальнейших попыток противостоять столь открыто против немецкой власти и найти иной способ помочь оппозиции. Он всё смотрел на бабуль, на мать и понимал, к чему могло привести такое безалаберное отношение. Ему хотелось попросить прощения, пристыженно опустить голову, раскаяться в содеянном, но горло будто сдавило цепью. Не мог и слова вымолвить, чтобы признаться — он и так достаточно натворил: сперва попытался напасть на немца, сейчас вдруг занялся советской агитацией. По голове за такое не погладят – её отсекут. Поэтому Феликс и молчал, поддерживая добродушную беседу с близкими. Кравцов не простит себе, если с ними что-то случится. Ночью Феликс снова не мог заснуть. Он внимал снегу за окном, вспоминая, как в детстве гулял с отцом и они играли в снежки. Ещё совсем недавно по этой дороге Феликс возвращался из школы, твердо уповая на то, что ему не придется в очередной раз помогать отцу с обработкой дерева. Или радуясь, когда бабули выходили вязать во двор, пересказывая друг другу все сплетни, которые слышали от соседей. Сейчас здесь мрачно, сыро и темно. Он не сможет даже выйти в эту темень: его тут же задержит полиция. Феликс много думал о несостоявшейся попытке убить немца. Сейчас его ненависть тщательно подавлялась колкостями Тани в сторону Вильгельма или его отсутствием в доме: не было нити, за которую можно было зацепиться. Однако скоро представал праздник — Новый год, и от этого его подавленная ненависть давала трещину. До оккупации семья всегда праздновала Новый год вместе: сейчас же не было ни отца, ни дома. И мысль о том, что надо было запасаться елью для чертового немца, приводила Феликса в такую ярость, что он еле мог сдержать порыв задеть фон Райтера. Кравцов тут же припомнил себе ту жажду убийства и в очередной раз разозлился, что не смог этого сделать. В кухне лишь тикали напольные часы: домашние спали, и Феликсу было радостно, что последствия оккупации не коснулись его семьи. Если бы вдруг кто-то оказался связан с евреями — их бы тоже увезли в тех грузовиках. Феликс облизнул пересохшие губы и стиснул кулаки. Спать хотелось безбожно, однако сна не было ни в одном глазу. Интересно, Таня выдумала про немца, что ему нехорошо спится? Ежели это так, то Феликс возрадуется всей душой. Вот такому человеку, как он, как раз и необходимо бодрствовать даже ночью. Пущай не спит: хуже будет. Может, это феликсова аура такая, что он дом наполняет злобой и непринятием к фашисту, а тот это без слов понимает. Так и уснул, устроив голову на столе. Иначе и не получалось.

* * *

Утром он проведал бригадира и попросил найти ему место, где можно срубить небольшую ель. Сказал, что немцы ему приказали. Нужно, чтобы ель добротная была, красивая. Колесниченко дал добро, но жалко ему было Феликса: угодить в такую ситуацию – и врагу не пожелаешь. Вооружившись всеми необходимыми инструментами, срубил хорошее дерево. Умел бы заговаривать – заговорил бы на что-нибудь нехорошее. А так отнёс как есть. Таня встретила его с овациями, радуясь, что теперь сможет нарядить ель. Кое-каких игрушек не хватало, поэтому Феликс сиюминутно отправился на базар, чтобы докупить недостающие. По пути его вниманием овладела небольшая ярмарка с немецким названием. Исследовать он не стал: уже по одной немецкой надписи различил, какого рода здесь праздник. Он равнодушно отвернулся и продолжил путь до привычного Центрального базара, где не сразу нашел ёлочные украшения — с начала войны этим вряд ли серьёзно занимались. Роза Ивановна продавала самодельные фигурки, и он знал её со времен, когда они сами наряжали ель. Он бросил взгляд в сторону блестящих шишек, снежинок, мотыльков, крошечных домиков, кукол-пеленашок — невообразимое количество ярких игрушек. Что же могло понравиться Тане? — Последние, Роза Иванна? — Да, дорогой. Что осталось, то и продаю. Печальное известие. Он вернулся к мыслям о Тане. Сентиментальной она явно не была. Честно говоря, Феликсу было безумно интересно, как она в целом воспитывала своих детей. Лучше обойтись без кукол. Животные? Нет, вряд ли, Танька сама говорила, что не терпит их присутствия в доме. По итогу взял самые что ни на есть обыкновенные — разукрашенные маленькие домики и ёлочный шар со снежинками. Большего придумать не смог: приобрел бы, например советский танк или дирижабль — Вильгельм с ума бы сошёл. За это время нанюхался еловых веток, которые продавал мальчишка с дедом неподалеку. От этого запаха уже кружилась голова, поэтому Кравцов ушёл. Канун уже близко, но размах Новый год не примет: сейчас только одна группа населения могла открыто праздновать. И снова та же картина вокруг: глаза в пол, темные одеяния, быстрые шаги — люди даже не хотят смотреть друг на друга. Рядом немец дал сильный подзатыльник проходящему мимо пионеру. Расхохотался, скотина, затем приложил сигару к зубам. Далее вразвалочку сидели военные и пили прямо из горла. Феликс прошел мимо, никак не отметившись. Взгляд на них и правда страшно поднимать. Вон, вдалеке, ещё люди. Они активно жестикулировали и явно о чём-то спорили. Кравцов замедлил шаг, и до него сарафанным радио донесся вчерашний инцидент: — Опять они навешали свои плакаты. Заставили вот убирать. И потребовали, чтобы этих подпольщиков разыскали. Феликс даже захотел улыбнуться. Видимо, история произвела фурор на немцев: давно пора, учитывая, что партизаны сделали в Ортскомендатуре ещё в ноябре. Наконец и дом его показался. Зайдя, он снова услышал хихиканье Тани, которое означало только одно: где-то рядом шастал Вильгельм и она ему подхалимничала. Кравцов остановился в гостиной, наконец замечая причину её веселья: она украшала ёлку, а Вильгельм стоял рядом, одобрительно улыбаясь. Афанасьева с горделивой уверенностью вешала немецкий флаг на ветви этой самой ели, и перед Феликсом вдруг пробежала немая сцена, где он вырывает вражескую ткань, топчет в ногах, затем набрасывается на Вильгельма и наконец завершает то, к чему готовился пару дней назад. На секунду он остановился, будучи не в силах поверить в эту сцену, в то, что Таня настолько ненавидит свою Родину. Затем, едва сдерживая злость, протянул ей бумажный пакет с характерным хмыканьем. За этим зрелищем наблюдал фон Райтер и, кажется, захотел что-то высказать. Кравцов не подал никаких признаков злобы или негодования и направился к выходу, чтобы отдышаться. Во дворе стояла лавка, смастеренная отцом — там Феликс и расположился. Кулаки чесались — вот бы он мог забить обоих! Желание с каждой секундой становилось всё навязчивее. И даже ярость, которую он сдерживал, снова пробудилась. Затем вдруг обмяк — не сможет он ничего сделать. Как Васька правильно заметил, он трус, и начатое дело до конца не доведет. За размышлениями не услышал, как хлопнула дверь и к нему спустился сам Вильгельм. Он встал рядом и принялся курить. Сперва Кравцов и не обратил на него внимания, но как понял, кто это, замер в безмолвном ожидании. — Ждёшь праздник? — спросил он с холодным равнодушием, переходя все грани уважительного обращения. — Не знаю. Наверное, — Феликс знал, что такой ответ мог вряд ли устроить фон Райтера, но придумывать небылицы и угождать ему не хотелось. — Зато честно. Только вот не порть праздник Татьяне Измаиловне своей миной, — сказал он, сделав глубокую затяжку. Он не бросил ни единого взгляда в его сторону, но холодную враждебность Феликс почувствовал моментально. — Трудно сдерживаться, — выплюнул он злобно и попытался встать, чтобы отправиться к Тане, но одного лишь властного «Сядь» хватило, чтобы Кравцов тут же опустился обратно. — Ты много себе позволяешь. Фон Райтер выпустил дым через нос, наблюдая за тем, куда его отправит ветер. — Думаешь, будто имеешь право вести себя подобным образом? Не слишком ли самоуверенно? Феликс угрюмо молчал, стиснув зубы. — Что ты, что Татьяна — всего лишь крепостные. Вы хоть оба понимаете, где оказались? — он издал смешок, стряхнул пепел с сигареты. — Ты даже не представляешь, в каком выгодном положении стоишь перед своими согражданами. Я ещё добрый. А что в других ситуациях бывает, когда разозлят кого не надо, – знаешь? Наконец он сел перед Феликсом на корточки. Никогда не видя до этого его лицо так близко, Феликс сосредоточенно стал исследовать его глаза — янтарные, яркие, точно жидкое золото. Не проронил ни слова, потеряв дар речи от увиденного. Вильгельм, впервые за всё время, удостоил его внимания. Однако, несмотря на его живые глаза, во всем его существе сквозила бездонная пустота. — Сдох бы давно уже за свою дерзость. Я лишь тебя всерьез не воспринимаю. Хочешь, начну? Кравцов помотал головой. — Вот и отлично. Усмири гордыню, ты здесь явно не хозяин положения. Фон Райтер поднялся, бросил сигарету в снег и отправился обратно к Тане. Феликс же к этому моменту осознал, как сильно у него затряслись колени. И не понял, то ли от страха, то ли от возмущения. Он еле сдерживался, чтобы не набить немцу морду. Жаль, теперь уж точно нельзя было. Феликс, переведя дух, вернулся в дом. Вильгельм снова стоял рядом с Таней, но в этот раз оказался спиной к выходу и Кравцов получил возможность для слежки. Неприятное чувство разгорелось в груди ярким пламенем. Чужим ему был не только дом, чужим ему стал целый город: улицы, дворы, всевозможные лавчонки и море. В конце концов, даже небо чужое — по нему теперь только вражеские самолёты летали. Феликс оперся локтем о дверь, погружаясь в свои мрачные мысли. Перетерпеть то, как они наряжали ель – дело нетрудное, гораздо труднее смотреть, как они по кускам перекраивали это пространство. Одним своим нахождением в доме Вильгельм создавал угрозу, пробуждал в Кравцове самые жестокие желания расправиться с ним. Иногда он засыпал под эти мысли, и спал особенно крепко. Видимо, жажда мести утомляла не хуже марш-броска. Таня наконец обернулась к нему, выспрашивая, красиво ли получилось. Феликс до смерти устал от них. — Очень хорошо, — улыбка вышла дежурной. Вместе с Таней на него взглянул и Вильгельм. Тебе уж, зараза, что надо? Кравцов продолжил работать во дворе, чтобы наконец избавиться от этой компании и уже вечером, прямо перед своим уходом вспомнил, что хотел завтра помочь Васе. Странно, что сразу об этом не вспомнил – должен был, судя по тому, как с ним серьезно поговорил немец ещё днем. Из этого разговора Феликс уяснил только последние фразы фон Райтера – он здесь не хозяин положения и больше им не будет. Что до всего остального – Кравцова нисколько не волновало, что о нём думал Вильгельм и какие привилегии он получал, работая на него. Схватив ватник с вешалки, он покинул дом как можно тише. Скоро Новый год, и Феликс верил, что проведет его с семьей, поэтому с этими мыслями направился домой. Это было единственным, что его утешало и давало силы выходить на работу к немцу. Сегодня его никто не встретил — все сидели по своим комнатам. Лишь когда он зашел в кухню, мама подняла на него обеспокоенный взгляд. Стараясь выглядеть невозмутимой, спросила, как прошел день. — Я так устал, мама... — прошептал он одними губами. Она редко его обнимала, но сейчас настал такой момент, когда эти объятия были ему необходимы, как никогда. — Я хочу работать на заводе, где сейчас Вася. Что угодно лучше, чем находиться там. Она поправила ему волосы, нежно провела ладонью. Феликс любил, когда она так делала, но сейчас должного успокоения её действия не принесли. Мама отстранилась, посмотрела прямо в глаза. — Что они в этот раз натворили? — Ель наряжали. Немецкими, черт возьми, флажками. Он со всей ярости вдруг пнул стул, и боль отдалась в пальцы ног. Отвратительное ощущение. — Слов нет, — только и смогла пробормотать мама, опуская взгляд к побитому им стулу. Феликс суматошно провел пальцами ото лба до затылка, хватаясь за волосы. Боль не спасала от навязчивых идей. — Что угодно бы сделал, лишь бы выкурить их из города... — Ты видел Васю? — попыталась сменить тему мама, и Кравцов без задней мысли на это клюнул. — Да, мы говорили с ним. Он сможет меня устроить. — Это же замечательная новость, — возрадовалась мама. — Можем отметить и Новый год, и твою будущую должность. Феликс, внезапно услышав за собой скрип половиц, обернулся и заметил в проеме Нинель. Он вытянулся стрункой, отчего она вздрогнула и забежала обратно в комнату. — И сколько она успела услышать? — выдыхая, спросил Феликс. — Без понятия. Мама вернулась к домашним делам, мгновенно забыв об их разговоре, а Феликс направился в комнату ребятни, чтобы поговорить об услышанном. Кравцов понимал, что младшая сестра частенько его подслушивала. Вопрос был в том, как много она уже знала для своих детских ушей. Она неотрывно читала книгу, сидя на кровати, а Илья делал уроки. — Маленькая проказница, что уже вынюхала? — Я только вышла, и ты сразу ко мне обернулся. Клянусь, что ничего не слышала! — как-то оживленно отозвалась она. Феликс ухмыльнулся. Постепенно гневные мысли отходили на второй план. — Да ну? Я вот Новый год праздную в доме немца. Не слишком-то хорошо, да? Илья тут же обернулся, пребывая в немом удивлении. — Да врёт он! — тут же обернулась Нинель к брату и отложила книгу. — Вот и попалась! — засмеялся Кравцов, пугая сестру потенциальной щекоткой. — Выкладывай, что знаешь. — Только, что ты на другую работу попадешь, — её ресницы задрожали, и она закрылась от него ближайшей игрушкой. — А что за работа? — тут же подключился Илья, поворачиваясь к спинке стула и укладывая на нее руки. — Какие неугомонные! Вечер Феликс провел в беседе с младшими, так и не рассказав про возможную работу, а оставшуюся ночь снова не мог заснуть. Мама оставила для него стакан молока с печеньем, потому что знала, что Кравцов часто ходил по ночам в кухню и бесцельно смотрел в окно. Он удобно уселся на стул, оперся о руку и стал слушать тиканье часов, ставшее в это время суток неустанным спутником. Завтра предстояло помочь Васе с расклеиванием листовок, и почему-то именно сейчас Феликс вспомнил, что бросил камень на месте преступления. Это осознание заставило его тело мгновенно покрыться колючим потом: найти его наверняка не составит труда, и он быстро предстанет перед судом. А после него только расстрел: помилования в багаже слов у немцев не существует. Именно поэтому сегодняшняя ночь не стала исключением: Кравцов снова нашел повод для переживаний.